Надежда Ламба
Сказки для взрослых

Новогодняя сказка.

Жила на свете девочка Надя. Она очень любила праздники, а главное, ей нравилось дарить и получать подарки. А сейчас как раз самый главный

праздник – Новый год! И какой замечательный! Только что пробило 12 часов

и ей, как большой, налили бокал Шампанского (ну и что, что не совсем

полный). А ещё в эту новогоднюю ночь её не уложили спать раньше всех, как

маленькую. Надя теперь большая. Ей уже 6 лет. И сейчас, в своём новом

серебряном платьице, подаренном на День рождения, она – настоящая

принцесса. Да, так папа сказал. И она с удовольствием тряхнула

прелестными русыми кудряшками. Зачем только мама вечно плетёт косу, а

бабушка эти глупые барашки с бантами … и Надя, слегка подпрыгнув и

прокрутившись на одной ножке, потом на другой, заглянула в зеркало.

А ещё на этот Новый год она получила в подарок очень серьёзную

книгу – «Как жили люди». Ах, какая книга! Вся в замечательных картинках.

И сейчас она будет читать всю ночь в постели, как бабушка.

А в новогоднюю ночь чудеса случаются …не всегда конечно, и не со

всеми …

И она открыла свою книгу. Ах, какая картинка!

Зелёная яркая трава и белый шатёр с красной каймой. Понятно. Шатёр

военачальника. Рыцари на конях, в шлемах, доспехах, со щитами, мечами, пиками. А на белом златогривом коне сам военачальник.

Но … почему она, в своём принцессном платьице стоит на зелёной

траве? Ведь сейчас снег кругом? А … наконец-то … это же чудеса

начинаются … Трава яркая, как нарисованная, и какой прекрасный, роскошный шатёр! Надя, как зачарованная, идёт к шатру. Но … почему нет

никого и так тихо? Она заглядывает в шатёр – зелёная трава и только. Надя в

недоумении входит в непонятный шатёр … и … на неё обрушился топот

несущихся со всех сторон рыже-коричневых баранов с загнутыми рогами. В

безвременье, напористо и упрямо они проносятся бесконечными стадами, скатываясь лавиной звучных теней на перепуганную Надю, нисколько не

задевая её. Свирепый чёрный бык с огромными рогами – бессменный

Водитель бараньих толп.

Надя опять на яркой траве. Шатёр превратился в большой, довольно

обшарпанный балаган. Из балагана появился господин в очень приличном

чёрном костюме с бабочкой. Импресарио, директор театра. Наде сразу стало

ясно: он и свирепый чёрный бык – это одно и то же. Импресарио взглянул на

неё своими воловьими глазами и понял – она не пойдёт в балаган.

Ну, вот … даже ребёнок нас смотреть не хочет, – вздохнул он, сокрушаясь. – Действительно … смотреть нечего.

И вдруг, Надя ощутила себя совсем взрослой. Она превратилась в

Прекрасную, Лучезарную Надежду. Светило солнце и лёгкий ветерок

обвевал её.

А балаган стал вовсе не большим. Она взглянула на маленького

расстроенного импресарио, быстро наклонилась, подняла его и сказала:

«Скажи всем, всем своим актёрам. Завтра будет праздник. И будет много, много подарков». А свирепый бык-импрессарио, так трогательно оробел и

затрепетал в её руках, что Надя, прижав его к себе как любимую куклу, закружилась в танце. И начался праздник.

Среди сумрачного театра, очень похожего на древний Колизей, стояла

в своём новогоднем серебряном платьице Надя, высоко держа над головой

сияющий бенгальский огонь. На весь огромный зал радостно звенел её

взволнованный детский голосок:

– Всем – Всем – Всем … Радость – Счастье! Всем – Всем – Всем …

Радость – Счастье!

И сияющие искры бенгальского огня заполняли и заполняли собой

светлеющий громадный зал. Кругом кружилось сказочное сияние, а искры

сыпались, сыпались, сыпались. Они блестели в глазах актёров, они согревали

им души и сердца. Зазвучала торжественно-величавая музыка. Балаган

заколебался и, медленно поднимаясь, начал растворяться в воздухе, открывая

Вечные Голубые Небеса.

Сон ли, явь ли, разве это важно, если Счастье в мире есть и оно –

Прекрасно.

Скрипка Страдивари.

Развитие души идёт через духовные и физические травмы.

С. Н. Лазарев.

Люби не себя в искусстве, а искусство в себе.

К. С. Станиславский.

