Эдуард Сероусов
Размен

Пролог: Последняя запись

Снег за окном падал неправильно.

Артём Волков заметил это краем глаза – снежинки двигались слишком медленно, словно воздух загустел, превратился в желе. Оптическая иллюзия, конечно. Усталость. Сорок три часа без сна делают странные вещи с восприятием. Но где-то на границе сознания, там, где интуиция ещё не научилась врать, шевельнулась мысль: а что, если нет?

Он отвернулся от окна. Лаборатория тонула в сумраке – только экран монитора бросал синеватые блики на разбросанные бумаги, стаканы с остывшим кофе, образцы в пластиковых контейнерах. Обычный рабочий беспорядок. Обычная ночь в институте. Всё обычно, кроме того, что через несколько минут за ним придут.

Артём знал это с той же ясностью, с какой знал законы термодинамики. Не предчувствие – расчёт. Когда утром он отправил последний отчёт в архив, система зарегистрировала доступ с внешнего адреса. Кто-то читал его файлы в реальном времени. Кто-то, у кого были ключи от закрытых секторов сервера. Кто-то, кто понял, что Артём понял.

Двадцать лет. Двадцать лет он собирал осколки головоломки, которую никто не считал головоломкой. Изотопные аномалии в обменной материи – статистический шум, говорили коллеги. Случайные флуктуации, говорили рецензенты. Артефакты измерений, говорил Чен, когда Артём приносил ему данные. Виктор Чен, директор программы, человек с глазами, которые никогда не улыбались, даже когда улыбалось лицо.

Но это был не шум. Артём знал это теперь с абсолютной, ледяной уверенностью.

Это был язык.

Его пальцы легли на клавиатуру. Диктофон на столе уже записывал – красный огонёк пульсировал в темноте, как сердце умирающего прибора. Артём не доверял цифровым записям, не после того, как понял масштаб. Аналоговый диктофон, кассета, плёнка. Старые технологии. Труднее перехватить, труднее стереть.

– Запись номер… – он запнулся, потёр глаза. Какой номер? Сотый? Двухсотый? – Неважно. Последняя запись. Если ты слушаешь это, значит, меня уже нет.

Голос звучал хрипло, незнакомо. Чужой голос. Голос человека, который слишком долго разговаривал с тем, что не должно было отвечать.

– Рината, – он произнёс имя дочери как заклинание, как молитву. – Рината, я надеюсь, что ты никогда не услышишь эту запись. Надеюсь, что я ошибаюсь, что успею выбраться, что всё это окажется паранойей измученного ума. Но если нет… если нет, то тебе нужно знать.

Шаги.

Далеко, в конце коридора. Ритмичные, уверенные. Не охранник – тот шаркает, его Артём узнал бы по звуку. Не уборщица – те приходят в шесть утра. Сейчас три семнадцать. Мёртвое время, когда институт пуст, когда камеры переключаются на ночной режим с пониженным разрешением, когда никто не задаёт вопросов.

Артём говорил быстрее.

– Камни, Рината. Всё дело в камнях. Тридцать лет назад мы открыли хронообмен, и все думали, что это подарок. Закон сохранения массы для временных переходов – красиво, элегантно, работает. Отправляешь килограмм в прошлое, получаешь килограмм обратно. Мы думали, что это физика. Фундаментальное ограничение.

Он схватил один из контейнеров на столе. Внутри – серый камень, ничем не примечательный. Осадочная порода мелового периода, возраст шестьдесят шесть миллионов лет. Таких камней прошло через институт тысячи. Балласт. Случайная выборка из глубокого прошлого.

Только не случайная.

– Изотопные соотношения, – Артём говорил уже не для записи, а для себя, пытаясь удержать мысль, не дать ей рассыпаться от страха. – Углерод-12 к углероду-13. Кислород-16 к кислороду-18. В нормальных образцах – стандартное распределение, с поправкой на геологический возраст. Но в обменной материи… в ней паттерны. Не случайные отклонения. Повторяющиеся структуры. Я анализировал двенадцать тысяч образцов за последние восемь лет. Статистическая вероятность случайного совпадения – десять в минус сорок седьмой степени.

Шаги ближе. Третий этаж. Лестница скрипит – это старое здание, построенное ещё до климатических протоколов, когда бетон не умели делать умным.

– Кто-то кодирует информацию в изотопных соотношениях. Кто-то, кто существовал миллионы лет назад. Кто-то, кто знал, что мы придём. Что мы откроем обмен. Что мы начнём забирать материю из прошлого.

Артём поставил контейнер на стол, прижал ладонь к холодному пластику. Камень под крышкой – шестьдесят шесть миллионов лет. Старше динозавров. Старше цветковых растений. И в нём – послание.

– Я расшифровал часть. Только часть. Они… они называют себя «ждущими». Или это ближайший перевод, я не уверен. Язык не похож ни на что человеческое, это не фонемы, не символы – это соотношения. Пропорции. Математика, спрятанная в камнях.

Память подбросила картинку, яркую, болезненно-чёткую: кухня в старой квартире, солнечный луч на линолеуме, запах блинов. И маленькая девочка на коленях, четыре года, волосы собраны в неровный хвостик – Лена никогда не умела заплетать косы, это была его работа, и он любил эту работу, любил ощущение тонких прядей между пальцами, любил то, как Рината сидела смирно, хотя обычно не могла усидеть на месте и минуты.

– Папа, – её голос, тоненький, любопытный. – Это буквы?

Камень в его руке. Обычный серый камень с речного берега, круглый, отполированный водой. На поверхности – белые прожилки, похожие на случайный узор.

– Нет, малышка. Это просто камень.

– А почему ты на него смотришь так?

Так. Как он на него смотрел? Тогда он ещё не знал, ещё не понимал. Но уже чувствовал – что-то не так с камнями, которые приходят из прошлого. Что-то неуловимое, на грани восприятия.

– Потому что камни умеют хранить секреты, – сказал он тогда. – Каждый камень – это книга. Просто мы ещё не научились читать.

– Это письмо, папа? – Рината потянулась к камню, и он отдал, смотрел, как маленькие пальцы обхватывают серую поверхность. – Кто его написал?

– Не знаю, малышка. Может быть, никто. А может быть…

– Кто-то очень старый?

Он рассмеялся тогда, прижал дочь к себе, вдохнул запах детского шампуня и чего-то сладкого – конфета, украденная из вазочки, пока мама не видит.

– Да, – сказал он в мягкие волосы. – Кто-то очень, очень старый.

Он не знал тогда, насколько был прав. Двести пятьдесят два миллиона лет – это даже не старость. Это вечность, застывшая в ожидании.

Шаги на втором этаже. Артём вздрогнул, вернулся в настоящее – тёмная лаборатория, мигающий экран, красный огонёк диктофона.

– Я ответил им, – он говорил теперь шёпотом, хотя знал, что это бессмысленно. – Три месяца назад. Закодировал сообщение в изотопных соотношениях контрольного груза, отправил в ордовикский период. Простое сообщение: «Мы слышим. Мы здесь.» Думал… думал, что делаю правильно. Первый контакт. Историческое событие.

Он остановился, сглотнул. Горло пересохло, как будто он не пил неделю.

– Они ответили. Рината, они ответили через двенадцать часов. Двенадцать часов реального времени – и обменная материя из следующей партии содержала ответ. Не случайное совпадение. Не отложенное послание. Они знали, что я отправил сообщение. Они ждали. Четверть миллиарда лет – и они всё ещё ждут.

Контакт должен был стать его триумфом. Величайшее открытие в истории человечества – доказательство внеземного разума, или вне-временно́го, или… он до сих пор не знал правильного термина. Но вместо триумфа пришёл ужас, холодный, вползающий под кожу, когда он расшифровал ответ.

– Они хотят сделку, – голос сорвался, Артём закашлялся, потянулся к стакану с кофе, но тот был пуст уже много часов. – Не могу объяснить детали, не успею. Но суть… суть в том, что хронообмен – не случайность. Не открытие. Это приманка. Они создали его. Или создали условия, при которых мы должны были его открыть. Они ждали, пока мы дозреем. Пока не станем достаточно… подходящими.

Для чего подходящими – он так и не понял до конца. Обрывки информации, зашифрованные в изотопах, не складывались в полную картину. Что-то о «смене», о «переходе», о «цикле, который должен продолжиться». Что-то о цене, которую придётся заплатить. Что-то о существах, застывших в состоянии между бытием и небытием, ждущих освобождения.

Или замены.

– Чен знает, – Артём понизил голос ещё сильнее. – Он знает с самого начала. Двадцать лет назад, когда программа только запускалась, был первый контакт. Не со мной – с кем-то другим. Оператор Маркос, первый доброволец для человеческого обмена. Он пошёл – и вернулось что-то. Не он. Что-то в его теле, говорящее его голосом, но… другое.

Воспоминание, не его собственное – вычитанное из засекреченных протоколов, добытых с риском для карьеры и, как оказалось, для жизни. Маркос в карантине, смотрит в камеру мёртвыми глазами. Открывает рот. Говорит слова, которые не должен знать, на языке, которого не существовало до этого момента.

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать.»

– Они скрывают это. Чен, совет директоров, кто-то ещё выше. Двадцать лет они ведут переговоры с… с этим. Готовят что-то. Я не знаю что именно, но я видел файлы. Списки. Имена людей, разделённые на категории. Двести тысяч имён в одной категории. Остальные – в другой.

Остальные. Одиннадцать миллиардов «остальных».

Шаги на первом этаже. Коридор ведёт прямо к его лаборатории, других помещений здесь нет. Они идут к нему. Они знают, что он знает, и они не позволят ему рассказать.

Артём судорожно потянулся к клавиатуре. Пальцы дрожали – три ошибки, четыре, экран мигал красным, отвергая неверные команды. Сосредоточься. Ты учёный. Ты всю жизнь работал с данными. Не дай эмоциям сломать тебя сейчас.

– Я шифрую всё, что успел собрать. Рината, слушай внимательно. Код доступа: Андреевна – отчество твоей матери. Четырнадцать ноль девять – твой день рождения, год не нужен. И координаты: пятьдесят шесть ноль один пять три северной, девяносто два восемь девять три два восточной. Место, где я нашёл первый камень с паттерном. Где всё началось.

Файлы архивировались, один за другим. Чёрные прямоугольники на экране – гигабайты данных, двадцать лет работы, сжатые и зашифрованные алгоритмом, который он написал сам, не доверяя стандартным протоколам.

– Я отправляю копию на внешний сервер. Анонимный, офшорный, вне юрисдикции климатических конвенций. Пятнадцать лет оплачено вперёд – я всегда знал, что этот день может прийти. Не знал когда, но знал.

Он говорил и работал одновременно, руки двигались сами, мышечная память кодера, которым он был когда-то, до того как стал физиком, до того как камни начали разговаривать.

– Внешняя ссылка в твоём детском альбоме. Ты помнишь альбом? Красный, с нарисованным медведем на обложке. Ты рисовала в нём до семи лет, потом забросила. Он должен быть у мамы, в коробке на антресолях. На последней странице – координаты. Я вписал их давно, когда ещё не знал, зачем они мне понадобятся. Просто… просто чувствовал, что однажды понадобятся.

Интуиция. Или что-то большее. Артём уже не был уверен, где кончается его собственный разум и начинается влияние того, с чем он соприкоснулся.

Шаги остановились.

Тишина. Густая, плотная, как вата в ушах. Артём замер, пальцы над клавиатурой. Прислушался. Ничего – только гудение сервера в углу, тихий вой ветра за окном, стук собственного сердца, слишком громкий, слишком быстрый.

Может быть, показалось? Может быть, это действительно паранойя, накопленная за недели недосыпа, за месяцы погружения в данные, которые не должен был видеть ни один человек?

Звук.

Негромкий, металлический. Кто-то вставляет ключ-карту в замок.

Артём рванулся к диктофону, схватил его, прижал к губам.

– Рината, если ты слушаешь это – значит, меня уже нет. Значит, они добрались до меня раньше, чем я успел… неважно. Слушай.

Звук замка. Писк – карта принята. Электронный щелчок.

– Они предлагают сделку. Спасение от климатического коллапса – в обмен на что-то. Я не знаю на что, не до конца, но это связано со списками, с двумястами тысячами, с чем-то, что они называют «Янтарь». Не соглашайся. Не верь им. Не верь Чену. Не верь никому, кто будет говорить, что это единственный выход.

Дверь вздрогнула. Ещё один замок – механический, старый, Артём поставил его сам, не доверяя электронике.

– Я оставил тебе инструмент. В данных – протокол, который я разработал. Способ разорвать связь с… с тем, что ждёт по ту сторону. Это не оружие в обычном смысле. Это выбор. Возможность сказать «нет», даже когда все вокруг говорят «да».

Скрежет. Отмычка? Или что-то более грубое – монтировка, лом?

– Рината, я люблю тебя. Я любил тебя с первой секунды, когда увидел твоё лицо – красное, сморщенное, орущее, самое прекрасное лицо в мире. Я любил тебя, когда ты задавала тысячу вопросов в день и не давала мне работать. Я любил тебя, когда ты злилась на меня за то, что я слишком много времени провожу в лаборатории. Я любил тебя всегда, каждую секунду, даже когда не говорил об этом, даже когда забывал позвонить, даже когда…

Треск. Дерево поддаётся.

– Прости. Прости, что оставляю тебе этот выбор. Прости, что не смог защитить тебя от правды. Прости, что не успел…

Он остановился. Что ещё сказать? Всё важное уже сказано, а слова, которые хотелось произнести – те слова, что копились двадцать лет, – они не помещались в запись, не помещались в язык, не помещались в те секунды, которые остались.

– Я верю в тебя, – сказал он наконец. – Я всегда верил. Ты сильнее меня, Рината. Ты сильнее, чем думаешь. Помни это, когда станет тяжело.

Дверь распахнулась.

Артём успел выключить диктофон. Успел бросить его – не в ящик, слишком очевидно, а в щель между шкафом и стеной, куда он падал тысячу раз, роняя ручки и флешки. Успел повернуться к двери, встретить входящих лицом, как подобает человеку, который знал, что этот момент настанет.

Двое. Нет, трое – третий остался в коридоре, силуэт на фоне аварийного освещения. Лица первых двух он не видел – свет из-за спины, да и неважно. Они были инструментами, не людьми. У инструментов нет лиц.

– Доктор Волков, – голос из темноты, неопределённый, нейтральный. – Вы работали допоздна.

– Наука не знает выходных, – Артём услышал свой голос со стороны и удивился, как спокойно он звучит. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Страх никуда не делся, но отступил куда-то вглубь, за барьер профессиональной отрешённости, за которым он прятался всю жизнь.

– Мы заметили активность на вашем терминале. Необычную активность. Передача данных на внешние серверы нарушает протоколы безопасности.

– Я отправлял черновик статьи коллеге в Мюнхен. Совместный проект по термодинамике обмена.

Пауза. Они знали, что он лжёт. Он знал, что они знают. Ритуальный танец, бессмысленный и почему-то успокаивающий.

– Боюсь, нам придётся проверить ваши файлы, доктор. И задать несколько вопросов. Пройдёмте с нами.

Артём встал. Ноги держали – хорошо. Он бросил последний взгляд на лабораторию: заваленный стол, экран с недописанным отчётом, образцы в контейнерах. Двадцать лет жизни в одной комнате. Двадцать лет вопросов, на которые он наконец нашёл ответы.

Камень в контейнере – тот самый, шестьдесят шесть миллионов лет – как будто смотрел на него. Глупость, конечно. Камни не смотрят. Камни не думают. Камни не ждут.

Кроме тех, которые ждут.

– Доктор?

– Иду, – сказал Артём.

Он шагнул к двери. В голове – не страх, не сожаление, а странная, неуместная мысль: интересно, сохранила ли Лена тот альбом? Красный, с медведем. Рината рисовала в нём ракеты и инопланетян, потому что папа рассказывал истории о космосе перед сном. Инопланетяне были зелёные, с добрыми глазами. Ничего похожего на то, что ждало по ту сторону времени.

Дверь закрылась за ним.

Коридор тянулся в обе стороны – одинаково тёмный, одинаково пустой. Аварийное освещение бросало красные отблески на бетонные стены. Как в подводной лодке, подумал Артём. Или в утробе чего-то очень большого и очень голодного.

Его вели к лестнице. Вниз, не вверх – значит, не в административный корпус. Подвал. Технические помещения. Места, о которых не пишут в официальных отчётах.

На площадке между этажами Артём остановился. Один из сопровождающих толкнул его в спину – несильно, скорее напоминание, чем угроза.

– Подождите, – сказал Артём.

– Никаких остановок.

– Одну секунду. Пожалуйста.

Что-то в его голосе заставило их замереть. Может быть, спокойствие – нечеловеческое, неправильное спокойствие обречённого.

Артём посмотрел в окно на лестничной площадке. Снег. Всё тот же снег, падающий слишком медленно, слишком плавно, словно мир замедлился вокруг этого здания.

– Знаете, – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, – я никогда не верил в загробную жизнь. Казалось нелогичным. Термодинамика против: сознание – это паттерн, паттерн требует энергии, после смерти энергия рассеивается. Просто и ясно.

– Доктор, нам нужно идти.

– Но теперь я не уверен. – Артём прижал ладонь к холодному стеклу. – Если сознание – это паттерн, а паттерны можно кодировать… тогда что мешает сознанию существовать вне тела? Вне времени? Застыть в момент между двумя ударами сердца – и ждать?

Они переглянулись – он видел это боковым зрением. Сумасшедший учёный, бормочущий ерунду перед неизбежным. Пусть думают так. Пусть недооценивают.

– Они ждут, – сказал Артём. – Двести пятьдесят два миллиона лет. Это даже не терпение. Это что-то, для чего у нас нет слова. Что-то, что мы не способны понять, потому что наш разум не рассчитан на такие масштабы.

Рука на плече. Жёсткая, направляющая.

– Достаточно.

– Да, – согласился Артём. – Достаточно.

Он позволил вести себя вниз. Ступенька за ступенькой, этаж за этажом, глубже в бетонное брюхо здания. Мысли текли спокойно, отстранённо – не его мысли уже, а чьи-то наблюдения со стороны.

Рината справится. Она всегда была упрямой – в мать, не в него. Когда решала что-то – танк не остановит. Эта черта бесила его, когда она была подростком, когда спорила с ним о каждой мелочи, когда хлопала дверью и не разговаривала неделями. А теперь он благодарен. Теперь он надеется, что упрямства хватит. Что она не сломается под весом того, что ему пришлось на неё оставить.

Подвальный коридор. Тусклые лампы, влажные стены. Дверь – стальная, массивная, из тех, за которыми хранят важное.

Или прячут ненужное.

