Андрей Троянов
Форма пустоты

ГЛАВА 1:

ФОРМА ДЛЯ ДЖЕКА

Восьмидесятые в Кливленде имели цвет раскаленного докрасна металла и запах старого пива. Мои восьмидесятые, по крайней мере. Меня зовут Джек. Я был живым приводным ремнем на заводе «Атлас Молд». Мы штамповали формы – для деталей машин, для пластиковых корпусов, для всего этого дерьмового процветания, которое текло куда угодно, только не в наши карманы.

Смена начиналась в шесть утра, когда город еще посапывал в похмелье. Цех – это собор для мазохистов. Высокие потолки, закопченные своды, и вместо органа – грохочущая симфония из десятков прессов. Воздух густой, им тяжело дышать. В нем плавали микроскопические частицы металла и пыли, которые за день оседают на легких серым налетом, а к пенсии, как все говорили, слипаются в камень. Моя работа была проста, как удар кувалдой: поднести, загрузить, вынуть. Горячую заготовку в форму, гигантский стальной паук – пресс – сжимался с таким стоном, будто старая проститутка, и через минуту ты вытаскивал готовую, дымящуюся форму. Ее нужно было окунуть в масляную ванну. Шипение было таким, будто ты пытаешься утопить солнце. Потом – на конвейер. И снова.

Руки мои были вечно в ожогах и ссадинах, отмыть грязь из-под ногтей было невозможно. Деньги утекали, как вода в ту самую ванну. Я снимал комнату в трехэтажном бараке, который когда-то был сносным отелем. Теперь он пах плесенью, отчаянием и жареным беконом. Окно моей клетушки выходило в узкий колодец между стенами, где вечно что-то капало. Вечера были долгими. Им нужен был ритуал.

Ритуалом был «Голубой Омут». Бар, в который не заглядывало солнце с момента его открытия. Воздух здесь был другой – пропитанный дымом, перегаром и заученными жалобами. Бармен, Сэл, был похож на высохшую губку, впитавшую все человеческие трагедии, и теперь выдавливавшую их обратно в виде плоского пива. Мои друзья? Тед, который постоянно твердил о забастовке, но боялся чихнуть без разрешения профсоюза. Ларри, мечтавший сбежать во Флориду и ловить марлинов, но каждый вечер проигрывавший на бильярде свою дневную зарплату. И девушки. Вроде Шэрон, официантки с потухшими глазами, которая позволяла проводить ее домой, когда ей было слишком одиноко, а мне – слишком пьяно. Ее квартирка пахла дешевым кофе и безнадежностью. Утром мы расходились без слов, как соучастники не самого удачного преступления.

Я думал, что так будет всегда. День, смена, пиво, сон. Пока моя форма, отлитая из стали и привычки, не треснет.

А потом вернулся призрак.

Меня вызвали в контору. За столом, рядом с начальником с лицом заправленной постели, сидел он. Лайл. Мой старший брат. Пропавший без вести в джунглях какой-то азиатской дыры двенадцать лет назад. На нем был потрепанный армейский бушлат, но под ним – пустота. Его глаза смотрели сквозь меня, сквозь стену, сквозь все это дерьмо. Они были как два куска того самого шлака, что остается в форме после отливки – матовые, без отблеска.

«Джек, – сказал начальник, надуваясь от собственной значительности. – Твой брат выжил. Чудо. Дадим ему работу? Простое дело. Рядом с тобой».

Так Лайл стал моей тенью у печи. Он работал молча, механически, словно его тело помнило движения, а душа так и осталась там, в грязи и зелени. Он не пил. Не говорил. По ночам в нашей конуре он сидел у окна и курил, глядя в ту самую стену. Я пытался его расшевелить. Таскал в бар, подсовывал женщин, орал на него. Он смотрел на меня как на шум, на назойливую муху. От него пахло чем-то чужим. Не потом, не пылью – тишиной. Тишиной после взрыва.