Счастливая, прекрасная Ель в полном расцвете сил наслаждается

жизнью. Ей кажется (обычное состояние молодости), что так будет вечно.

Как хорошо ощущать в себе весеннее пробуждение, как она рада всему: солнцу, птицам, небесам! Какое наслаждение шептаться с ласковым, тёплым

ветром! Где только не бывал он и как много знает, этот милый

очаровательный ветер. А дождь? Дождь тоже хорош. Как он волнует, нежит, освежает. Если б могла, запела б от счастья и полетела как ветер далеко-

далеко, высоко-высоко …

В мечтательном воображении Ель вся колышется ветвями, искрясь

росою в лучах восходящего солнца. Как хорошо, чудесно, прекрасно так

жить, жить, жить … Она не слышала приближающихся шагов, не

почувствовала опасность. Как же это, так?!

Ель срублена ужасным, роковым ударом топора.

Зачем? За что? Почему? Почему именно её? Это жестоко, несправедливо!

И так много лет Прекрасная Ель служит невзрачной доской в сером

заборе. Ветер, когда-то милый и ласковый, равнодушно пробегает мимо; холодно барабанит дождь; солнце сушит – день за днём, год за годом. Тоска!

И вот однажды рядом с забором остановился высокий худощавый

человек. Он пронзительно взглянул на неё. Ель, ничего не понимая, затрепетала. Странная робость овладела ей, а он вдруг начал её выстукивать

длинными крепкими пальцами, вслушиваясь в каждый звук.

Так, так … хорошо … кажется то, что надо – удовлетворённо бормотал

человек, поглаживая и внимательно разглядывая обомлевше-взволнованную

Ель.

И вдруг – хулиганство, наглость какая! Он выламывает её из забора!

Куда? Зачем? Почему? … Держите вора, вора держите!!

Странно, непонятно всё – никто не останавливает наглеца, напротив, кланяясь,

его

почтительно

приветствуют:

Bion

giorno, signore Antonio.

О, какой страшный мучитель этот синьор Антонио! Много дней

ранним утром, в своём неизменном белом кожаном переднике и белом

шерстяном берете, на солнечной террасе своего дома, он упорно занимается

ею – режет, точит, пилит, строгает. В огромном творческом напряжении

предощущения звука Антонио Страдивари создаёт скрипку. Ель обречена

вынести всё – над ней работает Мастер.

И вот она превращена в деку. Вот она уже часть скрипки. Он

настраивает деки, рассчитывает распределения напряжений. Под его

умелыми руками рождается дивный тембр с преобладанием средних частот.

Он слухом ощущает размеры толщин. Это страстный охотник за

совершенным звуком – скрипка должна петь – он слышит, чувствует, ощущает этот дивный, божественный звук, преследующий его как

наваждение, не дающий покоя ни днём, ни ночью. Он – Творец! Он одержим

работой. Ночами просиживает Страдивари в своей тайной комнате, добиваясь небывалых совершеннейших свойств лака.

И наконец скрипка готова. Она, покрытая лаком, висит на длинной

полосе пергамента, протянутой вдоль бревенчатой стены террасы.

Инструмент – чудо! Глаз не оторвать: помимо дивной формы, её шейка и

бочки искусно разрисованы резвящимися купидончиками, цветками лилии, плодами.

Мастер коснулся смычком инструмента – … дивный, божественный

звук! … Поёт! Поёт красавица, сокровище моё! – Антонио горд, счастлив.

Это шедевр. Да, стоит жить, чтобы создавать такие скрипки! И под силу это

только Антонио Страдивари! Никому, никогда не отдаст он секрет своего

мастерства! Никому и никогда!

Перенеся все страдания, все муки перехода в совершенство, Ель

наконец-то обрела голос – она поёт в скрипке. Какое счастье!

В сотворчестве музыкантов и композиторов она живёт активной, прекрасной, творческой жизнью, создавая и даря изумительную, волшебную

музыку. Сколько великих музыкантов играло на ней! В скольких залах

царила она! Сколько людей восхищённо внимало её голосу!

Значит не напрасны были страдания. Вот зачем её когда-то срубили. И

сейчас никогда бы не променяла она свою судьбу на жизнь обыкновенной

лесной ёлки. Лишь одна безутешная мысль отравляет её счастье – зачем он

это сделал? Зачем не оставил своих секретов? Почему не захотел подарить

своё мастерство людям?