Его подвели к порогу. Один из сопровождающих открыл дверь – темнота внутри, густая, почти осязаемая.

– Входите, доктор.

Артём обернулся. Лица сопровождающих были неразличимы в полумраке – два силуэта, две функции.

– Передайте Чену, – сказал он. – Передайте ему, что сделка – не спасение. Передайте, что Янтарь – это не выход. Это ловушка, и он знает это, даже если не признаётся себе.

Молчание.

– Впрочем, – Артём улыбнулся, и сам удивился этой улыбке – горькой, но настоящей, – он не послушает. Никто не слушает, пока не станет слишком поздно. Это тоже часть паттерна.

Толчок в спину. Сильнее, чем раньше.

Артём шагнул через порог.

Темнота сомкнулась вокруг него – полная, абсолютная, без единого отблеска. Он слышал, как закрывается дверь за спиной, как щёлкает замок. Слышал своё дыхание, гулкое в пустом пространстве. Слышал, как бьётся сердце – медленнее, чем должно, словно время начало густеть, сворачиваться, застывать.

Как снег за окном.

Как камни, несущие послания через миллионы лет.

Как те, кто ждёт по ту сторону.

Последняя мысль – не о себе. О девочке с красным альбомом, рисующей зелёных инопланетян. О женщине, которой она станет, которая найдёт его записи, расшифрует код, столкнётся с тем, от чего он пытался её защитить.

«Прости, – подумал он. – Прости, что не успел».

И темнота поглотила всё.

Глава 1: Статистика

Кофе остыл четыре часа назад.

Рината знала это, не глядя на чашку – знала по тому, как изменился запах, как испарение перестало подниматься над тёмной поверхностью, как кофейное пятно на краю успело засохнуть и потрескаться. Мелкие детали. Периферийное зрение учёного, натренированное замечать изменения в системах. Полезный навык, когда работаешь с данными. Бесполезный, когда пытаешься жить.

Она потянулась к чашке, поднесла к губам – и поставила обратно, не сделав глотка. Холодный кофе отвратителен. Но встать, дойти до кофемашины в конце коридора, дождаться, пока она прогреется, пока нальёт новую порцию – это семь минут. Семь минут, которые можно потратить на ещё одну проверку, ещё один прогон алгоритма, ещё одну попытку увидеть то, чего, возможно, нет.

На экране перед ней плясали цифры. Тысячи строк данных, спрессованных в графики, диаграммы рассеяния, гистограммы распределения. Тридцать лет хронообмена – каждая операция задокументирована, каждый грамм материи взвешен, каждый изотопный состав проанализирован. Терабайты информации, доступные любому сотруднику с допуском третьего уровня.

Никто не смотрел на них так, как смотрела она.

– Ну давай, – пробормотала Рината, обращаясь к экрану. – Покажи мне что-нибудь.

Экран, разумеется, не ответил. Но она давно привыкла разговаривать с неодушевлёнными предметами – с компьютерами, с образцами, с фотографией отца на углу стола. Фотография была старая, ещё доцифровая, напечатанная на бумаге, которая пожелтела и потрескалась в правом верхнем углу. Трещина шла наискось через небо за спиной отца, делая его похожим на человека, стоящего перед расколотым миром.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет с той ночи, когда он не вернулся из лаборатории. Официальная версия – сердечный приступ. Тело нашли утром, в подвальном помещении, куда он якобы спустился проверить оборудование. Никаких следов насилия. Никаких подозрительных обстоятельств. Просто сердце остановилось, как останавливаются сердца у мужчин за пятьдесят, которые слишком много работают и слишком мало спят.

Рината не верила в это ни секунды.

Она откинулась на спинку кресла, потёрла глаза. Веки горели – сухость, раздражение, слишком много часов перед монитором. Сколько сейчас? Она скосила взгляд на часы в углу экрана.

3:14.

Середина ночи. Институт пуст, если не считать охранников на первом этаже и пары аспирантов в серверной, которые, по слухам, устроили там нелегальную майнинговую ферму. Идеальное время для работы. Никто не заглядывает, не спрашивает, чем она занимается, не смотрит с тем особенным выражением – смесь жалости и неловкости, – которое она научилась читать на лицах коллег.

«Бедная Волкова. Всё ещё ищет призраков отца в данных. Печально, когда талантливый учёный тратит карьеру на фантазии».

Она слышала это. Не прямо – никто не говорил ей в лицо, – но коридоры института имели свойство нести шёпот дальше, чем хотелось бы шепчущим. И каждый раз, слыша такое, она чувствовала странную смесь злости и чего-то похожего на благодарность. Злости – потому что они не понимали. Благодарности – потому что их скептицизм заставлял её работать усерднее, проверять тщательнее, сомневаться в каждом выводе.

Если она когда-нибудь найдёт то, что ищет, – это будет неопровержимо.

Если.

Рината вернулась к экрану. Текущий анализ – сравнение изотопных соотношений в образцах обменной материи за последние пять лет. Стандартная процедура: углерод-12 к углероду-13, кислород-16 к кислороду-18, азот-14 к азоту-15. В нормальных геологических образцах эти соотношения предсказуемы, определяются возрастом породы, условиями формирования, биогеохимическими циклами. Учебник, первый курс, ничего интересного.

Но обменная материя не была нормальной. Она приходила из прошлого – из мелового периода, из юрского, из триаса. Шестьдесят шесть миллионов лет. Сто пятьдесят. Двести пятьдесят. Временны́е глубины, в которых человеческий разум терялся, как терялся в масштабах вселенной.

И в этой материи Рината видела странности.

Не аномалии – аномалии были бы очевидны, их бы заметили давно. Это было тоньше. Микроотклонения, на грани погрешности измерений. Соотношение углерода-13 чуть выше нормы в одном образце, чуть ниже в другом. Разброс, который любой статистик списал бы на шум.

Но Рината не была просто статистиком. Она была дочерью Артёма Волкова, и она помнила его слова, сказанные задолго до той последней ночи: «Шум – это музыка, которую мы ещё не научились слышать».

Она прогнала данные через новый фильтр – собственный алгоритм, написанный за три бессонных ночи. Фильтр искал не отклонения от нормы, а закономерности в отклонениях. Паттерны второго порядка, как она их называла.

Результат появился на экране. Рината смотрела на него, и что-то холодное шевельнулось у неё в груди.

Там был паттерн.

Слабый, едва различимый, как отпечаток пальца на запотевшем стекле. Но он был. Соотношения углерода в образцах не просто отклонялись от нормы – они отклонялись систематически. Высокое значение, низкое, низкое, высокое, высокое, среднее. Последовательность, которая повторялась.

«Нет», – подумала она. – «Это артефакт. Погрешность измерений. Калибровка масс-спектрометра».

Она запустила проверку. Исключила образцы, взятые на одном приборе. Паттерн сохранился.

«Ладно. Тогда систематическая ошибка в протоколе отбора».

Исключила образцы из одной лаборатории. Паттерн сохранился.

«Контаминация. Современный углерод попадает в образцы при хранении».

Перестроила анализ, учитывая только образцы, запечатанные в инертной атмосфере. Паттерн сохранился.

Рината откинулась назад, почувствовала, как кресло качнулось под её весом. Сердце билось быстрее, чем следовало. Это не значит ничего, сказала она себе. Ты находила паттерны раньше. И каждый раз они оказывались ничем – случайными совпадениями, ошибками в коде, желаемым, которое ты приняла за действительное.

Но каждый раз паттерны разрушались при проверке. Этот – держался.

Она встала, прошлась по лаборатории. Ноги затекли от многочасового сидения, и первые шаги были неуверенными, как у старухи. Сорок четыре года – не старость, но и не молодость. Тело напоминало о себе всё чаще: болью в пояснице после долгих смен, туманом в голове после бессонных ночей, морщинами в зеркале, которых вчера ещё не было.

Лаборатория была маленькой – шесть на четыре метра, бывшая подсобка, переоборудованная в рабочее пространство после того, как Ринату тихо выжили из основного крыла. Официально – «оптимизация площадей». Неофициально – никто не хотел сидеть рядом с женщиной, которая задавала неудобные вопросы о смерти своего отца.

Стены были заставлены стеллажами с образцами – сотни контейнеров, пронумерованных и каталогизированных. Камни из глубокого прошлого, каждый – фрагмент мира, который больше не существует. Рината провела пальцем по ближайшему контейнеру, и пластик холодно откликнулся на прикосновение.

– Что вы мне рассказываете? – спросила она вслух.

Контейнеры молчали. Камни внутри лежали неподвижно, храня секреты, которые могли быть просто геологией, а могли быть чем-то совсем иным.

Она вернулась к компьютеру. Паттерн всё ещё светился на экране – последовательность отклонений, слишком регулярная для хаоса, слишком сложная для случайности.

Высокое. Низкое. Низкое. Высокое. Высокое. Среднее.

Что-то в этом ритме казалось знакомым. Не данные – ритм. Как будто она слышала его раньше, в другом контексте, в другой жизни.

Рината достала из ящика стола блокнот – бумажный, старомодный, доставшийся от отца. Он всегда говорил, что настоящие мысли рождаются на бумаге, а не на экране. Она не верила в это, но блокнот хранила, и иногда использовала, когда мозг отказывался думать стандартными путями.

Записала последовательность. Высокое обозначила как 1, низкое как 0, среднее как X.

1-0-0-1-1-X.

Ничего. Бессмысленный набор символов.

Она попробовала иначе. Если это код, то какой? Двоичный? Тогда X – ошибка, или разделитель. Троичный? Тогда X – третье состояние, и последовательность становится длиннее.

Минуты складывались в десятки минут. Рината пробовала разные подходы – частотный анализ, поиск повторяющихся фрагментов, сравнение с известными кодами. Ничего не работало. Паттерн существовал, но не читался.

Может, это не код вовсе. Может, это просто паттерн – геологический, климатический, связанный с какими-то древними циклами, о которых современная наука ничего не знает. Такое бывает. Вселенная полна закономерностей, которые не имеют значения.

Но если так, почему паттерн проявляется только в обменной материи? Почему его нет в обычных геологических образцах того же возраста?

Рината открыла новое окно, загрузила контрольную выборку – породы из музейных коллекций, датированные тем же периодом, что и обменные образцы. Прогнала через свой алгоритм.

Чисто. Никакого паттерна. Стандартное распределение с нормальным шумом.

Она закрыла глаза, чувствуя, как пульсирует кровь в висках. Это не случайность. Не может быть случайностью. Паттерн есть только в материи, прошедшей через хронообмен. Только в камнях, которые кто-то отправил из прошлого в обмен на нашу материю.

Кто-то.

Рината знала, что должна быть осторожна с этой мыслью. Знала, как легко скатиться в конспирологию, в паранойю, в ту территорию, где обитали люди с плакатами про инопланетян и правительственные заговоры. Она была учёным. Учёные не делают выводов на основании одного паттерна, каким бы красивым он ни был.

Но она была ещё и дочерью человека, который погиб, возможно, потому что увидел слишком много.

Фотография на столе смотрела на неё. Отец улыбался – тёплой, чуть рассеянной улыбкой человека, чьи мысли всегда были наполовину где-то ещё. В другом времени. В другом масштабе. Там, где камни разговаривали, и кто-то слушал.

– Ты знал, да? – спросила Рината фотографию. – Ты это видел задолго до меня. Потому они и…

Она не закончила. Не смогла. Даже после пятнадцати лет слова застревали в горле.

Вместо этого она вернулась к данным. Если паттерн реален, он должен проявляться не только в углероде. Она загрузила данные по кислороду, прогнала через алгоритм.

Паттерн.

Другой – другая последовательность, другой ритм. Но тоже паттерн. Тоже слишком регулярный, чтобы быть случайностью.

Азот.

Паттерн.

Рината смотрела на экран, и мир вокруг неё медленно сдвигался. Не физически – ощущение было глубже, фундаментальнее. Как будто реальность, которую она знала сорок четыре года, оказалась декорацией, а за ней открывалось что-то совсем иное.

Три паттерна. Три разных последовательности в трёх разных изотопных соотношениях. Три голоса, говорящих одновременно, но не в унисон.

Или три слоя одного сообщения.

Она открыла новый файл, начала записывать. Руки дрожали – не от страха, от адреналина. От того особенного ощущения, которое приходит, когда подбираешься к чему-то важному. Она чувствовала это раньше, в аспирантуре, когда впервые увидела закономерность в хаотических данных и поняла, что видит нечто настоящее. Тогда это привело к первой публикации, к первому признанию, к карьере, которая потом сложилась так странно.

Сейчас это могло привести куда угодно.

Рината попыталась совместить три паттерна. Если углерод – это одно измерение, кислород – второе, азот – третье, тогда каждый образец можно представить как точку в трёхмерном пространстве. Координаты: отклонение по углероду, отклонение по кислороду, отклонение по азоту.

Она построила график. Точки рассыпались по экрану – хаотично на первый взгляд. Но когда она повернула модель, посмотрела под другим углом…

Спираль.

Точки выстраивались в спираль, уходящую вглубь экрана. Не идеальную – с выбросами, с отклонениями, с шумом, – но узнаваемую. Геликоид. Структура, которую знал каждый биолог, каждый химик.

Форма ДНК.

«Это бред», – подумала Рината. – «Абсолютный бред. Ты видишь то, что хочешь видеть. Confirmation bias. Учебник по когнитивным искажениям, глава третья».

Но она не могла отвести глаз.

Камни из глубокого прошлого несли в себе структуру, напоминающую основу жизни. Код, записанный в изотопных соотношениях – не в атомах, не в молекулах, а в пропорциях между ними. Информация, закодированная на уровне, который человеческая наука только начинала понимать.

И эта информация поступала только через хронообмен. Только через систему, которую человечество считало своим достижением, своим открытием, своим инструментом.

Что, если это не их инструмент?

Рината встала, отошла от компьютера. Ей нужно было двигаться, нужно было физическое действие, чтобы справиться с тем, что творилось в голове. Она начала ходить по лаборатории – четыре шага в одну сторону, поворот, четыре шага обратно. Как зверь в клетке. Как заключённый перед казнью.

Нет. Это слишком. Она слишком быстро прыгает к выводам. Нужно проверить. Нужно убедиться, что это не артефакт программы, не ошибка в данных, не галлюцинация истощённого мозга.

Она вернулась к компьютеру. Открыла исходный код алгоритма, прошла его строчка за строчкой. Никаких очевидных ошибок. Загрузила сырые данные, проверила формат. Всё в порядке. Перезапустила анализ с другими параметрами.

Спираль осталась.

Попробовала другой метод визуализации. Спираль осталась.

Исключила половину образцов случайным образом. Спираль стала менее чёткой, но сохранила форму.

Рината сидела перед экраном, и мир, который она знала, рушился тихо, без грохота, как песочный замок под первой волной прилива.

Кто-то разговаривал с ними.

Кто-то – или что-то – существующее в глубоком прошлом, использовал хронообмен как канал связи. Отправлял материю с закодированными сообщениями, зная, что люди будут её анализировать. Ждал, пока кто-нибудь достаточно внимательный, достаточно упрямый, достаточно одержимый посмотрит на данные под правильным углом.

Ждал её.

«Нет», – оборвала себя Рината. – «Не тебя. Любого, кто увидит. Ты не особенная. Ты просто первая, кто заметил».

Или не первая.

Отец.

Она снова посмотрела на фотографию. Отец смотрел в объектив, но его глаза – теперь она видела это – смотрели сквозь, куда-то дальше. Как будто даже тогда, много лет назад, он уже знал, что стоит на пороге чего-то огромного.

– Ты видел это раньше, – сказала Рината вслух. – И они… они узнали, что ты видишь. Поэтому…

Поэтому сердечный приступ. Поэтому тело в подвале. Поэтому пятнадцать лет молчания и косых взглядов, и шёпота в коридорах про «бедную Волкову с её одержимостью».

Она должна быть осторожна.

Мысль пришла холодно, практично, голосом разума, который не участвовал в эйфории открытия. Если отец погиб из-за того, что увидел слишком много, значит, есть кто-то, кому не нравятся такие открытия. Кто-то внутри системы, с доступом и властью, с готовностью убивать.

Рината медленно повернула голову, осмотрела лабораторию. Камеры? Она знала о двух – у входа и в углу потолка. Стандартное наблюдение, запись хранится трое суток, потом перезаписывается. Достаточно времени, чтобы кто-то мог увидеть, чем она занимается.

Но сейчас три часа ночи. Кто смотрит записи в три часа ночи?

Тот, кто ждёт, ответил внутренний голос. Тот, кто следит за тобой уже давно, с тех пор как ты начала задавать вопросы. Тот, кто дал тебе эту лабораторию в отдалённом крыле не из вежливости, а чтобы держать в поле зрения.

Паранойя. Или разумная осторожность?

Рината сделала глубокий вдох. Нужно было успокоиться. Нужно было думать ясно.

Она не могла отменить то, что уже сделала – анализ запущен, данные обработаны, записи сохранены. Если кто-то следит за её активностью, он уже знает. Но она могла контролировать следующие шаги.

Первое: копия данных. Она вставила в порт старую флешку – такую же старомодную, как отцовский блокнот. Никаких облачных хранилищ, никаких сетевых дисков. Физический носитель, который можно спрятать, унести, уничтожить при необходимости.

Второе: официальная легенда. Она закрыла окно с анализом, открыла другой проект – рутинную работу по калибровке масс-спектрометра. Теперь, если кто-то посмотрит на её экран, он увидит скучные технические данные. Настоящие файлы – в скрытой папке, защищённой паролем, который она никогда не записывала и никому не говорила.

Третье: связи. Ей нужен был кто-то, кому она могла доверять. Кто-то вне институтской системы, или достаточно далеко от центра, чтобы не быть частью… чего? Заговора? Слово звучало нелепо даже в её голове.

Но нелепость не означала неправду.

Рината сохранила данные на флешку, спрятала её в карман. Потянулась к чашке с кофе – и остановилась, глядя на часы в углу экрана.

3:47.

Она нахмурилась. Когда она последний раз смотрела, было 3:14. С тех пор прошло… сколько? Она пыталась восстановить последовательность действий: записала последовательность, попробовала расшифровать, загрузила другие изотопы, построила трёхмерную модель, ходила по лаборатории, проверяла код…

Минут пятнадцать? Может, двадцать?

Но часы показывали 3:47. Тридцать три минуты.

Рината почувствовала холодок между лопаток. Такое случалось раньше – время иногда странно текло, когда она погружалась в работу. Потоковое состояние, так это называется. Нормальное явление для людей, занятых интеллектуальным трудом.

Но это было… другое. Она помнила каждое действие. Помнила, сколько времени оно заняло. И эти воспоминания не сходились с часами.