Скрипки Страдивари не вечны, а замены им нет – вот что печалило

Прекрасную скрипку. Она пела – нельзя быть себялюбцем! Мой Бог, мой

Страдивари, сколько сейчас звучало бы чудных скрипок, как все были бы

благодарны тебе, если бы ты не унёс свой секрет в могилу.

Ты думал только о своём величии, мой бедный Антонио! А дело, для

которого ты жил, почти исчезло. Гордый безумец Страдивари, что ты

наделал? – изливала свою тоску-печаль Старая Скрипка. – Разве можно так?

мой Бог, мой Страдивари …

Берёза.

Ребята, давайте жить дружно.

(Кот Леопольд).

На нашей прекрасной планете, в неизвестно каком лесу, выросла

Берёза. Она жила обычной сложной жизнью, но была как-то особенно

хороша. И однажды разразилась страшная гроза. С грохочущих разгневанных

небес срывались молнии и жгли деревья. Той ужасной ночью, одна из

молний так близко ударила в землю от Берёзы, что запуталась в её корнях.

И, после этого, в Берёзе появились странности.

Неожиданно, некоторая часть корней вылезла из земли и, увидев

сияющий стройный ствол и роскошную крону, почернела от зависти. Ствол

стал раздираться противоречиями сердцевины и коры. Каждая из них яростно

доказывала собственную значимость и превосходство. Единственно, что их

объединяло – это презрение к корням и кроне.

Ветви вдруг увлеклись самолюбованием. И, почему-то, каждая из них

считала, что, если во время ветра иль дождя, она сумеет отхлестать или как-

то изувечить соседок, то её красота, на фоне их безобразия, станет

совершенно неотразимой.

А каждый листок старался изо всех сил доказать, что он самый лучший

не только на родной Берёзе, но и во всём лесу. Между собой ветви и листья

тоже не ладили, но относились дружно-наплевательски к стволу и корням. И

стала чахнуть, сохнуть Берёза. Листва её пожухла, ветви скрючились, ствол

потемнел.

Забеспокоились, затревожились глубокие корни, а самые древние из

них, пытаясь сохранить жизнь Берёзе, стали всё глубже укрепляться в земле.

И дошли они до мудрых подземных вод и стали рассказывать им о своей

беде.

– Не может быть, – всплеснулись грунтовые воды. – Нет, нет, так не

бывает!

И они выплеснулись из земли фонтаном и … ЗАХОХОТАЛИ!!

Поразившись нелепостью и абсурдностью самоуничтожения, Фонтан

грунтовых вод захлёбывался в приступе неудержимого смеха, разбрызгивая

по всему лесу звонко хохочущие струи.

И, о чудо, Берёза зазеленела, ветви её распрямились, корни ушли в

землю, а ствол забелел чистотой. И стала она хорошеть день ото дня.

А однажды, в яркий зимний полдень, само Солнце залюбовалось ею.

Берёза смутилась, а ветви её, посеребрённые инеем, радостно зазвенели:

– Мы – берёзиство … берёзиство … берёзиство …

Бабушка и внучек.

Плоть – ничто; дух есть сила животворящая.

Леви Х. Доулинг.

Красота спасёт мир.

Ф. М. Достоевский.

– Смотри, смотри бабушка моё лучастое солнышко. Во – какое! На

весь лист разрисовалось! Я ведь прав, прав, да? Дай мне ещё листик и поточи

этот карандашик, мне собаку рисовать надо.

– Что ж такое он сказал? … вот память … никак не вспомню.

Малыш взял отточенный карандаш и увлечённо рисует.

– Вот она собака … прыгает в травке и лает, прыгает и лает, прыгает и

лает … во –!, как высоко прыгнула! … мм … а солнышко лучастое с того

листа пусть светит. Я ведь прав, прав да?

Правда – вот, что он образовал. Это же двойное подтверждение истины

– Прав да!

Софья Александровна в уме выстраивает однокоренные слова: правда, правый, править, правильно, направлять, справедливость, правосудие, правительство, праведник. Однако, как изначально мудр наш язык, какие

перлы сокрыты в нём. Конечно, по здравому смыслу так и должно быть –

управлять государством должны праведники. Люди с чистым незлобливым

сердцем, справедливые, мудрые, честные, добрые, бескорыстные, прекрасные, любящие всех и почитаемые и любимые всеми – должны

править. О … если б так было … (бабушка даже закрыла глаза от внезапно

нахлынувшей восторженной волны). Неужели возможна такая правда?

– Какая правда? – с любопытным вниманием смотрят широко

раскрытые глаза внука.

Бабушка смущённо-растерянно улыбается.

– Какая правда, бабушка?

– Правда всегда одна, а лжи может быть много.

– А почему?

– Вот смотри, твоё солнышко – большое, яркое, рыжее, так?

– Так.

– А если кто-нибудь скажет, что оно зелёное, это будет неправда, ложь.

А ещё кто-то скажет, что оно синее, голубое, чёрное, белое в крапинку и

клетчатое в полосочку (внук смеётся) – а оно рыжее и все, все цвета, кроме

рыжего – ложь.

– А для чего ложь?

– Для дезориентации.

Коленька беззвучно шевелит губками, мордашка напряжённая.

– А свобода что?

Бабушка берёт внука на руки.

– Ну вот. Ручки твои свободны, а ножки я держу. Значит ножки сейчас

не свободны. А если я тебе скажу – солнышко рисовать нельзя, это никому не

нужно. Рисовать можно только квадраты, большие и маленькие, самых

разных цветов и оттенков. Это будет значить – нет свободы творчества.

Давай нарисуй что-нибудь, а я пойду кушать приготовлю.

Про свободу спросил, где-то услышал, слово понравилось. Объяснила

сложновато, наверное, но что-то понял, конечно, по-своему. А вообще-то, в

реальности свободы нет. Это непродуманная абстракция. Всё в жизни

взаимосвязано и взаимозависимо. Равенство также непродуманная

абстракция. Нет никакого равенства, не может быть. Всё состоит из

бесконечного множества разнообразий, и каждая частичка многообразия

несёт свою функцию и свою значимость. Каждая часть мироздания имеет

свою определённо заданную нагрузку. Солнце всем светит равно и в его

животворящих лучах вызревает в своём возможном совершенстве весь

растительный мир.

В совершенном обществе законы должны быть подобны Солнцу, в

лучах которого каждая жизнь может нормально развиваться в

самосовершенствовании. Вот это и будет относительное осуществление

Свободы и Равенства. Идеальное законодательство (плод совместного

творчества праведных людей) должно выстроить гармонично-многообразные

связи.

А вот Братство – это истинная реальность. К примеру – Я ( 1 человек) сейчас живу в начале XXI века; мои родители (отец-мать, 2 человека) жили в

середине-конце XX века; мои 2-е бабушки и 2-а дедушки (4 человека) жили в

конце XIX и в начале-середине XX века; мои 4 прабабушки и 4 прадедушки

(8 человек) жили в середине XIX начале XX века и т.д. Чем дальше в глубь

веков, тем больше предков у каждого человека. С каждым предшествующим

поколением родственные (забытые) связи удваиваются. В начале XVI века

(1500 годы) у каждого из ныне живущих было примерно 1000 предков. А

если ещё учесть, что людей было намного меньше, чем сейчас, то мы все

переплетаемся в общей сети родственных связей, где всё смешано – разные

социальные уровни и различные национальности. Также, никому из ныне

живущих, неизвестно с кем мы сольёмся в общих потомках. Исходя из этой

логики, человечество – единая семья.

Как счастливо можно жить в семье, где царят любовь, взаимные забота

и внимание и где совершаются дела изначально нужные и полезные. Вот, к

примеру, я сейчас готовлю еду. Делаю это для того, чтобы всех хорошо и

вкусно накормить и не для чего более. Вторичного плана в моих действиях

нет. Через это дело я выражаю любовь и заботу к своим близким. В любящей

семье само собой складываются добрые, хорошие отношения.

Отчего же в общей семье человечества так дискомфортно, отчего это?

Духовная доминанта современного человечества – своекорыстие. В плане

физического бытия это погоня за деньгами ради личного обогащения.

Приверженцы такого мироощущения устраивают вокруг себя забор

материальности, в бесконечной погоне за которой душа деградирует. Этот

вторичный иллюзорный план жизни затеняет и вытесняет истинный

изначальный смысл полезной необходимости. Чем большие обороты

набирает иллюзорный вторичный план, тем с меньшей эффективностью

функционируют все сферы общественной жизнедеятельности.

В общей духовной направленности своекорыстия естественно-

закономерно во властно-управленческих структурах (от глобальных до

самых малозначимых) оказываются в подавляющем большинстве люди, наиболее ярко и динамично вобравшие в себя общую идеологическую

направленность.

Поэтому

так

малоэффективны

любые

меры,

предпринимаемые против коррупции, воровства, мошенничества, которые

царят и процветают во всех сферах жизни и на всех уровнях.