Может, часы сбились? Она потянулась к телефону – ещё одни часы, независимый источник. Экран осветился.

3:47.

Совпадает.

Рината убрала телефон. Руки слегка дрожали – теперь уже не от адреналина.

Это усталость, сказала она себе. Сорок три часа без сна. Мозг начинает давать сбои, это нормально. Ты просто не заметила, как прошло время. Бывает.

Но в глубине, там, где интуиция говорила голосом, который она научилась слушать, шевелилась другая мысль. Холодная, неуютная, неотвязная.

Что, если это связано?

Паттерн в данных. Потерянное время. Что, если изучение этих закономерностей – не безопасное занятие? Что, если кто-то, или что-то, замечает, когда на него смотрят? И оставляет следы – не в данных, а в самом наблюдателе?

Рината тряхнула головой. Бред. Мистика. Она учёный, а не эзотерик. Есть данные, есть анализ, есть выводы. Всё остальное – шум.

Но отец тоже был учёным.

И отец погиб.

Она выключила монитор. Лаборатория погрузилась в темноту, только зелёные огоньки приборов мерцали в углах, как глаза притаившихся животных. Рината сидела неподвижно, давая глазам привыкнуть, давая себе время переварить то, что произошло.

Паттерн реален. Это она знала теперь с уверенностью. Три изотопных соотношения, три независимых сигнала, складывающихся в структуру. Не случайность, не ошибка – информация.

Кто-то разговаривает с нами через камни из прошлого.

И этот кто-то очень, очень терпелив.

Рината встала, пошла к выходу. В коридоре было темно, только аварийное освещение бросало красноватые блики на стены. Её шаги гулко отдавались в пустоте – институт ночью казался мёртвым, как здание, из которого ушла жизнь.

Или как здание, которое притворяется мёртвым, пока кто-то смотрит.

Она шла к выходу, и мысли текли сами собой, выстраиваясь в цепочки, которые ей не нравились. Если паттерн реален, его видели и другие. Отец – почти наверняка. Кто ещё? Сколько людей заметили странности в данных и промолчали, потому что не хотели выглядеть безумцами? Сколько заметили и рассказали – и что с ними стало?

Она должна была проверить. Найти записи отца, если они сохранились. Найти людей, которые работали с ним до той ночи. Найти следы других, кто мог видеть то же самое.

Но осторожно. Тихо. Не привлекая внимания.

Лифт был пуст. Рината нажала кнопку первого этажа и прислонилась к стене, чувствуя, как усталость наваливается всем весом. Сорок три часа без сна. Нужно было поехать домой, лечь, дать мозгу отдых. Утром всё будет выглядеть иначе – может быть, яснее, может быть, безумнее.

Двери лифта открылись. Холл первого этажа, стеклянные стены, охранник за стойкой. Рината кивнула ему, он кивнул в ответ – скучающий взгляд человека, который провёл слишком много ночей в пустом здании.

Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо – январь, минус двенадцать, снег под ногами скрипел как пенопласт. Небо было затянуто облаками, ни звёзд, ни луны, только отблески городских огней на низких тучах.

Рината остановилась, сделала глубокий вдох. Морозный воздух обжёг лёгкие, и это было хорошо – физическое ощущение, якорь в реальности.

Она не сошла с ума. Данные реальны, паттерн реален, вопросы, которые он поднимает – реальны тоже. Завтра она продолжит, будет копать глубже, осторожнее, умнее. Найдёт ответы.

Или вопросы найдут её.

Она шла к парковке, где ждала старая машина – ещё одно наследство отца, которое она не смогла продать. Шла и думала о камнях, которые разговаривают, о времени, которое течёт неправильно, о спирали на экране, похожей на ДНК.

О ком-то, кто ждёт ответа двести пятьдесят два миллиона лет.

И не знала, что в тёмной лаборатории, в скрытой папке, защищённой паролем, который она никому не говорила, данные продолжали меняться. Медленно, почти незаметно – один бит здесь, один там. Как будто кто-то отвечал на её вопросы.

Как будто кто-то наконец дождался.

Глава 2: Сара

Кафетерий в десять утра был почти пуст – только двое аспирантов в дальнем углу, уткнувшихся в планшеты, и пожилая женщина из бухгалтерии, меланхолично помешивающая чай у окна. Рината выбрала столик в противоположном конце зала, спиной к стене, лицом к входу. Паранойя? Возможно. Но после вчерашней ночи паранойя казалась разумной стратегией выживания.

Она спала четыре часа – провалилась в сон, едва добравшись до квартиры, и проснулась с ощущением, что мир изменился, пока её не было. Ощущение не прошло за утренним душем, не прошло по дороге в институт, не прошло сейчас, когда она сидела с чашкой кофе – горячего на этот раз – и ждала.

Флешка лежала в кармане, твёрдая и угловатая, напоминая о себе при каждом движении.

Сара Ким появилась ровно в 10:15 – как и договаривались. Невысокая, коротко стриженная, в своём вечном сером свитере, который, кажется, не снимала с первого курса аспирантуры. Она шла быстро, целеустремлённо, как человек, у которого слишком много дел и слишком мало времени.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала она вместо приветствия, садясь напротив.

– Спасибо. Ты тоже рада меня видеть.

Сара хмыкнула, потянулась к кофейнику на столе, налила себе чашку. Её движения были экономными, точными – ни одного лишнего жеста. Восемь лет знакомства, и Рината до сих пор не видела, чтобы Сара делала что-то просто так.

– Твоё сообщение было странным, – сказала Сара, отпивая кофе. – «Нужно поговорить. Не по телефону. Важно». Что случилось? Кто-то умер?

– Пока нет.

Сара подняла бровь. Одну. Это тоже было её фирменным жестом – способность выражать целую гамму эмоций движением одной брови.

– Пока?

Рината оглянулась. Аспиранты не обращали на них внимания, бухгалтерша ушла. Они были одни.

– Я нашла кое-что. В данных. Мне нужно, чтобы ты посмотрела.

– В данных, – повторила Сара. Не вопрос, констатация. – Ты работаешь с данными пятнадцать лет. Что такого особенного могло быть на этот раз?

Вопрос был справедливым. Рината знала свою репутацию – женщина, которая видит паттерны там, где их нет. Женщина, которая ищет заговоры в статистическом шуме. Половина института считала её одержимой, вторая половина – безвредной чудачкой.

Сара не относилась ни к первой, ни ко второй группе. Сара была из тех редких людей, которые оценивали факты, а не репутации.

– Посмотри сама, – сказала Рината. – Потом скажешь, что думаешь.

Она достала флешку, положила на стол между ними. Сара смотрела на неё несколько секунд, не прикасаясь.

– Почему не в сети? Почему физический носитель?

– Потому что я не хочу, чтобы это видел кто-то ещё. Пока.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Да.

Сара взяла флешку, повертела в пальцах. Её лицо не выражало ничего – профессиональная маска учёного, привыкшего не делать выводов до анализа данных.

– Ладно, – сказала она наконец. – Пойдём в мою лабораторию. Там спокойнее.

Лаборатория Сары располагалась двумя этажами выше – просторное помещение с окнами на север, заставленное оборудованием, которое Рината узнавала лишь частично. Сара занималась геохронологией – датированием образцов методами, о которых большинство людей никогда не слышали. Её работа была технической, точной, лишённой романтики. Идеальное прикрытие для того, кто хочет спрятать что-то важное.

Или идеальная позиция для того, кто хочет это найти.

Сара закрыла дверь, щёлкнула замком. Повернулась к Ринате.

– Итак. Покажи мне, что стоило ранней встречи и параноидальных предосторожностей.

Рината подошла к рабочей станции, вставила флешку. Экран ожил, засветился синим.

– Я анализировала изотопные соотношения в обменной материи, – начала она, открывая файлы. – Стандартная работа, ничего необычного. Но я применила новый фильтр – свой собственный, не из стандартного пакета.

– Какой именно?

– Поиск паттернов второго порядка. Не отклонения от нормы, а закономерности в отклонениях.

Сара подвинула кресло, села рядом. На экране разворачивались графики – те самые, которые Рината видела ночью.

– Это углерод-13, – сказала Рината, указывая на первую диаграмму. – Соотношение с углеродом-12 в образцах за последние пять лет. Видишь последовательность отклонений?

Сара смотрела молча. Её глаза двигались по экрану – слева направо, сверху вниз, как при чтении.

– Вижу, – сказала она наконец. – Регулярность. Но это может быть…

– Артефакт измерений? Проверила. Исключила образцы с одного прибора – паттерн сохраняется.

– Систематическая ошибка протокола?

– Проверила. Разные лаборатории, разные операторы – паттерн сохраняется.

– Контаминация?

– Только образцы в инертной атмосфере. Паттерн сохраняется.

Сара откинулась на спинку кресла. Её бровь снова поползла вверх.

– Продолжай.

Рината открыла следующий файл. Кислород. Азот. Три графика рядом, три разных последовательности.

– Три изотопных соотношения. Три независимых паттерна. И вот что получается, если совместить их в трёхмерной модели.

Она запустила визуализацию. Точки на экране закружились, выстраиваясь в структуру.

Спираль.

Сара подалась вперёд. Её лицо по-прежнему не выражало эмоций, но что-то изменилось в глазах – внимание обострилось, как у хищника, заметившего движение.

– Это… – она осеклась.

– Да.

– Геликоид. Двойная спираль.

– Да.

– Как ДНК.

– Да.

Молчание. Сара смотрела на экран, и Рината видела, как работает её разум – проверяет, анализирует, ищет объяснения. Сара была из тех учёных, которые не принимают ничего на веру. Скепсис был её профессиональным инструментом, заточенным годами практики.

– Покажи код, – сказала она наконец.

Рината открыла исходники алгоритма. Сара читала молча, её губы чуть шевелились – старая привычка, о которой она, кажется, не знала.

– Нет очевидных ошибок, – признала она через несколько минут. – Но я хочу прогнать данные сама. Своими инструментами.

– Пожалуйста.

Сара скопировала файлы, закрыла окно Ринаты, открыла собственное программное обеспечение. Пальцы забегали по клавиатуре – быстро, уверенно. Она была в своей стихии.

Рината ждала. Это было труднее всего – ждать, пока кто-то другой проверяет твою работу. Труднее, чем сами ночи над данными, труднее, чем сомнения и страх. Но это было необходимо. Одно дело – видеть паттерн самой. Другое – получить независимое подтверждение от человека, который не заинтересован в результате.

Минуты складывались в четверть часа. Сара молчала, только клавиши щёлкали под её пальцами, да изредка она хмурилась, глядя на экран. Один раз что-то пробормотала себе под нос – Рината не расслышала, но тон был скорее удивлённым, чем скептическим.

Наконец Сара остановилась. Откинулась на спинку кресла, сложила руки на груди.

– Ну? – спросила Рината, не выдержав.

– Паттерн реален.

Три слова. Рината почувствовала, как что-то внутри неё расслабляется – напряжение, которое она держала с прошлой ночи.

– Ты уверена?

– Я прогнала через три разных метода анализа. Результаты согласуются. Вероятность случайного совпадения… – Сара помолчала, – ниже, чем вероятность того, что я выиграю в лотерею, будучи ударенной молнией во время падения метеорита.

– Это…

– Это статистически невозможно, Рината. Паттерн реален.

Рината закрыла глаза. Реален. Она знала это и раньше, но услышать от Сары – от человека, который сомневался во всём, включая собственные результаты – это было другое. Это было подтверждение.

И это было страшно.

– Есть вопрос, – сказала Сара. Её голос изменился – стал жёстче, напряжённее. – Почему паттерн только в обменной материи?

– Я проверяла контрольные образцы…

– Я тоже. Музейные коллекции того же возраста – чисто. Никакого паттерна. Только материя, прошедшая через хронообмен.

Рината кивнула. Это был центральный вопрос, вокруг которого всё вращалось.

– У меня есть теория, – сказала она осторожно. – Но она… она звучит безумно.

– Я только что смотрела на двойную спираль в изотопных данных. Думаю, планка безумия сегодня довольно высоко.

Рината помолчала, собираясь с мыслями. Как сформулировать то, что вертелось в голове всю ночь? Как сказать вслух слова, которые меняли всё?

– Хронообмен работает на принципе баланса массы, – начала она. – Мы отправляем что-то в прошлое, получаем что-то обратно. Это казалось нам… случайным. Материя из точки обмена, что подвернётся. Камни, почва, органика.

– Это официальная позиция, да.

– Но что, если это не случайно? Что, если кто-то на той стороне… выбирает, что отправить?

Сара не ответила. Её лицо застыло – маска, за которой шла интенсивная работа мысли.

– Ты говоришь о разумном отправителе, – сказала она наконец. Не вопрос.

– Я говорю о паттерне, который выглядит как закодированная информация. Информация предполагает отправителя.

– Это огромный скачок, Рината. От статистической аномалии до… чего? Контакта?

– Я знаю.

– Первый контакт с внеземным разумом – это не мелочь. Это не что-то, о чём сообщают коллеге за чашкой кофе.

– Я знаю.

– И ты уверена, что хочешь идти по этому пути?

Рината посмотрела ей в глаза. Сара смотрела в ответ – без осуждения, без насмешки. Просто ждала ответа.

– Мой отец работал над чем-то похожим, – сказала Рината. Слова выходили труднее, чем она ожидала. – Перед смертью. Я нашла заметки в его старых файлах, обрывки, ничего конкретного. Но он видел что-то в данных. Что-то, что его напугало.

– И ты думаешь, что его смерть…

– Я не знаю, что думать. Официально – сердечный приступ. Но он был здоров, регулярно проверялся, никаких проблем. И он умер в ту же неделю, когда начал задавать вопросы о странностях в обменной материи.

Сара молчала. Её руки, лежавшие на коленях, чуть сжались – единственный признак напряжения.

– Это серьёзное обвинение, – сказала она наконец.

– Это не обвинение. Это вопрос. И я пытаюсь найти ответ пятнадцать лет.

– И теперь ты думаешь, что нашла?

– Я нашла паттерн. Паттерн, который он, возможно, тоже видел. И если это так, значит, кто-то очень не хотел, чтобы об этом узнали.

Рината встала, отошла к окну. За стеклом – серое небо, крыши соседних зданий, далёкие трубы промзоны. Обычный вид, обычный день. Мир, который не знал, что его основы могли быть не тем, чем казались.

– Ты понимаешь, во что ты меня втягиваешь? – спросила Сара из-за спины.

– Я ничего не прошу. Показала данные, получила подтверждение. Ты можешь забыть этот разговор и вернуться к своей работе.

– Могу.

Рината обернулась. Сара сидела неподвижно, её лицо всё ещё было маской, но в глазах появилось что-то новое. Что-то похожее на интерес – или на голод.

– Но ты не забудешь, – сказала Рината. Не вопрос.

– Нет. Не забуду.

Они смотрели друг на друга, и Рината чувствовала, как между ними что-то меняется. Восемь лет коллегиальных отношений – не дружба, не вражда, просто два человека в одном институте, которые иногда пересекались на конференциях и в кафетерии. Теперь это становилось чем-то другим.

Сара первой отвела взгляд.

– Мой отец погиб в сорок девятом, – сказала она. Голос изменился – стал тише, глуше. – Климатический инцидент в Пусане. Официально – природная катастрофа. Наводнение, вызванное тайфуном.

Рината ничего не сказала. Ждала.

– Он был инженером в порту, – продолжала Сара. – Отвечал за системы безопасности. За неделю до тайфуна он подал рапорт о странностях в погодных моделях. Сказал, что данные не сходятся, что прогнозы искусственно занижают риски. Его рапорт проигнорировали.

– Сара…

– Семь тысяч человек, Рината. Семь тысяч, включая моего отца, мою мать и двух младших братьев. А через месяц вышел отчёт комиссии, в котором говорилось, что тайфун был «непредвиденным» и что системы раннего предупреждения «работали в штатном режиме».

Она замолчала. Её руки больше не лежали спокойно – пальцы сжимались и разжимались, как будто искали что-то, за что можно ухватиться.

– Я не верю в заговоры, – сказала Сара после паузы. – Заговоры требуют координации, а люди слишком глупы для сложной координации. Но я верю в системы. Системы, которые защищают себя, потому что так устроены. Системы, которые давят тех, кто задаёт неудобные вопросы.

– И ты думаешь, что здесь…

– Я думаю, что если твой паттерн реален – а он реален, я проверила – значит, кто-то должен был увидеть его раньше. Тридцать лет хронообмена, тысячи учёных с доступом к данным. Почему никто не заметил?

– Может, заметили, – тихо сказала Рината.

Их глаза встретились. Понимание было молчаливым, полным.

– Твой отец, – сказала Сара.

– Мой отец. И, возможно, другие.

– И ты хочешь узнать, кто ещё.

– Я хочу узнать всё. Когда это началось. Кто знает. Почему молчат. И главное – что это такое. Что за паттерн, что за сообщение, кто его отправляет и зачем.

Сара встала, прошлась по лаборатории. Её шаги были тяжелее обычного, как будто она несла груз, который только что взвалила на плечи.

– Чтобы ответить на эти вопросы, нужны данные, – сказала она, остановившись у стеллажа с оборудованием. – Не те, что в открытом доступе. Ранние обмены, первые годы программы. Там должно быть видно, когда паттерн появился впервые.

– Ранние данные засекречены.

– Частично. Есть архивы, которые должны были рассекретить после двадцатилетнего периода. По протоколу – открытый доступ с 2146 года.

– Я пыталась получить к ним доступ. Три раза. Каждый раз – отказ. «Технические причины», «идёт переиндексация», «обратитесь позднее».

– Ты обращалась через официальные каналы.

Рината нахмурилась.

– А есть другие?

Сара повернулась к ней. На её лице появилось выражение, которого Рината раньше не видела – что-то среднее между решимостью и озорством.

– Мой научный руководитель, – сказала она. – Профессор Линь. Она работала в программе хронообмена с самого начала, была в команде, которая проводила первые эксперименты. Вышла на пенсию в пятьдесят втором, но сохранила связи. И кое-какие… привилегии доступа.

– Ты думаешь, она поможет?

– Она меня ненавидит.

Рината моргнула.

– Что?

– Мы разругались перед её уходом. Научный спор, переросший в личный конфликт. Она считает, что я её предала, опубликовав статью, которая оспаривала её методы датирования. Не разговаривали четыре года.

– И ты предлагаешь обратиться к ней за помощью?

– Я предлагаю обратиться к ней с данными. – Сара кивнула на экран. – Профессор Линь много чего ненавидит. Меня, администрацию, молодых аспирантов, которые не умеют правильно держать пипетку. Но больше всего она ненавидит, когда кто-то скрывает научную информацию. Это её… пунктик.

– И ты думаешь, что паттерн её заинтересует?