Самосовершенствование – основной закон мироздания. Это

бесконечное позитивное развитие. Человек, как частичка космического

бытия, не должен своими устремлениями и делами противоречить этому

всеобщему закону. Главная и вечная суть человечества – дух. Жизнь, выстроенная по нормам божественной гармонии, проживаемая в

самосовершенствовании собственного духа – самодостаточна, перспективна, счастлива.

Весь земной план бытия это воплощённые мысли Бога-творца (весь

наш мир) и человека-творца (пища, одежда, жильё, предметы быта, законодательство, духовное творчество и т. д.). Всё созданное Богом

прекрасно. Человеческая жизнь, которую создаём мы сами, далека от

совершенства.

Какой глубокий смысл заключён в высказывании Фёдора Михайловича

Достоевского: Красота спасёт мир. Высокий дух проявляет себя на

физическом плане бытия красотой (гармонией), выраженной многообразно и

в самых различных аспектах – искусстве, науке, общественном служении, создании материальных ценностей и т. д.

Когда

духовной

доминантой

человечества

станет

самосовершенствование,

выражаемое

в

Любви

и

бескорыстном

доброделании, тогда само собой, закономерно-неизбежно во властно-

управленческих структурах (от глобальных до самых незначительных) окажутся в преобладающем большинстве праведники и тогда

– Смотри, смотри бабушка моего обманного зайца. Он смеётся тому, что синенький!

– Чудный заяц … ишь …, смеётся-то как … Ты ж моя умничка. Давай

ручки помоем, покушаем и гулять пойдём. Там, наверное, Алиса с бабушкой

нас уже дожидаются.

Приятный зимний вечер.

– Ники, иди ужинать.

– Ну, мамочка, дай сказочку дослушать.

– А что за сказочка?

– Про Горыныча. Скоро кончу. Пусть пока кашка остынет.

– Хорошо.

Размахнулся Иван и срубил Змею-Горынычу голову. Зашатался, застонал Змеюшка, затопил своей кровушкой всю страну Иванову. Налетели

тут ветры злобные, затянули небо тучи мрачные. Ох, гремела-сатанела гроза

лютая, златой молнией меж угрюмых скал металась, рыдая, корона царская, осыпаясь слезами бриллиантовыми. Спустился Иван с чёрных голых скал: жуть – красно всё. Тягостно-тоскливо 7 дней прошло. А на утро 8-го дня

солнышко выглянуло. А в лучах его ясных Змей-Горыныч о трёх лихих

головах бодро-уверенно с горы спускается и погано эдак ухмыляется.

– Удружил нам, товарищ Иван, архи удружил – рявкнула, изрыгнув

пламя, голова в кепочке; зловеще пыхтя трубкой, молча- глубокомысленно

кивнула вторая голова; а перед самым носом Ивана завораживающе тихо

закачалась в синей фуражке с красным околышком – третья.

Ой, лишенько … перекрестился Иван и плюнул в сторону.

Сколько народу сгубил Змей проклятый – не счесть!

Эх, Ванятко, Ванятко … тяжко-то как … Рубить-то так вот с плеча и не

надо было. При одной-то голове куды оно как легче жилось. Охо-хо … грехи

наши тяжкие.

Занедужил Иван, еле ноги таскает. А сам мечту лелеет – дай Бог

поправлюсь, изловчусь и срублю все три башки поганые.

– А вот этого-то, Соколик, делать-то и не надоть – в самое ухо

старушонка прошамкала.

– Ой, бабушка-задворенка, каким ветром тебя надуло?

–Ветром аль не ветром, а бабку послушай, дело говорю – старуха

обиженно заморгала подслеповатыми глазёнками и губы поджала.

– Не серчай, старая, прости коль обидел, может и впрямь словом

пособишь.

– Не серчай …, ишь …, больно умные стали. Помолчала.

– Ладно. Слухай, чо скажу. Мечом не махай больше. Не надоть этого.

Заместо трёх пять голов вырастет. Ага …неча глаза-то таращить. Как говорю

так и будет, упаси Господи. Ну вот, значится, не бессмертный он, ни-и …

есть его смертушка, есть, токмо далече запрятана. Я тя травкою отпою, как

оклемаешься, пойдёшь куды скажу. Так-то. Ни словечка никому. Понял?

Всё. Пойдём ужинать. Никинька, не упрямься. Мама ждёт, да и я

кушать хочу. А кашка вкусненькая.