– Я думаю, что паттерн её взбесит. Взбесит то, что его скрывали. Взбесит то, что она сама, возможно, его не заметила. И когда профессор Линь бесится, она становится… продуктивной.

Рината обдумала это. План звучал рискованно – обратиться к человеку, который тебя ненавидит, с просьбой о помощи. Но в словах Сары была логика. Иногда враг твоего врага – союзник. Иногда общая цель важнее личных обид.

– Есть ещё один вариант, – сказала Сара, помолчав. – Архивы института. Не цифровые – бумажные. Ранние протоколы хранились на бумаге, их оцифровывали позже, но не всё. Часть осталась в подвальном хранилище.

– Я думала, туда нет доступа.

– Официально – нет. Но я знаю человека в архивном отделе. Мы… были близки. Когда-то.

Её голос чуть дрогнул на последних словах, и Рината поняла, что за этим «были близки» стоит история, которую Сара не собиралась рассказывать. Ещё одна цена, которую она готова заплатить.

– Сара, – сказала Рината. – Ты не обязана… Это мой поиск, мои вопросы. Я не хочу втягивать тебя во что-то опасное.

– Ты уже втянула.

– Я показала данные. Ты можешь…

– Рината. – Сара подошла ближе, остановилась в двух шагах. – Ты помнишь, что я сказала о системах? О том, как они давят тех, кто задаёт вопросы?

– Да.

– Мой отец задавал вопросы. Твой отец задавал вопросы. Они оба мертвы. И мы обе знаем, что это, возможно, не совпадение.

Рината молчала. Что тут скажешь?

– Я стала учёным, потому что хотела понимать, – продолжала Сара. – Не верить, не надеяться – понимать. Как устроен мир, почему вещи происходят, что стоит за событиями, которые кажутся случайными. Пятнадцать лет я занималась датированием камней, и это было… безопасно. Нейтрально. Камни не лгут, не манипулируют, не убивают.

Она помолчала.

– Но теперь я смотрю на твой паттерн, и я вижу, что камни, возможно, говорят. И если они говорят, значит, кто-то говорит через них. И я хочу знать, кто. Хочу понять. Даже если это опасно.

– Даже если это изменит всё?

– Особенно если это изменит всё.

Рината смотрела на неё – на эту женщину, которую знала восемь лет и, оказывается, не знала совсем. Сара Ким, геохронолог, скептик, человек коротких фраз и длинных молчаний. Человек, который тоже потерял семью, тоже нёс вопросы без ответов, тоже научился жить с пустотой, которую оставляет неправда.

– Спасибо, – сказала Рината.

– Не благодари. Благодарить будешь, когда найдём ответы.

– А если не найдём?

– Тогда хотя бы будем знать, что пытались.

Они вернулись к компьютеру. Сара открыла почтовый клиент, начала набирать сообщение.

– Профессору Линь, – пояснила она в ответ на вопросительный взгляд Ринаты. – Формальное письмо, намёк на интересные данные, просьба о встрече. Она не устоит – любопытство сильнее обиды, я её знаю.

– А твой… человек в архиве?

– С ним поговорю лично. Это не то, что обсуждают по почте.

Рината кивнула. Всё двигалось – медленно, осторожно, но двигалось. Впервые за пятнадцать лет она чувствовала, что не одна. Что кто-то идёт рядом, смотрит в ту же сторону, задаёт те же вопросы.

– Есть ещё кое-что, – сказала она, вспомнив. – Этой ночью, когда я работала с данными… Я потеряла время.

Сара остановилась на полуслове.

– В смысле?

– Посмотрела на часы – было 3:14. Работала, смотрю снова – 3:47. Прошло больше получаса, но я помню только минут пятнадцать.

– Ты не спала двое суток. Это нормальное искажение восприятия.

– Может быть.

– Но?

– Но ощущение было… странным. Не как обычное «потерял счёт времени». Скорее как… провал. Выпадение из потока.

Сара смотрела на неё изучающе.

– Ты хочешь сказать, что работа с паттерном как-то… повлияла на тебя?

– Я не знаю, что хочу сказать. Просто факт. Может, это усталость. Может, что-то ещё.

– Задокументируй.

– Что?

– Записывай. Каждый раз, когда замечаешь что-то странное – временны́е искажения, ощущения, что угодно. Дата, время, обстоятельства.

– Ты думаешь, это важно?

– Я думаю, что мы не знаем, что важно. Поэтому записываем всё.

Это было логично. Научный метод в чистом виде: наблюдай, фиксируй, анализируй позже. Рината кивнула.

– Буду записывать.

Сара вернулась к письму. Рината смотрела, как её пальцы бегут по клавиатуре, и думала о том, что изменилось за последние сутки. Вчера она была одна – одержимая женщина в маленькой лаборатории, преследующая призраков. Сегодня их было двое.

Это не казалось большой разницей. Но почему-то она чувствовала себя сильнее.

– Отправила, – сказала Сара, откидываясь. – Теперь ждём.

– Сколько?

– Линь проверяет почту дважды в день. Если ей интересно – ответит до вечера. Если нет… придумаем что-нибудь другое.

Рината встала, разминая затёкшие плечи. За окном небо начало светлеть – облака расступались, и сквозь них пробивались бледные лучи январского солнца.

– Мне нужно вернуться в лабораторию, – сказала она. – Есть ещё кое-какие данные, которые хочу проверить.

– Будь осторожна.

– В смысле?

– В прямом. – Сара встала, подошла к ней. – Если ты права, если паттерн – это то, чем ты думаешь, и если твой отец погиб из-за этого, значит, есть люди, которым не нравятся такие открытия. Люди, которые следят.

– Я знаю.

– Знать – одно. Помнить – другое. Не оставляй следов. Не говори с теми, кому не доверяешь. И если почувствуешь, что что-то не так – уходи. Данные можно восстановить. Тебя – нет.

Рината хотела пошутить, снять напряжение, но слова застряли в горле. В глазах Сары не было шутки – только серьёзность человека, который знает, что иногда мир ломает тех, кто задаёт вопросы.

– Буду осторожна, – пообещала она.

– И ещё. – Сара отошла к столу, достала что-то из ящика. Маленький прибор, похожий на толстую ручку. – Сканер частот. Показывает активные устройства прослушивания в радиусе десяти метров. Не спрашивай, откуда он у меня.

Рината взяла сканер, повертела в руках. Он был лёгким, неприметным – можно носить в кармане, никто не обратит внимания.

– Сара…

– Это не паранойя. Это предосторожность. Когда вернёшься в лабораторию – проверь. На всякий случай.

Рината спрятала сканер в карман рядом с флешкой. Теперь там было два предмета – два якоря в новой реальности, которая разворачивалась вокруг неё.

– Встретимся вечером? – спросила она.

– Напишу, когда будут новости. Не используй рабочую почту – личный мессенджер, с шифрованием.

– Хорошо.

Рината пошла к двери, но остановилась на пороге. Обернулась.

– Сара. Почему ты мне веришь?

Вопрос вырвался сам собой – она не планировала его задавать. Но теперь, когда слова прозвучали, она поняла, что ждала ответа с самого начала.

Сара смотрела на неё, и её лицо – обычно такое непроницаемое – на мгновение стало открытым.

– Потому что я видела, что делают с людьми, которые задают правильные вопросы, – сказала она. – И потому что ты всё равно продолжаешь их задавать. Это или безумие, или храбрость. А я слишком долго была осторожной.

Она помолчала.

– И потому что паттерн реален. Я проверила трижды. Данные не лгут.

– Но интерпретация…

– Интерпретация – это следующий шаг. Сначала – данные. Данные говорят, что в материи из прошлого есть структура, которой не должно быть. Всё остальное – выводы, гипотезы, страхи. Но структура – это факт. А факты я уважаю больше, чем собственный комфорт.

Рината кивнула. Это был ответ учёного – жёсткий, честный, построенный на том единственном фундаменте, которому они обе доверяли. Данные. Факты. Проверяемая реальность.

– До вечера, – сказала она.

– До вечера. И Рината?

– Да?

– Если тебя арестуют или ещё что-нибудь случится – я ничего не знаю. Мы не разговаривали. Данные я не видела.

– Я понимаю.

– Не обижайся. Это не трусость…

– Это предосторожность. – Рината улыбнулась – первой настоящей улыбкой за два дня. – Знаю. Я бы сказала то же самое.

Она вышла, аккуратно закрыв дверь. Коридор был пуст – обеденное время, все в кафетерии или на выездах. Её шаги гулко отдавались от стен, слишком громкие в тишине.

По дороге к своей лаборатории Рината думала о том, что узнала. О Саре, которая оказалась не просто коллегой, а союзником. О паттерне, который был реален – теперь официально, подтверждённо, независимо проверенно реален. Об архивах, которые, может быть, расскажут, когда всё началось. Об отце, который, возможно, видел то же самое много лет назад.

Она достала сканер, который дала ей Сара. Включила, дождалась, пока прибор прогреется.

Ничего. Зелёный индикатор – чисто.

Она прошла мимо своей лаборатории, не останавливаясь. Сканер оставался зелёным. Туалет в конце коридора – зелёный. Лестничная площадка – зелёный.

Спустилась на свой этаж. Коридор, ведущий к маленькой комнате, которую она называла рабочим местом. Дверь, обшарпанная, с табличкой «Волкова Р.А. – старший научный сотрудник».

Она остановилась перед дверью. Подняла сканер.

Красный.

Рината замерла. Сердце стукнуло громче – раз, другой, третий. Красный индикатор мерцал равномерно, указывая на активное устройство внутри лаборатории.

Кто-то слушал.

Она медленно отступила, стараясь не шуметь. Один шаг, другой. Сканер оставался красным.

Развернулась, пошла прочь – не к выходу, а к лестнице. Вниз, на первый этаж, мимо охранника, который привычно кивнул ей, не поднимая глаз от экрана.

На улице она остановилась, глубоко вдохнула. Морозный воздух обжёг лёгкие, и это было хорошо – физическое ощущение, якорь в реальности, которая становилась всё более зыбкой.

Её лаборатория прослушивалась.

Сколько времени? С каких пор? Кто установил устройство и зачем?

Она не знала ответов. Но одно стало ясно: её поиски заметили. Кто-то следил, кто-то слушал, кто-то – возможно – готовился действовать.

Как тогда, с отцом.

Рината достала телефон, открыла защищённый мессенджер.

«Красный. Моя лаборатория. Не возвращаюсь».

Ответ от Сары пришёл через секунды.

«Поняла. Не приходи ко мне. Встретимся в кафе "Орбита" через два часа. Знаешь место?»

«Да».

«Будь осторожна».

Рината убрала телефон. Посмотрела на здание института – серая громада, такая знакомая, такая чужая теперь. Пятнадцать лет она приходила сюда каждый день, считала это место своим домом больше, чем собственную квартиру.

Теперь дом стал враждебной территорией.

Она зашагала прочь, сунув руки в карманы. Флешка и сканер лежали рядом – два маленьких предмета, два свидетельства того, что мир изменился.

Паттерн реален.

Кто-то следит.

Но теперь она не одна.

Это должно было утешать. Почему-то не утешало – только добавляло тревоги. Одну её могли проигнорировать, списать на одержимость, оставить в покое. Теперь, когда их двое, когда они начали копать…

Рината тряхнула головой. Поздно бояться. Поздно отступать. Есть только вперёд – в неизвестность, которая начала обретать форму.

Камни из прошлого разговаривали.

И кто-то очень не хотел, чтобы люди услышали.

Глава 3: Архив

Кафе «Орбита» пряталось в переулке за три квартала от института – одно из тех мест, которые выживают не благодаря расположению, а вопреки ему. Узкое помещение, пять столиков, барная стойка из потемневшего дерева и запах кофе, въевшийся в стены за десятилетия. Здесь никогда не было много посетителей, и это, вероятно, устраивало владельца – седого армянина, который варил кофе так, будто от этого зависела его честь.

Рината пришла на пятнадцать минут раньше. Выбрала столик в углу, откуда видела и дверь, и окно, и зеркало за стойкой, в котором отражался весь зал. Паранойя становилась привычкой – неуютной, но, возможно, полезной.

Она заказала кофе – двойной, без сахара – и достала телефон. Никаких сообщений. Сара молчала с момента их последнего обмена, и это молчание было правильным. Меньше следов, меньше связей, которые можно отследить.

За окном падал снег – мелкий, колючий, похожий на белую пыль. Рината смотрела, как снежинки кружатся в свете фонаря, и думала о том, что произошло за последние два дня. Паттерн в данных. Подтверждение от Сары. Прослушка в лаборатории. Всё это складывалось в картину, которую она не хотела видеть, но уже не могла игнорировать.

Кто-то следил за ней. Кто-то, у кого были ресурсы и доступ, кто-то внутри системы. И этот кто-то знал, чем она занимается.

Как знал, чем занимался её отец.

Дверь открылась, впустив порыв холодного воздуха и Сару. Она была в тёмном пальто, шарф обмотан вокруг шеи так плотно, что виднелась только верхняя часть лица. Глаза быстро обежали зал, нашли Ринату, и Сара направилась к столику.

– Линь ответила, – сказала она вместо приветствия, садясь напротив. – Хочет встретиться завтра вечером.

– Это хорошо?

– Это быстро. Она обычно выдерживает паузу минимум неделю, чтобы показать, что у неё есть дела поважнее. Если ответила сразу – значит, зацепило.

Рината кивнула. Одна маленькая победа. Камешек, который, может быть, сдвинет лавину.

– А твой контакт в архиве?

Сара сняла шарф, расстегнула пальто. Её лицо было напряжённым, но глаза блестели – не страхом, чем-то другим. Азартом, может быть. Или решимостью.

– Говорила с ним час назад. Он… не в восторге. Но согласился.

– Что ему пришлось пообещать?

– Ничего особенного. – Сара отвела взгляд. – Старые долги. Он должен мне услугу, и я её востребовала.

Рината не стала уточнять. У каждого свои скелеты, свои истории, которые не предназначены для чужих ушей.

– Когда?

– Сегодня. В восемь вечера архив закрывается, но охрана меняется только в полночь. Между восемью и двенадцатью там будет только один человек – мой контакт. Он впустит нас через служебный вход и даст два часа.

– Два часа на тридцать лет данных?

– Два часа – это всё, что есть. Если задержимся дольше – камеры. Официально они отключены в нерабочее время, но есть резервная система, которая включается автоматически.

Рината посмотрела на часы. Четыре пополудни. Четыре часа до того, как они смогут начать. Четыре часа ожидания, которое будет тянуться вечность.

– Что будем искать? – спросила Сара. – У нас не будет времени просматривать всё подряд.

– Ранние обмены. Первые годы программы, 2126–2130. Если паттерн существует с самого начала, он должен быть там. И если кто-то его заметил…

– …то записи об этом тоже должны быть там.

– Если их не уничтожили.

Сара хмыкнула – коротко, без веселья.

– Бумажные архивы сложно уничтожить полностью. Всегда что-то остаётся. Копии, черновики, заметки на полях. Люди, которые прячут информацию, обычно недооценивают, сколько следов оставляют.

Она достала из сумки планшет, положила на стол между ними.

– Я сделала кое-что, пока ждала ответа от Линь. Посмотри.

Рината взяла планшет. На экране – списки имён, дат, номеров документов.

– Это каталог архива. Неполный, но достаточный. Я выделила всё, что относится к ранним обменам, и отсортировала по дате.

– Откуда у тебя каталог?

– Не спрашивай.

Рината пролистала список. Сотни записей – протоколы экспериментов, отчёты о калибровке, журналы операторов. И среди них – несколько документов, помеченных красным.

– Что это?

– Аномалии. Документы, которые упоминаются в других записях, но которых нет в каталоге. Либо утеряны, либо изъяты, либо никогда не существовали в официальном виде.

Рината увеличила один из красных маркеров. «Протокол наблюдений 2127-Ф-14. Ссылка в отчёте Маркоса от 12.03.2128. Статус: не найден».

– Маркос, – сказала она вслух. Имя что-то шевельнуло в памяти, но она не могла вспомнить что.

– Энрике Маркос. Один из первых операторов хронообмена. Участвовал в экспериментах с 2126 по 2136 год.

– Что с ним случилось?

Сара помолчала.

– Официально – ушёл на пенсию по состоянию здоровья. Неофициально… есть слухи. Что он был первым добровольцем для человеческого обмена. И что после этого с ним что-то произошло.

Рината вспомнила. Обрывки разговоров, услышанных в коридорах института. Имя, которое произносили шёпотом, как проклятие или молитву. Маркос, первый путешественник, первая жертва – или первый контакт.

– Он жив?

– Не знаю. После 2136-го его имя исчезает из всех записей. Как будто его никогда не было.

– Или как будто кто-то очень хотел, чтобы его забыли.

Они обменялись взглядами. Ещё один вопрос, ещё одна нить в паутине, которая становилась всё запутаннее.

– В архиве могут быть его записи, – сказала Сара. – Если он вёл журнал наблюдений, если фиксировал аномалии – это может быть там.

– Или может быть уничтожено.

– Или может быть уничтожено. Но мы не узнаем, пока не посмотрим.

Рината отпила кофе. Он остыл, пока они разговаривали, но она этого не заметила. Её разум был где-то далеко – в подвальном хранилище, среди пыльных папок и пожелтевших страниц.

– Есть ещё кое-что, – сказала Сара. – О прослушке в твоей лаборатории.

– Ты что-то нашла?

– Не нашла, но подумала. Устройство должно передавать сигнал – иначе в нём нет смысла. Передача означает частоту, частота означает оборудование для приёма. Если мы узнаем частоту, мы сможем понять, кто слушает.

– Как это поможет?

– Институтская охрана использует определённый диапазон. Спецслужбы – другой. Частные подрядчики – третий. Зная частоту, мы хотя бы поймём, с кем имеем дело.

Рината покачала головой.

– Чтобы узнать частоту, нужно вернуться в лабораторию. С более серьёзным оборудованием, чем твой сканер.

– Я знаю.

– Это опасно.

– Я знаю.

Они снова замолчали. За окном снег усилился – теперь это были не отдельные снежинки, а сплошная белая завеса, скрывающая мир за стеклом.

– Не сегодня, – сказала Рината наконец. – Сначала архив. Потом – всё остальное.

– Согласна.

Они просидели в кафе ещё три часа, обсуждая план, просматривая каталог, намечая приоритеты. Рината чувствовала странную раздвоенность – часть её была здесь, в разговоре с Сарой, а часть – где-то далеко, в прошлом, которое всё громче стучалось в настоящее.

Она думала об отце. О том, что он мог видеть те же данные, задавать те же вопросы. О том, что, возможно, сегодня ночью она найдёт ответы, которые он не успел ей дать.