– А какая?

– Манная с малиновым вареньем. Хорошо покушаешь, бабушка дальше

расскажет. Да?

– А как же, конечно расскажу.

Ники быстро, по-деловому управляется с кашей. – Всё!

– Умница – мама целует. – Пойдём уложу тебя.

– А сказочка-а-а-а …

– Будет тебе сказочка. Доем и расскажу.

– Колюшка, дай отдохнуть бабушке. Про Змея-Горыныча ты сам всё

прекрасно знаешь.

– А вот и нет, вот и нет, папочка. У нас Горыныч теперь бабушкин. У

него может пять голов вырасти, даже тысяча сто голов может вырасти! Вот, даже вот как!

– Соня, как он возбудился … тысяча сто голов – дедушка пожимает

плечами – не заснёт теперь.

– Не волнуйся. Прекрасно заснёт. Ну вот … и пошёл Иван смерть

Горыныча добывать.

– А бабка?

– Да, она ему сказала, что смерть Змея на конце иглы, игла в яйце, яйцо

в утке, а утка в зайце.

– Ты же не так говоришь …, по бабкиному надо, её голосом, заговорно.

«Слухай милок» надо.

– Что, Софья Александровна, не удалось схалтурить?

– Не хамтурь, не хамтурь бабушка.

Все смеются.

– Три месяца и три дня лечила бабка Ивана, травками разными

отпаивала. Опять Иван в силу вошёл. И вот, как-то поздним вечером шепчет

она ему: «Слухай милок, чо скажу. Надоть тебе за смертью Змея идтить.

Время Соколик. Как до горы дойти – это сам знаешь. А как будешь гору-то

обходить, то, на вот тебе фуражечку (достала бабка синюю фуражку с

красным околышком). Наденешь её и смело иди, никого не бойсь и песню

лихо эдак спевай»

– Какую песню-то, бабушка?

– Да ты что ж, милок, песен не знаешь что ль? «По долинам и по

взгорьям» – в самый раз будет.

Ну Иван тут же и загорланил: «По долинам и по-о …»

– Тихо! … вот горе мне с тобой.

Тук-тук … тук-тук-тук … в окошко.

Переглянулись. Привздохнула бабушка-задворенка, прислушалась.

– Веточка то постучала … упреждает. Значится гору Змееву с песней

обойдёшь, это чтоб сова, волк, медведь, али сам Горыныч, ежели что, тебя за

своего приняли.

– Понял бабушка.

– Дальше лес большой будет, поле, болото, а там, через небольшой

лесочек вот так прямо к реке-то и выйдешь, а там всё по-над берегом, по-над

берегом к мосту подойдёшь. Мост-от большой, сам увидишь. Уразумел

Соколик?

– Уразумел бабушка.

– А вот уж как мост-от перейдёшь так всё иди, иди по солнцу, куды оно

прячется. Много стран разных пройдёшь и выйдешь, стало быть, к морю

синему. Ох, чуть не запамятовала. Королевишна в тех краях живёт, ничего

девка, видная, не из дурных. Ума среднего. Хвалиться любит – страсть! Дела-

то на копейку сделает, да ещё в свой карман и положит. Ох-хо-хо … На

королевишну не гляди, своей дорогой иди. Так значится …, выйдешь к морю

синему, там где солнце прячется … и увидишь ветряную мельницу.

Мельничиха там раскрасавица, душа добрая. Она про зайца, в котором утка с

яйцом и иглою-то, знает. Ложись, поспи, милок, чуть светать станет –

разбужу.

Утром ранёхонько разбудила бабка Ивана. Хорошо накормила, пирогов

в котомку положила.

– Удачи тебе, Сокол Ясный, на вот гусельки, авось пригодятся.

И пошёл Иван в своё долгое странствие. Гору Змея-Горыныча без

приключений обошёл, (всё сделал, как бабка наказала – и фуражку надел, и

песню лихо во всё горло пел) большой лес, поле, болото прошёл, а как в

маленький лесочек заходить стал, что-то притомило его. Лёг под кусточек на

пригорочке и заснул. Проснулся – шум непонятный за кустом-то. Ветви

раздвинул, а там! – капкан лисицу схватил, а она-то, бедная, мечется, а она-то

мечется! Ах ты, бедолага маленькая! Ну, капкан-то и раздвинул, лисица –

прыг! … побежала, только хвостик рыжий мелькнул. Ишь …, шустрая.