Или найдёт только новые вопросы.

Архивное хранилище располагалось в подвале административного корпуса – того самого здания, где пятнадцать лет назад нашли тело её отца. Рината не была здесь с тех пор. Не хотела, не могла, находила тысячу причин, чтобы обойти стороной. Теперь причины закончились.

Служебный вход был в торце здания, скрытый от главной аллеи разросшимися кустами. Сара подвела её туда без фонаря, ориентируясь то ли по памяти, то ли по какому-то внутреннему компасу. Темнота была почти полной – фонари на этой стороне института не горели, и только снег слабо светился в отражённом свете города.

– Здесь.

Сара достала телефон, набрала короткое сообщение. Через минуту дверь щёлкнула и приоткрылась.

На пороге стоял мужчина – среднего роста, лет сорока пяти, с залысинами и нервным взглядом. Его глаза метнулись к Ринате, задержались на секунду, вернулись к Саре.

– Это она?

– Это она. Рината, познакомься – Павел. Павел – Рината.

Павел не протянул руки. Просто посторонился, пропуская их внутрь.

– Два часа, – сказал он. – Ни минутой больше. В одиннадцать пятьдесят я отключаю вашу карточку доступа, и вы должны быть на выходе. Если останетесь – я вас не знаю.

– Поняла, – сказала Сара.

– И никаких следов. Ничего не забирать, не перекладывать, не фотографировать со вспышкой. Камеры в хранилище отключены, но в коридорах работают.

– Мы знаем.

Павел посмотрел на Ринату – долгим, оценивающим взглядом.

– Вы дочь Артёма Волкова, – сказал он. Не вопрос.

– Да.

– Он был хорошим человеком. Слишком хорошим для этого места.

Он отвернулся и пошёл вглубь коридора, не оглядываясь. Сара тронула Ринату за локоть – пойдём.

Они шли по тёмным коридорам, освещая путь экранами телефонов. Рината узнавала это место – и не узнавала. Стены были те же, серые, безликие, но в темноте они казались другими. Чужими. Враждебными.

Лестница вниз. Один пролёт, другой. С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее, пахнущий пылью и старой бумагой.

– Здесь.

Сара остановилась перед тяжёлой металлической дверью. Достала карточку, которую дал ей Павел, приложила к считывателю. Зелёный огонёк, щелчок замка.

Архив.

Рината шагнула внутрь и остановилась, поражённая масштабом. Она знала, что хранилище большое – но не представляла, насколько. Ряды стеллажей уходили в темноту, как деревья в бесконечном лесу. Тысячи папок, миллионы страниц, десятилетия работы, спрессованные в бумагу и картон.

– Нам нужен сектор А, – сказала Сара, сверяясь с планшетом. – Ранние эксперименты, 2126–2130.

Они двинулись вдоль стеллажей. Номера секторов были выбиты на металлических табличках – D, C, B… Наконец – A.

– Здесь.

Сектор А был меньше других – всего четыре стеллажа, плотно заставленных коробками. Рината достала из кармана маленький фонарик, направила луч на ближайшую этикетку.

«2126. Калибровочные испытания. Том 1–47».

Сорок семь томов только по калибровке. И это лишь один год. Два часа внезапно показались безнадёжно короткими.

– Давай разделимся, – предложила Сара. – Ты берёшь 2126–2127, я – 2128–2130. Ищем всё, что связано с аномалиями в обменной материи, странностями в данных, необъяснимыми наблюдениями.

– И любые упоминания Маркоса.

– И Маркоса.

Они разошлись по разным концам сектора. Рината сняла первую коробку с полки, открыла.

Папки. Десятки папок, плотно утрамбованных в картонное пространство. Она вытащила первую, открыла, начала читать.

«Протокол калибровки № 1. Дата: 14.03.2126. Оператор: Чен В. Параметры обмена…»

Чен. Виктор Чен, нынешний директор программы. Он был там с самого начала.

Рината перелистывала страницы, пробегая глазами столбцы цифр, схемы, графики. Всё было сухо, технично, безлико. Стандартные отчёты, стандартные формулировки. Ничего необычного.

Следующая папка. И следующая. И следующая.

Время текло, минуты складывались в десятки минут. Рината чувствовала, как глаза начинают болеть от напряжения, как пальцы покрываются бумажной пылью. Но она не останавливалась.

И на сорок третьей минуте – нашла.

Это был листок, вложенный между страницами рутинного отчёта. Небольшой, написанный от руки – не машинописный, как всё остальное. Почерк был знакомым, болезненно знакомым.

Почерк её отца.

«Примечание к протоколу 2127-Ф-14.

Отклонение изотопных соотношений в образце №47 выходит за рамки статистической погрешности. Перепроверил дважды – результат стабилен. Углерод-13: +0.7‰ от нормы. Кислород-18: -0.3‰. Азот-15: +0.4‰.

Отклонения не коррелируют с известными геохимическими процессами.

Гипотеза: внешнее воздействие на изотопный состав до момента обмена.

Требуется дополнительный анализ. Сообщить Чену? Подождать до подтверждения.

А.В., 17.09.2127»

Рината смотрела на листок, и мир вокруг неё замер. А.В. – Артём Волков. 2127 год – почти тридцать лет назад, за двенадцать лет до её рождения. Отец видел аномалии в данных, когда ей ещё не существовало.

И он сомневался, стоит ли рассказывать Чену.

Она сфотографировала листок – без вспышки, как велел Павел. Потом аккуратно вложила его обратно и продолжила поиск.

Следующая находка была через двадцать минут. Снова рукописная заметка, снова знакомый почерк.

«Наблюдение №3.

Паттерн в образцах из серии 2127-Г. Последовательность отклонений повторяется с частотой примерно 1:7. Слишком регулярно для случайности.

Чен сказал не отвлекаться на "статистический шум". Но это не шум.

Нужно больше данных. Нужно время.

А.В., 03.11.2127»

Он видел. Он видел то же, что она – паттерн, закономерность, сигнал в шуме. Тридцать лет назад, в самом начале программы. И Чен… Чен сказал ему не отвлекаться.

Рината почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее – не злость, сильнее. Ярость. Чистая, ослепляющая ярость против человека, который заставил её отца молчать.

Но она не могла позволить себе ярость сейчас. Время уходило.

Она продолжала искать, и записки находились одна за другой – спрятанные между страницами, вложенные в конверты, написанные на обрывках бумаги. Отец документировал всё, но тайно, осторожно, не доверяя официальным каналам.

И постепенно картина становилась яснее.

«Наблюдение №7.

Паттерн эволюционирует. Ранние образцы (2126) – простые последовательности, почти бинарные. Новые (2128) – сложнее, многоуровневые. Как будто кто-то учится.

Или как будто кто-то учит нас.

А.В., 21.02.2128»

«Наблюдение №12.

Сравнил паттерны из мелового и триасового периодов. Структура одинаковая, но "словарь" разный. Как диалекты одного языка?

Если это язык – кто на нём говорит?

А.В., 15.06.2128»

«Наблюдение №19.

Тройная корреляция: углерод, кислород, азот. Три измерения. Три оси координат. Если построить трёхмерную модель…

Боже мой.

Это спираль. Двойная спираль. Как ДНК.

Они разговаривают с нами. Они разговаривают с нами на языке жизни.

А.В., 08.12.2128»

Рината перестала читать. Руки дрожали так сильно, что она едва удерживала листок.

Он знал. Тридцать лет назад – он знал всё, что она открыла вчера. Спираль, паттерн, язык в камнях. И он молчал, прятал записи, не публиковал результаты.

Почему?

Ответ пришёл в следующей записке.

«03.01.2129.

Чен вызвал на разговор. Знает о моих "побочных исследованиях". Не знаю, как узнал – я был осторожен. Но он знает.

Сказал: "Артём, некоторые двери лучше не открывать. За ними – то, к чему мы не готовы. Ни мы, ни человечество."

Я спросил: "Вы тоже видели паттерн?"

Он не ответил. Но по его глазам я понял – видел. Давно. И решил молчать.

Я должен решить, что делать. Опубликовать – и, возможно, потерять всё: карьеру, репутацию, безопасность. Молчать – и предать то, во что верю.

Рината родилась три месяца назад. Маленькая, тёплая, совершенная. Когда я держу её на руках, мир кажется простым. Понятным. Безопасным.

Я не хочу, чтобы она росла в мире, где её отец – сумасшедший конспиролог. Но я не хочу, чтобы она росла в мире, который построен на лжи.

Что выбрать?

А.В.»

Рината прижала листок к груди. Глаза жгло, но она не плакала – не могла, не здесь, не сейчас.

Он думал о ней. Когда принимал решение, которое определило всю его жизнь – и смерть – он думал о ней. О маленькой девочке, которая не знала ни о паттернах, ни о заговорах, ни о цене, которую платят за правду.

Она должна была злиться. Должна была чувствовать обиду, предательство – он мог рассказать ей, мог предупредить, мог хоть что-то объяснить. Вместо этого – молчание, тайна, смерть.

Но злости не было. Только пустота. И понимание – холодное, ясное, беспощадное.

Он защищал её. Всю жизнь он защищал её от правды, которая могла уничтожить. И когда правда всё-таки его настигла – он унёс её с собой. Оставил дочь в безопасном неведении, надеясь, что она никогда не пойдёт по его следам.

Но она пошла. И теперь стояла в том же подвале, читала те же записи, задавала те же вопросы.

История повторялась. Или, может быть, никогда не прекращалась.

– Рината.

Голос Сары прозвучал где-то справа, тихий, напряжённый.

– Иди сюда. Быстро.

Рината убрала записки в карман – все, какие успела найти. Прошла между стеллажами, ориентируясь на свет Сариного фонарика.

Сара стояла у открытой коробки, держа в руках толстую папку. Её лицо было бледным, глаза – широко раскрытыми.

– Что?

– Смотри.

Сара протянула ей папку. На обложке – штамп «Секретно», перечёркнутый от руки, и надпись: «Проект "Диалог". 2130–2136. Руководитель: Маркос Э.»

Рината открыла папку. Первая страница – титульный лист с логотипом программы хронообмена и грифом допуска, который она никогда раньше не видела.

«Проект "Диалог": установление двусторонней коммуникации с источником паттерна в обменной материи.

Цель: подтверждение разумного происхождения паттерна и попытка осмысленного обмена информацией.

Метод: кодирование ответных сообщений в изотопных соотношениях материи, отправляемой в прошлое.

Статус: активен.»

Они отвечали.

Рината перевернула страницу. Дальше шли протоколы – детальные, технические, похожие на те, что она видела раньше. Но содержание было другим.

«Передача №1. 03.05.2130.

Сообщение: простая числовая последовательность (1, 2, 3, 5, 8, 13 – числа Фибоначчи).

Кодирование: отклонения углерода-13 в контрольном грузе.

Ответ: получен через 72 часа. Последовательность продолжена (21, 34, 55).

Вывод: собеседник распознал математическую структуру и продемонстрировал способность к экстраполяции.»

Они разговаривали. Тридцать лет назад кто-то в этом институте начал диалог с… чем? С кем? С тем, что ждало в камнях.

Рината листала дальше. Передачи становились сложнее – от чисел к геометрическим формам, от форм к простым понятиям. Каждый раз – ответ, каждый раз – подтверждение понимания.

«Передача №47. 12.11.2133.

Сообщение: схематическое изображение человека.

Ответ: схематическое изображение… чего-то иного. Интерпретация затруднена. Возможно – попытка показать собственную форму.

Примечание: форма напоминает колониальный организм. Множественные точки, соединённые линиями. Сеть? Рой? Коллективный разум?»

«Передача №73. 28.06.2135.

Сообщение: вопрос о происхождении ("Откуда?").

Ответ: сложная структура, включающая временны́е координаты. Предварительная интерпретация: "Здесь. Всегда. Ждём."

Примечание: понятие "ждём" повторяется в нескольких ответах. Что они ждут?»

Последние страницы были датированы февралём 2136 года. Здесь почерк менялся – ровные машинописные строки сменялись торопливыми рукописными заметками.

«14.02.2136. Критический инцидент.

Маркос предложил радикальный эксперимент: человеческий обмен. Отправить добровольца в точку контакта, получить обратно… что?

Чен против. Риски слишком велики.

Маркос настаивает. Говорит, что они просят. Что это следующий шаг.

Голосование завтра.»

«15.02.2136.

Маркос выиграл. 4 против 3. Эксперимент назначен на 18.02.

Боже, помоги нам.»

«18.02.2136.

Это случилось.

Маркос вошёл в камеру обмена в 14:47. 78 кг массы. Отправлен в меловой период, стандартные координаты.

Обратный обмен – в 14:47:03. 78 кг массы. Человеческое тело.

Но не Маркос.

То, что вернулось, выглядит как Маркос. Говорит голосом Маркоса. Но слова…

"Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать."

Он/оно сейчас в карантине. Чен закрыл проект. Все записи засекречены.

Это конец? Или начало?

Не знаю. Не знаю ничего.»

Рината закрыла папку. Руки не дрожали – она была за пределами дрожи, за пределами страха. Где-то в пустоте, где эмоции ещё не догнали разум.

– Человеческий обмен, – сказала Сара. Её голос звучал глухо, как из-под воды. – Они отправили человека.

– И получили обратно что-то другое.

– «Мы ждали. Ваша очередь решать.» Решать что?

Рината не ответила. Она думала об отце, который читал эти записи – возможно, эти самые страницы – и понял, во что ввязывается. Думала о Чене, который закрыл проект и молчит уже тридцать лет. Думала о Маркосе, который либо умер, либо стал чем-то иным.

И думала о паттерне, который не прекратился после 2136 года. Который продолжал развиваться, усложняться, ждать – ещё двадцать лет после закрытия «Диалога».

Как будто то, что говорило через камни, не нуждалось в человеческих ответах. Как будто оно говорило само с собой, или с кем-то ещё, или просто ждало, пока люди созреют для следующего шага.

Ждало её.

– Сколько времени? – спросила она.

Сара посмотрела на часы.

– Одиннадцать тридцать. У нас двадцать минут.

Двадцать минут. Недостаточно, чтобы прочитать всё. Достаточно, чтобы взять главное.

– Мне нужны эти записки, – сказала Рината, указывая на папку. – Все. И то, что я нашла в секторе А.

– Павел сказал…

– Я знаю, что он сказал. Но это важнее правил.

Сара смотрела на неё долгую секунду. Потом кивнула.

– Фотографируй. Всё, что сможешь. Я прикрою.

Следующие пятнадцать минут Рината снимала страницу за страницей – методично, быстро, не думая о том, что делает. Сотни снимков, тысячи слов, десятилетия тайн, спрессованных в пиксели на экране телефона.

Когда она закончила, часы показывали 11:48.

Они уложили папки обратно, постаравшись оставить всё как было. Вышли из сектора А, прошли между стеллажами к двери.

Павел ждал снаружи. Его лицо было напряжённым, глаза бегали.

– Нашли что-то?

– Да, – сказала Сара. – Спасибо.

– Не благодарите. И забудьте, что я здесь был.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Через секунду его шаги затихли в темноте коридора.

Сара и Рината стояли у служебного входа. За дверью – ночь, снег, мир, который больше не казался знакомым.

– Что теперь? – спросила Сара.

Рината думала. О записках отца, о проекте «Диалог», о существах, которые ждали четверть миллиарда лет. О вопросах, которых стало ещё больше, и ответах, которые только множили тьму.

– Теперь, – сказала она, – мы идём дальше.

Они разошлись у станции метро – Сара поехала домой, Рината осталась. Ей нужно было побыть одной, переварить то, что узнала.

Она шла по ночному городу, не замечая холода, не замечая снега, который облеплял лицо и таял на щеках, как слёзы. В голове крутились обрывки записей отца, фрагменты протоколов, слова существ, говоривших через камни.

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать.»

Решать что? О чём? И почему – они?

Она достала телефон, открыла фотографии. Записка отца – та, первая, от сентября 2127 года. Его почерк, такой знакомый, такой живой.

И вдруг – воспоминание. Яркое, болезненное, как вспышка света во тьме.

Ей четыре года. Дача под Новосибирском, летний день, запах скошенной травы и речной воды. Отец сидит на крыльце, она – у него на коленях, тёплая, сонная, счастливая.

В его руках – камень. Обычный, круглый, серый, с белыми прожилками. Он только что принёс его с берега, и камень ещё хранит прохладу воды.

– Папа, – говорит она, трогая гладкую поверхность. – Это что?

– Камень, малышка.

– А зачем он?

Отец улыбается. Его улыбка тёплая, немного рассеянная – он всегда такой, когда думает о чём-то большом.

– Камни хранят секреты, – говорит он. – Видишь эти линии? Это как буквы. Только мы ещё не научились их читать.

– Это письмо?

– Может быть. – Он поворачивает камень, и солнце ловит белую жилку, заставляя её сверкать. – Очень-очень старое письмо. От тех, кто жил здесь до нас.

– Динозавров?

Отец смеётся – тихо, тепло, как будто она сказала что-то очень умное.

– Может быть. Или от кого-то ещё старше.

Она прижимается к нему, чувствуя, как бьётся его сердце – ровно, спокойно. Мир прост и понятен. Папа рядом. Камни хранят секреты. Всё хорошо.

– Папа, – спрашивает она, уже засыпая. – А ты научишься читать?

– Постараюсь, малышка. – Его голос тихий, серьёзный, как будто он даёт обещание. – Обязательно постараюсь.

Воспоминание растаяло, оставив после себя пустоту и холод. Рината стояла на пустой улице, снег падал вокруг неё, и она плакала – впервые за много лет, впервые с похорон отца.

Он научился. Он научился читать камни, и это его убило.

Теперь её очередь.

Она вытерла лицо, глубоко вдохнула морозный воздух. Слёзы замёрзли на щеках, но она не чувствовала холода. Только решимость – твёрдую, ясную, как сталь.

Отец начал этот путь. Она его закончит. Найдёт правду – всю правду, какой бы страшной она ни была. И не позволит никому остановить её.

Как не позволила бы остановить себя он.

Рината достала телефон, открыла мессенджер. Написала Саре:

«Паттерн развивается. Ранние сигналы – простые, поздние – сложные. Они учились говорить с нами 30 лет. Это не монолог. Это диалог.

И мой отец был частью этого диалога.

Завтра – профессор Линь. Нам есть что ей показать.»

Ответ пришёл через минуту:

«Поняла. Отдыхай. Завтра будет длинный день.»

Рината убрала телефон и зашагала к дому. Снег всё падал – белый, чистый, бесконечный. И где-то далеко, в глубине времени, кто-то ждал её следующего шага.

Глава 4: Зонд

Заявка на эксперимент была безупречной.