Дальше пошёл Иван. А как из лесочка-то выходить стал, видит, прямо

близ тропочки птенчик чёрненький трепыхается. Подобрал птаху Иванушка, дует тихохонько, поглаживает, успокаивает: «Не бойся миленький, худого не

сделаю.» Отыскал Иван воронье гнездо, положил в него птенчика. Ишь, маленький лесок, а невезучий какой.

Нет конца пути-дороженьки, всё идёт, идёт Иванушка. Вот дугою

серебристою река раскинулась, а над нею в разноцветье радуга улыбается, во

взаимном чарованьи-любованьи нежатся. Не скупится Мать-Земля

приукраситься. Ой, вы Реки-речки-реченьки, красота ваша – Божественна!

Радость-гордость Земли-Матушки … любованье наше вечное. С высокого

берега спустился Иванушка, а под бережком-то рыбаки костёр жгут. Щука в

траве томится. А глаза, глаз-то её – че-ло-ве-чьи?! Э-эх … была не была.

– Здравствуйте, люди добрые – в пояс кланяется. – Заночевать у костра

дозволите?

– Садись, мил человек, места хватит.

– Давайте щуку на гусли сменяем, а?

– Чудно говоришь-то. А вечерять чем станем?

– Не простые гусли мои – сами играют.

– Как так? Покажи.

Запели-зазвенели чудо-гусельки, река-реченька всколыхнулася – волны

в тон чудо-гуселькам плещутся; ветер томно вздохнул – листву всколыхнул; Солнце Красное замерло – красотою заслушалось.

– А не жаль тебе таких гуселек?

Вздохнул Иван. Гусли отдал. Щуку в реку выпустил. И пошёл дальше

путём-дороженькой.

Наконец-то море синее … водицы-то сколь … ой-ёй-ёй … речек-то

сюды поди вылилось … не счесть. Может и щука моя здесь гуляется …

Вот и мельница! Ай, красавица! Ишь как крыльями-то, так и хлопает, хлопает!

– Из каких краёв будешь молодец?

– Да вон с той горы, красавица.

Головой покачала. – Издалече идёшь. У нас таких пригожих не

найдёшь.

Глаза встретились, не расстанутся. Чуден миг тот, что часом кажется.

– Звать-то как?

– Иван. А тебя?

– Мари я – тихо молвила и пошла, лебёдушкой поплыла.

Э-эх! … пошёл к мельнице. Опять встретились.

– Ты что ль мельничиха?

– Я, стало быть.

– До тебя шёл – брови вскинула – сказывают, про зайца знаешь ты.

– Эк, какой! – нахмурилась, взволновалась грудь, глаза вспыхнули.

Огляделась … успокоилась. – В дом пойдём.

– На какой предмет заяц надобен? – напряглась сама, голос, что металл.

Рассказал ей всё Иван.

А она, словно снег бела, губку алую прикусила, про Ивана словно

забыла. Солнце за море не торопится, соловей поёт, время замерло. Сердце

песнью той разрывается, словно с жизнью своей он прощается.

– Плохо можется тебе, Марьюшка?

– Нет, не плохо мне – сказала, что простонала.

– Что про зайца молчишь?

– Он, вот за тем холмом. С виду только заяц-то он. Всё притворно в

нём – нечисть злобная, хитрость подлая, слабость мнимая, тварь чванливая.

Как словить его, мне не ведомо. Не ходи туда Свет-Иванушка!

– Надо Марьюшка. Должен я.

Неужель их удел расставание, эхом сладостным плакаться, кликаться.

Светом тысячи звёзд их сияет звезда, ослепила на миг томные небеса, и не

знает никто, что она была, высоко, далеко полетела она. Не вставало б ты

Солнце Красное, вечно длилась бы ночь прекрасная. Пробудилось оно, поднимается, уж пунцовым румянцем заря занимается.

– Не тревожься, душа моя, Марьюшка.

– Бог храни тебя, Свет-Иванушка.

Опечалилось Солнце Красное, тучей серою принакрылося.

За холмом, за тем, серость скучная, ни кусточка там, ни травиночки.

Дождик моросит, маятно. Попривыкли глаза к нудной серости. Вон он – заяц

сидит, от злобы дрожит, с холмом серым сливается, пакостно ухмыляется.

– Эге … вот ты какой …

Ой-Ой – прохрипело.

Ой-ой ой-ой – проверещало.

– Эвона что …

что-что-что, что-что-что – совы хохочут, крыльями хлопочут.