Рината потратила на неё двое суток – выверяла каждое слово, каждую цифру, каждый аргумент. Официальная цель: изучение экологических условий мелового периода для калибровки климатических моделей. Обоснование: существующие данные о составе атмосферы и температурных режимах содержат погрешности, которые можно устранить прямыми измерениями. Методология: отправка автономного зонда с набором датчиков, возврат через стандартный семидесятидвухчасовой цикл.

Всё по протоколу. Всё в рамках бюджета. Ничего, что вызвало бы подозрения.

Настоящая цель была другой.

Она сидела в своём временном кабинете – комнате, которую ей выделили после того, как лаборатория оказалась скомпрометирована. Маленькое помещение без окон, в административном крыле, достаточно далеко от основных коридоров, чтобы её визиты не бросались в глаза. Сара помогла найти его через свои связи, и Рината была благодарна за эту маленькую крепость посреди враждебной территории.

На экране перед ней – схема зонда. Стандартная конструкция: титановый корпус, защитная оболочка, набор датчиков для измерения температуры, давления, состава атмосферы. И кое-что нестандартное, добавленное в последний момент, не внесённое в официальную документацию.

Камера.

Не обычная – специальная, разработанная для экстремальных условий. Широкоугольный объектив, инфракрасный режим, автономное питание на семьдесят два часа. Она весила всего триста граммов и помещалась в полость, предназначенную для резервного аккумулятора.

Рината смонтировала её сама, ночью, когда в техническом отсеке никого не было. Руки дрожали – не от страха, от возбуждения. Впервые за пятнадцать лет у неё появился шанс увидеть то, о чём отец мог только догадываться.

Если паттерн реален, если в прошлом существует разумный источник сигнала – камера это зафиксирует. Или не зафиксирует, и тогда придётся искать другие объяснения. Так или иначе, у неё будут данные. Не выводы, не гипотезы – данные.

Дверь открылась без стука. Сара вошла, неся два стаканчика с кофе.

– Комитет одобрил, – сказала она, ставя один стаканчик перед Ринатой. – Запуск послезавтра, в восемь утра.

– Так быстро?

– У них окно в расписании. Следующее – через три недели. Я решила, что ждать ты не захочешь.

Рината взяла кофе, сделала глоток. Горячий, крепкий, с привкусом пережжённых зёрен. Институтская кофемашина никогда не умела делать по-настоящему хороший кофе, но сейчас это не имело значения.

– Профессор Линь? – спросила она.

– Встреча завтра вечером. Она хочет увидеть данные из архива прежде, чем говорить о чём-то серьёзном.

– Логично.

– Линь всегда логична. – Сара села на край стола, сложила руки на груди. – Это её главное оружие и главная слабость. Она не верит ничему, что не укладывается в её картину мира. А то, что мы нашли…

– Не укладывается.

– Мягко говоря.

Они помолчали. За стеной кто-то прошёл – шаги гулко отдались в пустом коридоре и затихли.

– Ты уверена насчёт камеры? – спросила Сара. – Если её обнаружат…

– Не обнаружат. Я спрятала её в отсек резервного питания, а резервное питание по протоколу не проверяется перед запуском. Только после возврата, и то не всегда.

– А если что-то пойдёт не так?

Рината посмотрела на неё.

– Что-то уже идёт не так. Уже тридцать лет. Мы просто пытаемся понять, что именно.

Сара не ответила. Допила свой кофе, смяла стаканчик, бросила в корзину.

– Я буду в операторской во время запуска, – сказала она. – На случай, если понадобится прикрытие.

– Спасибо.

– Не благодари. Это и мой поиск тоже. После того, что мы нашли в архиве… – Она не закончила, но Рината поняла.

Записи отца. Проект «Диалог». Маркос, который ушёл человеком и вернулся чем-то иным. Всё это затягивало, как водоворот, и выбраться было уже невозможно.

– Иди отдыхать, – сказала Сара. – Завтра тяжёлый день. А послезавтра – ещё тяжелее.

Она ушла, оставив Ринату наедине с экраном и схемой зонда. Рината смотрела на линии и цифры, но видела другое – камень в руках отца, его улыбку, слова, сказанные много лет назад.

«Камни хранят секреты. Мы просто ещё не научились читать».

Она училась. Медленно, болезненно, на ощупь – но училась.

Запуск прошёл без происшествий.

Рината стояла в операторском зале, за спинами техников, и смотрела, как зонд исчезает в мерцающем поле хронообмена. Вспышка света – не яркая, скорее призрачная, как отблеск далёкой зарницы – и камера обмена опустела. Шестьдесят восемь килограммов металла и электроники отправились в меловой период, шестьдесят шесть миллионов лет назад.

– Обмен завершён, – сказал оператор – молодой парень с усталым лицом и следами кофе на рукаве. – Масса сбалансирована. Входящий груз: шестьдесят восемь килограммов осадочных пород.

Стандартная процедура. Каждый обмен требовал баланса: сколько отправлено, столько же получено. Закон сохранения, распространённый на временно́й перенос. Красиво, логично, элегантно – если не думать о том, что стоит за этой элегантностью.

Кто-то выбирал, что отправить обратно. Кто-то – или что-то – на той стороне времени.

Рината вышла из операторского зала, не дожидаясь, пока закончится регистрация входящего груза. Ей нечего было там делать – камни будут храниться в карантине двадцать четыре часа, потом отправятся на анализ в обычном порядке. Никто не будет искать в них паттерны, никто не будет задавать вопросы.

Это её работа. Её одержимость. Её проклятие.

Она вернулась во временный кабинет, закрыла дверь на замок. Семьдесят два часа ожидания. Три дня, пока зонд будет собирать данные в мире, которого больше нет. Три дня, пока камера будет записывать то, что она надеялась – и боялась – увидеть.

Рината села за стол, открыла файл с записями отца. Перечитывала их уже десятый раз, но каждый раз находила что-то новое – оттенок смысла, намёк, который пропустила раньше.

«Наблюдение №23.

Паттерн реагирует на наши действия. После отправки контрольного сообщения (передача №15) структура изотопных соотношений в следующей партии изменилась. Не случайно – целенаправленно. Они отвечают.

Но что они говорят?

Чен запретил дальнейшие эксперименты. Говорит, что мы "играем с огнём". Может, он прав. Но разве не для этого существует наука – чтобы играть с огнём и не обжечься?

А.В., 14.08.2129»

«Играть с огнём». Отец любил эту метафору – она проскальзывала в его лекциях, в домашних разговорах, в редких откровенных беседах, которые Рината помнила урывками. Он верил, что наука – это управляемый риск, что познание требует смелости, что те, кто боится обжечься, никогда не узнают, как выглядит пламя.

Он обжёгся. Сгорел. Оставил после себя только пепел записок и дочь, которая шла по его следам.

Рината закрыла файл. Откинулась на спинку кресла, закрыла глаза.

Семьдесят один час. Семьдесят часов. Шестьдесят девять.

Время тянулось, как смола.

Первые сутки она провела в работе. Анализировала данные из архива, сравнивала с собственными находками, строила графики и диаграммы. Паттерн, который она обнаружила в современных образцах, прослеживался в записях тридцатилетней давности – та же структура, та же спираль, те же три измерения. Но ранние версии были проще, грубее, как первые слова ребёнка, который только учится говорить.

Эволюция. Развитие. Обучение.

Что-то в прошлом наблюдало за людьми, изучало их, подстраивало свой язык под их способность понимать. Три десятилетия терпеливой работы, тысячи сообщений, закодированных в изотопах камней – и всё это время никто не слушал.

Почти никто.

Отец слушал. Маркос, возможно, тоже. Кто ещё? Сколько их было – тех, кто заметил, кто понял, кто попытался ответить? И что с ними стало?

«Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать».

Слова Маркоса – или того, чем он стал – не выходили из головы. Решать что? И что случится, если они решат неправильно?

Вторые сутки принесли бессонницу.

Рината лежала на узкой кушетке во временном кабинете – идти домой не хотелось, да и не было смысла – и смотрела в потолок. Тени ползли по белой поверхности, складываясь в узоры, которые она не могла прочитать. Или могла, но боялась.

В три часа ночи она сдалась, встала, включила компьютер. Проверила статус зонда – всё в норме, системы работают, до возврата сорок один час.

Она открыла почту. Сообщение от Сары: «Встреча с Линь перенесена на завтра. Она хочет видеть результаты эксперимента прежде, чем говорить».

Значит, Линь уже знает об эксперименте. Откуда? Сара не стала бы рассказывать без разрешения. Значит, кто-то другой – кто-то, кто следил за заявками, кто имел доступ к расписанию запусков.

Чен?

Рината нахмурилась. Директор программы должен был одобрять все эксперименты, но обычно это была формальность – подпись на документе, который он редко читал. Но этот эксперимент был её. Её имя в заявке, её обоснование, её методология. Если Чен обратил внимание…

Если Чен обратил внимание, значит, он следит. Значит, знает, что она ищет. Значит, время на исходе.

Она закрыла почту, открыла браузер. Набрала в поиске: «Виктор Чен хронообмен история».

Результаты были скудными. Официальная биография – родился в 2074, образование, карьера, должности. Никаких упоминаний о ранних годах программы, о проекте «Диалог», о Маркосе. Всё вычищено, стерилизовано, превращено в сухую справку.

Но в записях отца Чен упоминался постоянно. Как руководитель, как оппонент, как человек, который знал правду и выбрал молчать. «Чен сказал не отвлекаться на статистический шум». «Чен запретил дальнейшие эксперименты». «Чен вызвал на разговор. Знает о моих побочных исследованиях».

Он был там с самого начала. Он видел всё – и похоронил.

Почему?

Рината не знала ответа. Но собиралась узнать.

Третьи сутки были самыми длинными.

Она сидела в операторском зале с шести утра, хотя возврат был назначен на восемь. Техники косились на неё – женщина с тёмными кругами под глазами, в мятой одежде, неотрывно смотрящая на пустую камеру обмена. Они привыкли к чудакам-учёным, но Рината, похоже, установила новый стандарт странности.

Ей было всё равно.

Сара пришла в семь тридцать, принесла кофе и бутерброд, который Рината не тронула.

– Ты выглядишь ужасно, – сказала Сара.

– Ты уже говорила это.

– Повторяю для закрепления. Когда последний раз спала?

– Не помню.

– Это плохой ответ.

– Я знаю.

Они замолчали. Часы на стене отсчитывали минуты – медленно, издевательски медленно.

7:45. 7:50. 7:55.

– Внимание, – голос оператора. – Подготовка к приёму. Расчётное время обмена – восемь ноль ноль.

Камера обмена ожила. Внутри засветилось поле – сначала слабо, потом ярче, пока не стало невозможно смотреть напрямую. Рината прищурилась, но не отвела взгляд.

8:00.

Вспышка.

На платформе камеры материализовалось что-то тёмное, угловатое. Зонд.

– Обмен завершён, – сказал оператор. – Масса сбалансирована. Принимаем… – Он запнулся. – Что-то не так.

Рината подалась вперёд.

– Что?

– Корпус повреждён. Визуально – множественные деформации. Запускаю диагностику.

Она не стала ждать. Выбежала из зала наблюдения, спустилась по лестнице в камеру обмена. Сара крикнула что-то вслед, но Рината не слышала – в ушах шумела кровь, а глаза видели только зонд.

Он лежал на платформе, как выброшенный на берег кит. Титановый корпус, который должен был выдержать падение с километровой высоты, выглядел так, словно его сжевали и выплюнули. Вмятины, разрывы, странные борозды, похожие на следы когтей – или чего-то иного.

– Рината! – Сара нагнала её у входа в камеру. – Нельзя трогать без протокола…

– К чёрту протокол.

Она подошла к зонду, опустилась на колени. Вблизи повреждения выглядели ещё страннее. Не просто деформации – проникновения. Что-то вошло внутрь корпуса, раздвинув металл, как мягкую глину.

И вышло обратно.

– Камера, – прошептала Рината. – Мне нужна камера.

Она нашла отсек резервного питания – точнее, то, что от него осталось. Крышка была снята, но не сорвана – аккуратно отделена, словно её открыли руки хирурга. Внутри…

Внутри камера была на месте. Целая. Невредимая.

Рината вытащила её трясущимися руками. Экран светился зелёным – запись сохранена. Семьдесят два часа материала, сжатого в небольшой чип памяти.

– Что это? – спросила Сара, заглядывая через плечо.

– Ответ.

Они заперлись во временном кабинете Ринаты. Шторы задёрнуты, дверь на замке, телефоны выключены. Мир за стенами перестал существовать – остался только экран ноутбука и запись, которую Рината не решалась включить.

– Давай, – сказала Сара. – Оттягивать бессмысленно.

Рината кивнула. Нажала «воспроизведение».

Первые минуты – темнота. Зонд ещё внутри камеры обмена, камера не активирована. Потом – вспышка света, резкая смена кадра, и на экране появился мир.

Меловой период.

Рината видела фотографии, реконструкции, компьютерные модели – но это было другое. Реальность, запечатлённая напрямую, без фильтров и интерпретаций. Зелень, густая и влажная, не похожая ни на что современное. Небо – синее, но с оттенком, которого больше не существует. Воздух, почти видимый от влажности и насыщенности кислородом.

Зонд лежал на земле, камера смотрела вверх и в сторону. Рядом – папоротники высотой с человека, деревья с узловатыми стволами, что-то летающее на границе кадра – не птица, что-то с кожистыми крыльями и длинным хвостом.

– Боже мой, – прошептала Сара. – Это настоящее.

– Перемотай, – сказала Рината. Голос не слушался. – На конец записи. Последние… последние десять минут.

Сара потянулась к клавиатуре, но Рината её остановила.

– Нет. Я сама.

Она передвинула ползунок. Семьдесят один час, пятьдесят минут. Изображение прыгнуло, сменилось.

Ночь. Камера в инфракрасном режиме, мир окрашен оттенками серого и зелёного. Зонд по-прежнему на земле, но теперь вокруг него – движение. Что-то приближается со всех сторон, медленно, методично.

– Что это? – спросила Сара.

Рината не ответила. Смотрела.

Существа – если их можно было так назвать – выходили из темноты одно за другим. Не животные, не растения – что-то среднее, или что-то совсем иное. Колониальные структуры, похожие на кораллы, но подвижные. Металлический отблеск на поверхности, которая пульсировала, как живая кожа. Псевдоподии – десятки, сотни – тянулись к зонду, ощупывая его, изучая.

– Они его… осматривают, – прошептала Сара.

Это продолжалось несколько минут. Существа двигались вокруг зонда, как врачи вокруг пациента. Никакой агрессии, никакой спешки. Только методичное, неумолимое изучение.

А потом начался отсчёт возврата.

Зонд мигнул – индикаторы активации, подготовка к обмену. И существа… они отреагировали.

Одно из них – более крупное, более сложное – выдвинуло псевдоподию к корпусу. Тонкую, острую, похожую на хирургический инструмент. Она коснулась титана – и вошла внутрь.

– Невозможно, – выдохнула Сара. – Титановый сплав, толщина пять миллиметров…

– Смотри.

Псевдоподия погрузилась в металл, как нож в масло. Ни усилия, ни сопротивления. Просто – вошла. И начала работать.

Изображение сменилось. Камера зонда теперь смотрела изнутри – через трещину, которую расширяли извне. Темнота, звуки – скрежет, шорох, что-то похожее на шёпот, но не голоса. Потом – свет.

Они вскрывали корпус изнутри.

Псевдоподии появлялись одна за другой, входя через микротрещины, которые сами же создавали. Расширяли их, работая синхронно, как пальцы одной руки. Свет проникал внутрь, и камера записывала то, чего не должна была видеть ни одна человеческая технология.

Внутренности зонда. Микросхемы, датчики, провода. И среди них – псевдоподии, десятки щупальцев с металлическим блеском, которые работали с хирургической точностью.

Они извлекали компоненты.

Одну микросхему. Другую. Третью. Каждую – аккуратно, без повреждений соседних элементов. Изучали, поворачивая в невидимых пальцах, и откладывали в сторону. Никакой суеты. Никакой ошибки. Чистая, нечеловеческая эффективность.

– Они разбирают, – сказала Сара. Её голос звучал глухо, как из-под воды. – Они разбирают его, чтобы понять.

– Не просто понять, – ответила Рината. – Смотри на последовательность. Они знают, что важно. Процессор первым, потом память, потом датчики. Как будто…

– Как будто видели подобное раньше.

Запись продолжалась. Псевдоподии работали, не обращая внимания на камеру – или зная о ней и игнорируя. Семь секунд записи внутри корпуса, но каждая секунда длилась вечность.

И потом – последний кадр.

Одна из псевдоподий остановилась. Повернулась. На её конце появилось что-то, похожее на вздутие – или на глаз.

Не глаз. Рецептор.

Он смотрел прямо в камеру. Оценивал. Решал.

Изображение замерло на долю секунды – или это показалось? А потом – темнота. Запись оборвалась.

Рината и Сара сидели в тишине. Экран ноутбука светился чёрным, как окно в ночь.

– Они знали, – сказала Рината наконец. – Они знали о камере. И они позволили ей записать.

– Почему?

– Потому что хотели, чтобы мы увидели.

Она перемотала назад, к последнему кадру. Рецептор, смотрящий в объектив. Не враждебно, не любопытно – как-то иначе. Как смотрит учитель на ученика, который наконец задал правильный вопрос.

– Воспроизведи ещё раз, – попросила Сара.

Рината воспроизвела. И ещё раз. И ещё.

Она потеряла счёт просмотрам. Пять, десять, четырнадцать. Каждый раз замечала новые детали – ритм движения псевдоподий, порядок извлечения компонентов, угол, под которым рецептор смотрел в камеру. И каждый раз ощущение усиливалось.

Это не случайность. Это не природное явление. Это – система.

Разумная, сложная, древняя система, которая существовала в прошлом и ждала, пока люди до неё доберутся.

Привратники.

Слово возникло в голове само собой, и Рината поняла, что оно правильное. Они были не просто существами – они были стражами, хранителями, теми, кто стоял на границе между временами. И они решали, что пропустить, а что – нет.

– Мы должны показать это Линь, – сказала Сара. Её голос дрожал, но держался. – Это доказательство. Неопровержимое.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Мы не знаем, кому можно доверять. Линь может быть связана с Ченом. Или с теми, кто стоит за ним.

– Тогда что ты предлагаешь?

Рината молчала, глядя на замерший кадр. Рецептор смотрел на неё, и ей казалось – безумие, конечно, чистое безумие – что он ждёт её ответа.

– Предлагаю идти дальше, – сказала она наконец. – У нас есть паттерн. У нас есть записи из архива. Теперь – видео. Это три точки. Три точки, которые складываются в линию. Осталось понять, куда она ведёт.

– Куда?

– К тому, кто говорит через камни. К тому, что ждёт нас на другом конце диалога.

Сара смотрела на неё долго, не мигая. Потом медленно кивнула.

– Линь, – сказала она. – Завтра. С видео или без – она должна увидеть данные из архива. Она работала с первыми обменами, она может знать что-то, чего нет в записях.

– Или она часть заговора.

– Или она единственный человек, который поможет нам понять, во что мы ввязались.

Рината закрыла крышку ноутбука. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак.

– Ладно, – сказала она. – Завтра. Но сначала – я хочу посмотреть ещё раз. Одна.

Сара открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Встала, подошла к двери.

– Не засиживайся допоздна, – сказала она. – Тебе нужен отдых.

– Я знаю.

– И постарайся не сойти с ума.

– Поздно.

Дверь закрылась. Рината осталась одна.

Она снова открыла ноутбук, запустила запись. Смотрела, как зонд падает в меловой период, как вокруг него собираются привратники, как они вскрывают его изнутри, изучают, разбирают. Смотрела на рецептор, который смотрел на неё.

И думала о том, что это значит.

Тридцать лет хронообмена. Тысячи зондов, образцов, экспериментов. И всё это время – они были там. Наблюдали. Ждали. Позволяли людям думать, что они контролируют процесс, что они хозяева времени.

Иллюзия.

Люди не открыли хронообмен – им позволили его открыть. Не построили машины времени – им показали, как их строить. Не изучали прошлое – их изучали из прошлого.

И теперь, когда кто-то наконец заметил, когда кто-то задал правильные вопросы – они ответили. Позволили камере записать. Позволили увидеть.

Приглашение? Предупреждение? Тест?

Рината не знала. Но собиралась узнать.

Она откинулась на спинку кресла, глядя на последний кадр записи. Рецептор смотрел в ответ – безразлично, терпеливо, как смотрит скала на волны, которые разбиваются о неё миллионы лет.

«Мы ждали», – подумала она. – «Теперь – ваша очередь решать».

Но решать что?

Ответ был где-то рядом. В записях отца, в протоколах проекта «Диалог», в паттерне, который развивался тридцать лет. Нужно было только собрать куски воедино.

Она сделает это. Найдёт ответы. Поймёт, чего хотят привратники.

И тогда – решит.

Рината заснула перед экраном, в неудобной позе, с головой на скрещённых руках. Ей снился сон – яркий, болезненно чёткий.

Она стояла в тёмном пространстве, без пола и потолка, без стен и горизонта. Вокруг – ничего, только темнота, густая и тяжёлая, как вода.

И она была не одна.

Они приближались со всех сторон – не видимые, но ощущаемые. Присутствие, древнее и огромное, как давление глубины на ныряльщика. Псевдоподии касались её – не тела, а чего-то внутри, чего-то, что она не могла назвать.

И голос. Не звук – вибрация, резонанс в костях и мыслях.

«Ты видела».

– Да, – ответила она, не открывая рта.

«Ты поняла».

– Нет. Не до конца.

Пауза. Темнота пульсировала вокруг неё, как сердцебиение чего-то неизмеримо большого.

«Мы ждали. Теперь – решение близко».

– Чьё решение? Наше или ваше?

«Есть только одно решение. Всегда было одно».

Рината хотела спросить больше – что за решение, почему они ждали, чего хотят – но темнота начала расступаться, и она почувствовала, как её тянет назад, вверх, прочь.

Последнее ощущение – прикосновение. Псевдоподия касается её лба, оставляет след, который горит, как ледяной ожог.

И слова, последние слова, звучащие эхом в пустеющем сознании:

«Мы знаем тебя. Мы ждали тебя. Теперь – говори».

Рината проснулась рывком, с криком, застрявшим в горле.

За окном – которого не было в комнате – всё ещё была ночь. Она в кабинете, одна, экран ноутбука мерцает в спящем режиме.

Сон. Просто сон, порождённый усталостью и стрессом.

Но на лбу, там, где во сне её коснулась псевдоподия, пульсировала тупая боль.

Рината подняла руку, потрогала. Кожа была горячей, слегка припухшей.

Как после ожога.

Глава 5: Тревога

Виктор Чен узнал о зонде в семь сорок три утра – за семнадцать минут до того, как он материализовался в камере обмена.

Сообщение пришло на защищённый терминал, который стоял отдельно от основного компьютера, в углу кабинета, где его не было видно из двери. Короткое, сухое, без лишних слов: «Эксперимент 2156-Р-47. Инициатор: Волкова Р.А. Возврат: 08:00. Отклонения от протокола: камера наблюдения в резервном отсеке (не задокументирована)».

Чен прочитал сообщение дважды. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Волкова. Конечно, Волкова. Кто же ещё.

Он знал, что этот день наступит. Знал с того момента, когда пятнадцать лет назад подписал свидетельство о смерти её отца – «острая сердечная недостаточность», как гласила официальная формулировка. Знал, когда принимал её на работу в институт, несмотря на возражения совета. Знал, когда позволил ей остаться, хотя она задавала вопросы, которые не следовало задавать.

Он ждал этого двадцать лет. И всё равно не был готов.

За окном кабинета светало – январское утро, серое и холодное, как всё в этом городе зимой. Чен смотрел на небо, затянутое облаками, и думал о том, как устал. Как устал от всего этого – от секретов, от лжи, от бремени, которое нёс один, потому что не мог доверить его никому другому.

На столе, рядом с терминалом, лежала папка. Бежевая, с красной полосой конфиденциальности. Он положил её туда вчера вечером и не открывал с тех пор – не хотел, не мог, боялся. Но папка была здесь, напоминала о себе одним своим существованием.

Внутри – результаты обследования. Его обследования. Восемь месяцев назад он начал замечать симптомы, которые нельзя было игнорировать. Усталость, которая не проходила после отдыха. Боль в животе, тупая и постоянная. Потеря веса, хотя он ел так же, как всегда.

Рак поджелудочной. Стадия третья. Прогноз – год, может, полтора. Лечение возможно, но не излечение.

Чен не сказал никому. Не хотел сочувствия, не хотел вопросов, не хотел видеть в глазах коллег то особенное выражение, которое люди приберегают для умирающих. Он продолжал работать, как работал всегда. Подписывал документы, проводил совещания, управлял программой, которая стала делом его жизни.

И ждал.

Теперь ожидание, похоже, закончилось.

Он встал, подошёл к окну. Отсюда был виден главный корпус института – серая громада, построенная ещё в двадцатых, когда хронообмен был мечтой, а не реальностью. Чен помнил, каким был этот мир до открытия. Помнил надежды, которые оно принесло. Помнил разочарование, когда стало ясно, что путешествия во времени – не свобода, а сделка. Всегда сделка.

Масса за массу. Отправляешь – получаешь. Простой, элегантный закон, который казался подарком природы.

Пока они не узнали, что природа здесь ни при чём.

Флэшбек пришёл без предупреждения, как приходил всегда – яркий, болезненный, неотвратимый.

Февраль 2136 года. Двадцать лет назад, но в памяти – как вчера.

Он был моложе тогда – сорок два года, полный сил, полный уверенности в том, что мир можно понять и контролировать. Заместитель руководителя проекта «Диалог», один из тех, кто голосовал против эксперимента Маркоса. Проиграл, четыре к трём.

Камера обмена выглядела иначе в те годы – меньше, грубее, похожая на промышленный контейнер больше, чем на научный прибор. Они стояли в зале наблюдения – Чен, директор Коваль, три других члена комитета – и смотрели через бронированное стекло, как Энрике Маркос готовится к тому, что он называл «следующим шагом».

– Ты уверен? – спросил Чен по внутренней связи. Последняя попытка, хотя он знал, что бесполезно.

Маркос улыбнулся – той особенной улыбкой фанатика, которую Чен научился распознавать и ненавидеть.

– Они просят, Виктор. Ты видел данные. Они хотят контакта, настоящего контакта, не обмена сообщениями через камни. Это наш шанс.

– Это безумие.

– Может быть. – Маркос застегнул защитный костюм, хотя все понимали, что костюм не защитит ни от чего, если что-то пойдёт не так. – Но разве не за этим мы здесь? Разве не ради этого мы открыли обмен?

Чен хотел ответить, но не успел. Маркос вошёл в камеру. Дверь закрылась.

14:47. Время навсегда впечаталось в память.

Вспышка. Не свет даже – смещение, искажение, как рябь на воде. Маркос исчез. Семьдесят восемь килограммов человеческой массы, отправленных в меловой период по координатам, которые они использовали для экспериментов.

Три секунды.

Камера вспыхнула снова.

На платформе лежало тело. Человеческое тело. Защитный костюм, те же параметры, те же семьдесят восемь килограммов.

– Маркос? – голос Коваля в наушнике, напряжённый, срывающийся.

Тело шевельнулось. Медленно, как механизм, который включается после долгого простоя. Руки упёрлись в платформу. Голова поднялась.

Лицо Маркоса. Глаза Маркоса – карие, с лучиками морщин в уголках. Но что-то в этих глазах было неправильным. Что-то, для чего у Чена не было слов.

– Энрике? – повторил Коваль. – Ты меня слышишь?

Тело – человек? существо? – повернуло голову к стеклу. Губы разомкнулись. Голос Маркоса, интонации Маркоса, но слова…

– Мы ждали.

Пауза. Чен чувствовал, как что-то холодное разливается в груди. Не страх – глубже. Осознание чего-то огромного и непоправимого.

– Теперь – ваша очередь решать.

И улыбка. Та же улыбка Маркоса, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то, что заставило Чена отступить от стекла, хотя между ними было три дюйма бронированного материала.

Знание. В этой улыбке было знание – древнее, терпеливое, голодное.

Потом существо закрыло глаза и упало. Просто – упало, как марионетка с обрезанными нитями.

Карантин. Обследования. Тесты.

Маркос был жив – если это можно было назвать жизнью. Его тело функционировало, сердце билось, мозг показывал активность. Но когда он открыл глаза снова, через двенадцать часов в изоляторе, это был уже другой Маркос.

Или не Маркос вовсе.

Он говорил о вещах, которые не мог знать. О структуре времени, о цикле, который повторяется миллиарды лет, о существах, которые ждут в состоянии между бытием и небытием. Говорил голосом Маркоса, использовал его словарный запас, его жесты – но за всем этим чувствовалось присутствие чего-то иного.

Посланник. Так его стали называть – не официально, никогда не в документах, только в разговорах, которых не существовало.

И он принёс сообщение.

Чен моргнул, возвращаясь в настоящее. За окном полностью рассвело – серый свет заливал кабинет, делая всё плоским и безжизненным.

Двадцать лет. Двадцать лет он жил с этим знанием, и оно не становилось легче.

Сообщение Посланника было простым – на поверхности. Существа, которые называли себя «ждущими» или «предшественниками» (перевод был приблизительным, концепции не совпадали с человеческими), предлагали сделку. Спасение от климатического коллапса, который они предсказывали с пугающей точностью, в обмен на… что-то.

Посланник объяснял, но Чен не понимал – не мог понять, его разум отказывался вмещать такие масштабы. Что-то о переходе, о смене, о цикле, который должен продолжиться. Что-то о цене, которую платит каждая цивилизация, добравшаяся до этой точки.

Двести тысяч. Это было единственное число, которое он понял и запомнил. Двести тысяч человек, которые выживут. Остальные – нет.

Но даже «выживут» было неправильным словом. Посланник говорил о Янтаре – состоянии, которое не было ни жизнью, ни смертью. Застывание, ожидание, существование без времени. Пока кто-то не займёт их место, пока цикл не продолжится снова.

Чен отказался. Коваль отказался. Весь комитет отказался, единогласно, впервые за историю проекта.

Посланник – или то, что носило лицо Маркоса – улыбнулся.

«Вы решите. Не сейчас. Позже. Когда увидите, что выбора нет. Мы умеем ждать».

Потом он замолчал. Навсегда.

Маркос – или то, что осталось от Маркоса – жил ещё три месяца. Сидел в карантине, смотрел в стену, не ел, не пил, не спал. Тело функционировало само по себе, как машина на автопилоте. А потом однажды утром дежурный врач нашёл его мёртвым – если можно назвать смертью то, что произошло.

Тело не разлагалось. Не холодело. Просто – остановилось. Как часы, из которых вынули батарейку.

Его похоронили в закрытом гробу, на кладбище за городом, без церемонии. Чен был единственным, кто пришёл. Стоял у могилы, смотрел, как рабочие засыпают яму землёй, и думал о том, что они только что закопали.

Не человека. Не инопланетянина. Что-то между – мост, послание, предупреждение.

И обещание.

Терминал снова пискнул. Новое сообщение: «Обмен завершён. Зонд возвращён. Множественные повреждения корпуса. Волкова Р.А. в операторской».

Чен подошёл к терминалу, прочитал. Закрыл глаза.

Повреждения корпуса. Конечно. Они всегда повреждают то, что присылается. Изучают, разбирают, делают выводы. Привратники – так их называли в проекте «Диалог», и название прижилось в его голове, хотя он никогда не произносил его вслух.

Он знал о привратниках больше, чем кто-либо живой. Знал, потому что после закрытия проекта продолжал наблюдать – тихо, осторожно, не привлекая внимания. Фиксировал паттерны в обменной материи, следил за развитием сигнала, пытался понять, чего они хотят.

И не понимал. Двадцать лет – и он всё ещё не понимал.

Но Волкова, похоже, начала понимать.

Чен открыл на терминале файл, который вёл много лет. Досье, разросшееся до сотен страниц. Рината Волкова – дата рождения, образование, карьера. И отдельный раздел: «Активность».

Она начала искать сразу после смерти отца. Сначала – неуклюже, очевидно, как ищут все новички. Вопросы коллегам, запросы в архив, попытки получить доступ к закрытым данным. Чен наблюдал, но не вмешивался – она была молода, неопытна, и он надеялся, что со временем отступит.

Она не отступила. Стала осторожнее, умнее, терпеливее. Научилась прятать следы, обходить системы наблюдения, находить союзников. Сара Ким – геохронолог, тоже с личной историей, тоже с вопросами без ответов.

И теперь – зонд с нелегальной камерой. Прямое доказательство существования привратников, записанное на видео.

Чен не знал, что именно Волкова увидела на записи. Но мог предположить. Они всегда показывали себя тем, кто действительно искал. Как кошка, играющая с мышью – или как учитель, поощряющий способного ученика.

Он не знал, какое сравнение точнее. За двадцать лет так и не понял.

На столе зазвонил телефон – внутренний, прямая линия с операторским залом.

– Да?

– Виктор Семёнович, это Краснов. У нас… ситуация с экспериментом Волковой.

– Какая ситуация?

– Зонд вернулся сильно повреждённым. Волкова забрала что-то из резервного отсека и ушла. Мы не успели зарегистрировать.

– Камеру, – сказал Чен. Не вопрос.

– Что?

– Она забрала камеру. Которую сама же установила без разрешения.

Пауза на том конце линии.

– Вы… знали?

– Я знаю всё, что происходит в моём институте, Краснов. Это моя работа.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Сел обратно в кресло, сложил руки на столе.

Что теперь?

Вариантов было немного. Остановить Волкову – можно. У него достаточно власти, чтобы уволить её, закрыть ей доступ, даже организовать что-то более… радикальное. Как с её отцом.

Чен поморщился. Он не убивал Артёма Волкова. Не отдавал приказа, не одобрял, даже не знал заранее. Когда ему сообщили о «сердечном приступе», он понял, что кто-то принял решение без него – кто-то выше, кто-то с другими полномочиями. Тот же голос, который иногда звонил по защищённой линии и давал указания, которые нельзя было игнорировать.

Он не знал, кто этот голос. Не хотел знать. Это было частью сделки – не той, что предлагали предшественники, а другой, человеческой, которую он заключил, чтобы остаться на своём месте.

Молчи. Наблюдай. Контролируй. Не задавай вопросов.

Двадцать лет он следовал этим правилам. Двадцать лет – и вот результат: он умирает от рака, его институт построен на лжи, и дочь человека, которого он не смог защитить, идёт по тем же следам к той же пропасти.

Чен открыл ящик стола, достал фотографию. Старую, выцветшую, ещё с бумажного времени. На ней – он сам, тридцать лет назад, и рядом – женщина с тёмными волосами и улыбкой, которую он помнил лучше, чем собственное лицо.

Линь Мэй. Его жена – бывшая жена, если быть точным. Она ушла в сорок первом, когда поняла, что он выбрал работу вместо неё. Не простила, не поняла, не захотела понять. Может, была права.

Он не видел её пятнадцать лет. Не знал, где она, чем занимается, жива ли вообще. Иногда думал о том, чтобы найти её, объяснить, извиниться – но каждый раз останавливался. Что он скажет? Что работа, ради которой он пожертвовал браком, оказалась прикрытием для чего-то, что он до сих пор не понимает? Что все эти годы он молчал о вещах, которые перевернули бы мир?

Она не поверит. Или поверит – и это будет ещё хуже.

Чен убрал фотографию обратно в ящик. Закрыл глаза.

Волкова. Что делать с Волковой?

Он мог позвонить – туда, голосу на защищённой линии. Сообщить о ситуации, передать решение кому-то другому. Как с её отцом. Как всегда.

Но что-то изменилось.

Может, это была болезнь. Знание того, что ему осталось немного, меняло перспективу. Всё, что казалось важным раньше – карьера, безопасность, статус – теряло значение. Оставались только вопросы, на которые он так и не нашёл ответов.

Что хотят предшественники?

Почему они ждут так долго?

И главное – можно ли им доверять?

Волкова искала те же ответы. Рисковала ради них всем – карьерой, свободой, возможно, жизнью. Как её отец. Как Маркос.

Чен не мог её остановить. Не хотел.

Но и помочь не мог. Не знал как. Не знал, на чьей он стороне – если стороны вообще существовали.

Он открыл на терминале другой файл. Список – тот самый, который вёл двадцать лет, с первого дня после разговора с Посланником. Двести тысяч имён. Люди, которые выживут, если сделка состоится.

Его имени там не было. Не потому что его исключили – он сам себя вычеркнул, много лет назад. Не хотел в Янтарь. Не хотел ждать, существовать без времени, без надежды, без конца.

Он хотел закончить. Просто – закончить.

Но прежде… прежде, может быть, стоило сделать что-то правильное. Хоть раз за всю эту длинную, запутанную, полную компромиссов жизнь.

Чен взял телефон, набрал номер. Три гудка, потом голос – молодой, женский, незнакомый.

– Секретариат директора.

– Соедините меня с Волковой. Ринатой Волковой, старший научный сотрудник.

– Минуту.