Над холмом туча чёрная корёжится. Поцеловал крест Иван, перекрестился и давай молитвы громко читать, песнопения церковные во

весь голос петь. Э-эх … чудо-гусельки б сюда! Что ж ты, нечисть поганая не

кликаешься?

А серость-то вокруг и поубавилась: небо чистое, солнце ясное, ветерок

порхает – Ивана ласкает, кукушка чуть слышно кукует, словно воркует.

А зайца-то и след простыл. Исчез пакостник. Вдруг страшный вопль

тишину пронзил. Иван подскочил. Средь камней возня слышится, лиса зайца

одолеть силится. Подоспел Иван во время – резко выдернул из зайца гнусь

скользкую – Ох! Что ж ты бабка варежки-то в котомку не кинула?

Кря-кря … кря-кря – хрипло, надсадно утка кричит, из рук крепких

вырваться норовит. Жук навозный мощно гудит, на Ивана летит. Отмахнулся

рукой – Ой! – утка плюхнулась, ловко взлетела и … полетела.

Ветер облако мчит, ворон в облаке спешит. Плача злобится тучка серая

– обошло меня облачко белое. Ворон утку догнал, уж трепал её, трепал. С

перепугу яйцо в море ринулось. Не во время чёрт принёс тучку серую, не

дала ворону яйцо подхватить пакость скверная. Ветер в гневе тучку погнал –

всю растрепал.

Журавли стоном дальним курлычат; печаль-солнце в тучи клонится; соловушка, тоскуя, плачется; ворон над бурливыми волнами мечется. На

холме Иван сидит – скорбно на море глядит. А лиса тявкает, тявкает, тявкает, теребит, зовёт, требует. И добилась, пошёл с ней Иванушка. К волнам

ласковым бежит лисонька. А из недр морских щука выплыла, роковым яйцом

Иванушку благодарствует.

Успокоилось море синее, чудно дремлет так, чуть колышется. Соловей

поёт, нежно трель журчит, под кустом Иван крепко-крепко спит. А Мари не

спит – у окна сидит. Месяц златым кудрям дивуется, Мари Прекрасной

любуется. Соловей журчит трелью звончатой: жив-жив-жив-жив-жив-жив …

Отчего ж тревожно так? … не пойму никак …

Душно прилегла к лесу туча чёрная, принагнулись сосен вершины

пышные.

– Чёртушка, голубчик, отнеси меня к Змею-Горынычу. Дело есть.

– Ась?

– Чин тебе выхлопочу.

– Не обижен чинами я, чай недаром тучку-то нёс.

– Золотым дождём одарю.

– Да откуда ж он у тебя, тучушка? Всё богатство твоё – вода мутная.

– Разорю водой страны Запада, заберут мои вассалы всё злато их.

– Будет золото, тогда и сговоримся.

Затряслась в досаде злобной туча мрачная:

– Ах ты погань – заплевалась – поросячая!

– Пошла вон! – чёрт визжит – Сраная! Тучища поганая!

Светлым облачком среди тьмы бежит, запыхалась Мари, мельнице

говорит: «Поднимай скорей ветер, кормилица!» Страстным вихрем закрутила

крылами мельница. Ветер мощный поднялся. Гневный смерч швырнул за

океан-море-Великое тучу чёрную – чтобы в землях тех не поганилась, с

мрачной нечистью не сговаривалась.

На перине пышной, облачной, славно ветер мчит домой Свет-

Иванушку. Заря утренняя улыбается, алой розою распускается. Пробудился

Иван – солнце глаза слепит. Зевнул, потянулся, дивуется – ох, чудны дела

твои Господи – на горе лежит, среди камешков. Гля! … Горыныч стоит, лыбится! Футы-нуты, щёголем-то каким вырядился! На одной голове шляпа

фетровая красуется, на другой пирожок каракулевый болтается, а на третьей

парик с чёлкой пристроил ещё и очки для интеллигентности нацепил. И

стоит весь из себя, хорохорится. Все три головы одновременно

разнообразнейший вздор несут, а хвост, туды-сюды, туды-сюды, мотыляется.

Улучил момент Иван, да как вонзит ему иголочку в самый кончик хвоста!

Зашатался, потускнел Змеюшка, весь скукожился, головушки его

приобнялися и … тихо скончался Змей-Горыныч в беспамятстве. Помер.

– А дальше?

– Что дальше? Кончился Змей-Горыныч.

– А про царство-государство Прекрасное, где правят праведники?

– Это будет завтра. Ники, Алиса спит уже давно. А какие сны видит …