Он ждал, слушая тишину в трубке. Думал о том, что скажет. Не знал. Двадцать лет молчания – и вот он собирается заговорить. С дочерью человека, которого не защитил. О вещах, которые сам не понимал.

– Волкова слушает.

Её голос. Похожий на отцовский – те же интонации, та же настороженность. Она знала, кто звонит. Знала и боялась.

Или нет. Может, не боялась. Может, ждала.

– Рината Артёмовна, – сказал Чен. – Нам нужно поговорить.

Пауза. Долгая, напряжённая.

– О чём, Виктор Семёнович?

– О вашем эксперименте. О камере, которую вы спрятали в зонде. О том, что вы увидели на записи.

Снова пауза. Он слышал её дыхание – чуть учащённое, но ровное. Контроль. Как у отца.

– Откуда вы знаете о камере?

– Я знаю многое, Рината Артёмовна. Больше, чем вы думаете. И, возможно, меньше, чем нужно.

– Это угроза?

– Нет. – Чен усмехнулся, хотя она не могла этого видеть. – Это… приглашение. Если хотите – придите ко мне в кабинет. Сегодня, в семь вечера. Мы поговорим.

– Поговорим о чём?

– О вашем отце. О проекте «Диалог». О том, что ждёт нас всех.

Молчание. Он почти видел, как она думает – взвешивает риски, просчитывает варианты. Умная. Осторожная. Но всё-таки придёт – потому что любопытство сильнее страха.

Как у всех Волковых.

– Я буду, – сказала она наконец.

– Хорошо. И Рината Артёмовна…

– Да?

– Не берите с собой запись. Оставьте в надёжном месте. То, что на ней – опасно не только для вас.

Он положил трубку, не дожидаясь ответа.

До вечера оставалось много часов, и Чен потратил их на работу – ту, обычную, которая составляла его жизнь последние три десятилетия. Подписывал документы, отвечал на письма, проводил видеоконференцию с коллегами из европейского филиала. Рутина, которая когда-то казалась важной, а теперь – просто способом убить время.

Между делами он возвращался к мыслям о вечернем разговоре. Что сказать Волковой? Сколько правды она готова услышать? И главное – что изменится, когда она узнает?

Он не питал иллюзий. Правда не освободит – ни её, ни его, ни кого-либо ещё. Правда – это ещё одна клетка, просто с другими стенами. Но, может быть, в этой клетке будет больше воздуха.

В шесть вечера он отпустил секретаря. Остался один в кабинете, в тишине, которая давила на уши.

На столе по-прежнему лежала папка с результатами обследования. Чен смотрел на неё долго – минуту, может, две. Потом взял, открыл.

Слова расплывались перед глазами – медицинские термины, которые он выучил за последние месяцы. Аденокарцинома. Метастазы. Неоперабельный. Паллиативная помощь.

Год. Может, полтора.

Он закрыл папку, убрал в ящик стола. Не время. Не сейчас.

Ровно в семь постучали в дверь.

– Войдите.

Волкова вошла – высокая, тёмноволосая, с лицом, на котором застыла маска настороженности. Она была похожа на отца – не чертами, скорее выражением. Тот же взгляд, который видел больше, чем показывал. Та же собранность человека, готового к удару.

– Садитесь, – сказал Чен, указывая на кресло напротив стола.

Она села. Руки сложила на коленях – спокойно, но Чен заметил, как побелели костяшки пальцев.

– Вы хотели поговорить, – сказала она. – Говорите.

Прямо. Без реверансов. Как отец.

Чен откинулся на спинку кресла, изучая её лицо. Искал что-то – и, кажется, нашёл. Решимость. Страх, спрятанный глубоко. И под всем этим – надежда. Маленькая, хрупкая, но живая.

– Ваш отец был одним из лучших учёных, которых я знал, – начал он. – И одним из самых упрямых.

– Вы говорите «был», как будто он умер давно.

– Пятнадцать лет – это давно?

– Для некоторых вещей – нет.

Чен кивнул. Справедливо.

– Он видел паттерн в данных, – продолжил он. – Тот же, что увидели вы. Изотопные аномалии в обменной материи, структура, которая не должна существовать. Он пришёл ко мне с этим… в 2127-м, если не ошибаюсь. Показал графики, объяснил свои выводы.

– И что вы сделали?

– Сказал ему забыть. Сосредоточиться на основной работе. Не искать закономерности там, где их нет.

Волкова смотрела на него – и в её взгляде было что-то, от чего Чен почувствовал себя очень старым.

– Вы знали, – сказала она. – Уже тогда – знали.

– Да.

– И молчали.

– Да.

– Почему?

Как объяснить? Как передать двадцать лет страха, неопределённости, невозможных решений?

– Потому что правда – опасна, – сказал он. – Не абстрактно, не философски. Буквально опасна. Люди, которые узнают слишком много… с ними случаются вещи.

– Как с моим отцом.

Не вопрос.

– Как с вашим отцом.

Молчание. Волкова сидела неподвижно, только глаза – живые, горящие – выдавали то, что творилось внутри.

– Вы его убили?

– Нет.

– Но знаете, кто это сделал.

– Не знаю. – Чен покачал головой. – И это – правда, Рината Артёмовна. Есть уровни над моим. Люди или… структуры, которые принимают решения, которые я не контролирую. Когда вашего отца нашли в подвале – я не знал заранее. Узнал, как и все, утром.

– Но не удивились.

– Нет. Не удивился.

Она встала, отошла к окну. Смотрела на город за стеклом – тёмный, холодный, безразличный.

– Что вы знаете о привратниках? – спросила она, не оборачиваясь.

– Откуда вы знаете это слово?

– Из записей отца. И из видео, которое сняла моя камера.

Чен вздохнул.

– Привратники – это… сложно объяснить. Мы думаем, что они – часть системы, которую предшественники оставили для контакта. Нечто вроде нервных окончаний, распределённых по всем точкам обмена. Они наблюдают, изучают, иногда – вмешиваются.

– Они разобрали мой зонд.

– Конечно. Они всегда это делают. Изучают нашу технологию, адаптируют свой язык, становятся понятнее. Паттерн в камнях – он развивается, вы заметили?

– Заметила. Ранние образцы проще, поздние – сложнее.

– Они учатся нас понимать. Или учат нас понимать их. Я не уверен, какой вариант правильный.

Волкова обернулась.

– Проект «Диалог». Маркос. Что с ним случилось?

Чен молчал долго. Думал, сколько рассказать.

– В 2136-м мы провели эксперимент, – начал он наконец. – Человеческий обмен. Маркос вызвался добровольцем. Семьдесят восемь килограммов туда – семьдесят восемь обратно.

– И что вернулось?

– Тело Маркоса. Но не Маркос. Или… не только Маркос. Что-то пришло с ним – или вместо него. Посланник.

– «Мы ждали. Теперь – ваша очередь решать».

Чен вздрогнул.

– Откуда вы…

– Записи из архива. Мы нашли протоколы.

Конечно, нашли. Он должен был догадаться.

– Посланник передал сообщение, – продолжил он. – Предложение. Сделку от предшественников.

– Какую сделку?

Чен встал, подошёл к окну, остановился рядом с ней. Смотрел на огни города, которые мерцали внизу, как звёзды перевёрнутого неба.

– Климатический коллапс, – сказал он. – Вы знаете прогнозы. К 2200 году – критические изменения. К 2250-му – точка невозврата. Предшественники предлагают… выход.

– Какой?

– Двести тысяч человек. Избранные, отобранные по критериям, которые они не раскрыли. Эти двести тысяч войдут в состояние, которое они называют Янтарь. Вне времени, вне смерти, вне всего. Будут ждать.

– Ждать чего?

– Смены. Следующей цивилизации, которая дойдёт до этой точки и заключит ту же сделку. И тогда предшественники – или те, кто был предшественниками – освободятся. Уйдут. Закончат существовать.

Волкова молчала. Чен видел, как она обрабатывает информацию – взвешивает, проверяет, пытается уложить в картину мира.

– А остальные? – спросила она наконец. – Те, кто не войдёт в Янтарь?

Чен не ответил. Не нужно было.

– Одиннадцать миллиардов человек, – сказала она медленно. – Вы говорите о гибели одиннадцати миллиардов человек.

– Я говорю о сделке, которую предложили. Мы отказались. Тогда, в 2136-м. Все, единогласно.

– Но?

– Но Посланник сказал, что мы передумаем. Что увидим, как выбора нет. И что они умеют ждать.

Тишина. За окном – город, миллионы огней, миллионы жизней. Люди, которые не знали, что их судьба решается в переговорах с существами, ждущими четверть миллиарда лет.

– Вы составляете списки, – сказала Волкова. Не вопрос.

– Как вы узнали?

– Логика. Если сделка реальна, кто-то должен готовиться. Отбирать тех, кто войдёт в Янтарь. Это вы?

Чен закрыл глаза.

– Да.

– Двадцать лет?

– Двадцать лет.

– И вы… решаете, кто выживет?

– Нет. – Он открыл глаза, посмотрел на неё. – Я составляю списки. Решать будут другие.

– Кто?

– Не знаю. Те, кто выше. Те, кто дёргает за нити.

Волкова отвернулась. Её плечи напряглись, как будто она готовилась к удару.

– Моё имя в списке?

– Нет.

– А имя отца?

– Было. До его смерти.

Она обернулась – резко, с выражением, которое Чен не мог прочитать.

– Он знал о сделке?

– Догадывался. Видел слишком много, чтобы не догадаться.

– И поэтому его убили?

– Возможно. Или потому, что он слишком близко подошёл к правде о привратниках. Или потому, что задавал слишком много вопросов. Я не знаю, Рината Артёмовна. Правда в том, что я многого не знаю.

Она смотрела на него – долго, оценивающе. Искала ложь, манипуляцию, скрытую угрозу.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она наконец. – Зачем сейчас?

Хороший вопрос. Чен и сам не был уверен в ответе.

– Потому что устал, – сказал он честно. – Устал нести это один. Устал делать вид, что всё под контролем, когда ничего не под контролем. Устал врать – себе, вам, всем.

– И что теперь?

– Теперь – вы решаете. Что делать с тем, что знаете. Как далеко идти. Какую цену готовы заплатить.

– Вы не пытаетесь меня остановить?

Чен усмехнулся – горько, устало.

– Я пытался остановить вашего отца. Не помогло. Пытаться с вами – значит повторять ошибку и ожидать другого результата. Это, кажется, называется безумием.

Волкова молчала. Думала.

– Есть что-то ещё, – сказала она наконец. – Что-то, что вы не рассказываете.

Проницательная. Как отец.

Чен вернулся к столу, сел. Положил руки на столешницу – ладонями вниз, пальцы расслаблены. Жест открытости, который он разучился делать искренне.

– Я умираю, – сказал он. – Рак. Год, может, полтора.

Волкова не отреагировала – или отреагировала так, что он не заметил.

– И?

– И моего имени нет в списках. Я вычеркнул себя давно. Не хочу в Янтарь. Не хочу ждать вечность. Хочу закончить – нормально, по-человечески.

– Почему вы мне это говорите?

– Потому что хочу, чтобы вы понимали: у меня нет скрытых мотивов. Нет желания защитить себя или свою позицию. Мне осталось мало, и я хочу потратить это время на что-то… правильное.

– Помочь мне – это правильное?

– Не знаю. – Чен покачал головой. – Но точно менее неправильное, чем то, что я делал двадцать лет.

Волкова подошла к столу, села обратно в кресло. Её лицо было непроницаемым, но в глазах – Чен видел – что-то менялось. Не доверие, нет. Что-то другое. Понимание, может быть.

– Что вы хотите взамен? – спросила она.

– Ничего.

– Не верю.

– Хорошо. – Чен помолчал. – Тогда – правду. Когда найдёте ответы, которые ищете. Расскажите мне. Дайте понять, прежде чем я умру, ради чего всё это было.

Волкова смотрела на него долго. Потом медленно кивнула.

– Ладно. Если найду – расскажу.

– Спасибо.

Она встала.

– Мне пора.

– Рината Артёмовна, – окликнул он её у двери. Она обернулась. – Будьте осторожны. То, что вы ищете – опасно. Не потому что кто-то хочет вас остановить, а само по себе. Контакт с привратниками, с предшественниками – он меняет людей. Маркос… он был не последним. Были другие, кто подошёл слишком близко. Они…

– Что с ними случилось?

– Изменились. Потеряли что-то – память, здоровье, иногда разум. Как будто каждый контакт стоит цену.

– Я готова платить.

– Это сказал ваш отец. За день до смерти.

Волкова не ответила. Открыла дверь, вышла. Её шаги затихли в коридоре.

Чен остался один.

Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что только что сделал. Нарушил все правила, которые соблюдал двадцать лет. Рассказал о вещах, которые должны были умереть с ним.

И не чувствовал сожаления. Только – облегчение. И что-то похожее на надежду.

Может, она справится. Может, найдёт ответы, которых он искал всю жизнь.

А может – погибнет, как её отец. И тогда всё, что он сделал – ещё одно преступление в длинном списке.

Но это уже не его решение. Он сделал свой выбор. Теперь – её очередь.

Чен открыл ящик стола, достал папку с результатами обследования. Посмотрел на неё долго.

Потом порвал. Страницу за страницей, методично, тщательно.

Уже не важно. Ничего не важно – кроме того, что будет дальше.

И Чен, впервые за двадцать лет, не знал, что это будет. И странным образом – это было хорошо.

Глава 6: Голос

После разговора с Ченом прошло три дня.

Три дня, которые Рината провела в состоянии, похожем на лихорадку. Не болезнь – скорее одержимость, горячая и всепоглощающая. Она почти не спала, ела урывками, забывала отвечать на сообщения Сары. Весь мир сузился до экрана компьютера, до строк кода, до паттерна, который она пыталась не просто прочитать – но заговорить на его языке.

Если они могут говорить с нами, думала она, значит, мы можем говорить с ними.

Логика была простой. Изотопные соотношения в обменной материи несли информацию – это она установила. Паттерн развивался, усложнялся, адаптировался – значит, кто-то на той стороне слушал и отвечал. Проект «Диалог» доказал, что двусторонняя коммуникация возможна: они отправляли числа Фибоначчи, получали продолжение последовательности.

Но проект закрыли тридцать лет назад. Никто с тех пор не пытался говорить – только слушать.

Рината собиралась это изменить.

Проблема была в методе. Она не могла отправить материю в прошлое – для этого нужен был доступ к камере обмена, а после разговора с Ченом её допуск внезапно «проходил проверку». Официально – рутинная процедура. Неофициально – кто-то следил за каждым её шагом.

Но у неё была видеозапись. Семь секунд внутри зонда, привратники, рецептор, смотрящий в камеру. И главное – у неё были камни. Сотни образцов обменной материи, накопленных за годы работы, хранившихся в её старой лаборатории.

К которой у неё всё ещё был доступ.

Прослушка. Она помнила о прослушке. Но теперь это казалось неважным – или, точнее, неизбежным. Если они следят, пусть следят. Пусть видят, что она делает. Может, это даже ускорит события.

Она больше не боялась. После всего, что узнала, страх казался роскошью, которую она не могла себе позволить.

Первая попытка провалилась.

Рината сидела в старой лаборатории – вернулась туда ночью, когда коридоры опустели, – окружённая образцами и оборудованием. На столе перед ней лежал камень из последней партии обмена: серая осадочная порода, возраст шестьдесят шесть миллионов лет, вес двести тридцать семь граммов.

В нём был паттерн. Она проверила – стандартный анализ, знакомые отклонения углерода, кислорода, азота. Послание, ждущее прочтения.

Но она хотела не читать. Она хотела ответить.

Теория была такой: если паттерн – это язык, то он должен работать в обе стороны. Привратники закодировали информацию в изотопных соотношениях материи, отправленной из прошлого. Значит, если она изменит изотопные соотношения в материи здесь, в настоящем – они должны это увидеть.

Время не линейно для тех, кто существует в Янтаре. Чен говорил об этом – состояние вне времени, ожидание, которое не ощущается как ожидание. Если предшественники действительно застыли между моментами, то для них прошлое и будущее могут быть одинаково доступны.

Могут. Теоретически. Возможно.

Рината не была уверена. Но пробовать стоило.

Она настроила масс-спектрометр на режим анализа, затем – на режим модификации. Это была нестандартная процедура, почти на грани возможностей оборудования, но технически выполнимая. Ввела параметры – простое сообщение, то же, что использовал проект «Диалог» в начале. Числа Фибоначчи: 1, 1, 2, 3, 5.

Кодирование заняло четыре часа. Микроскопические изменения в соотношении изотопов – плюс 0.3‰ здесь, минус 0.2‰ там. Работа на грани погрешности, но статистически значимая.

Когда она закончила, камень выглядел так же, как раньше. Серый, неприметный, ничем не примечательный. Но внутри него теперь было её сообщение.

Рината положила камень на стол и стала ждать.

Час. Два. Три.

Ничего.

Она не знала, чего ожидала. Вспышки света? Голоса в голове? Появления привратника прямо в лаборатории? Глупо. Они существовали в прошлом, в глубоком прошлом, миллионы лет назад. Как они могли ответить здесь и сейчас?

Но тогда как работал диалог раньше? Проект отправлял сообщения в прошлое и получал ответы через обменную материю. Цикл занимал часы или дни, не мгновения.

Она не отправляла камень в прошлое. Она просто изменила его здесь.

Может, этого недостаточно. Может, нужен физический обмен, перемещение массы через время. Может, она ошиблась в расчётах, и её сообщение – просто шум, неотличимый от естественных флуктуаций.

Рината откинулась на спинку кресла, потёрла глаза. Четыре часа работы, и ничего. Провал.

Но она не собиралась сдаваться.

Вторая попытка была сложнее.

Рината изучила протоколы проекта «Диалог» – те, что сфотографировала в архиве. Искала детали, которые пропустила раньше. И нашла.

Передача №1. Сообщение закодировано в контрольном грузе. Груз отправлен в меловой период, стандартные координаты.

Контрольный груз. Не просто камень – материя, которая физически перемещалась через время. В этом была разница.

Но как отправить что-то без доступа к камере обмена?

Ответ пришёл на следующий день, когда Сара наконец дозвонилась до неё.

– Ты жива? – голос в трубке был раздражённым и встревоженным одновременно.

– Работаю.

– Три дня без связи – это не работа, это одержимость.

– Возможно.

Пауза. Рината слышала, как Сара вздыхает на том конце.

– Линь хочет встретиться. Я показала ей данные из архива, записи твоего отца. Она… заинтересована.

– Заинтересована как?

– Как человек, который двадцать лет думал, что знает всё, и вдруг обнаружил, что ошибался. Она хочет видеть тебя. Сегодня, в восемь вечера, её квартира.

Рината посмотрела на часы. Три пополудни. Пять часов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.