# В ритме трёх сердец

Анастасия Пятеркина

Мир стоит на трёх камнях: Память, Правда и Жертва. Эти камни расколоты.

Обычная девушка Катерина теряет в метели платок и обретает незваного гостя – хозяина перелесья. С его появлением рушится грань между былью и сказкой. Ведьма-печь начинает говорить, кошка – давать советы, а в старых ёлочных игрушках открывается картина гибнущей вселенной.

Чтобы остановить наступление пустоты, Катя должна стать проводником. Ей предстоит не битва с драконами, а путь вглубь – к истокам магии, к тайне собственного рождения и к последней черте, где спасти можно лишь ценой всего. Ценой себя.

Но что, если главная жертва – не конец, а начало? И настоящее имя героя открывается лишь тогда, когда он перестаёт им быть?

Литературное фэнтези в лучших традициях тихой магии, где волшебство прячется в скрипе половиц, а спасение мира начинается с растопки печи.

В

Ритме

Трёх

Сердец


Глава 1. Платочек


Ужасный и полный неприятностей день. Метель началась с самого утра, а возможно, и с ночи, кто его знает.


Катерине нужно было сбегать в обувную лавку, её валеночки видят уже не первую зиму, пора менять. Она накинула на плечи шубку, повязала голову тёплым цветастым платком. И всё бы ничего, но эта метель, этот ветер… Её платок пропал. Слетел с головы, поднялся с плеч, будто его не держала простенькая платиновая брошь. Словно кто-то невидимый его сорвал.


"И поделом мне", – думала Катя, – "Что же я в такую-то погоду поперлася". Она сидела в углу лавки, на простеньком, наспех сколоченном стульчике. Корила себя. Тёрла красные, озябшие руки друг об дружку и дышала на них, в надежде отогреться.

–Вот, держи, – в её сторону были протянуты новые, беленькие валенки с красивым вышитым узором огненной лисы.

Катя аж ахнула, такой красоты отродясь у неё не было. Почти всё простенькое приданное, доставшееся от покойной матушки, было серо и уныло.

–Это слишком, дядюшка Игнат. Не расплачусь же, – она всплеснула руками и прикрыла лицо. Ах, как же ей хотелось эти валеночки.

Пожилой мужчина покосился на неё, еле скрывая улыбку за густой, седой, как иней, бородой.

–Бери, чай не обеднею. На новый год. Считай, подарком будет.

Девушка вскочила, взвизгнула, с подола её платья полетела россыпь брызг в разные стороны.

–Ишь чего, мокрость какая. Бери да иди, пока не передумал. Носи на здоровьице.

Катя схватила валенки, так, будто сейчас отнимут, порывисто обняла и, хлопнув дверью, исчезла. Только огненная лисица мелькала в вихре метели.


Уже дома девушка напевала под нос песенку, подкидывая дрова в печь и думая, какой чудесный подарок она получила. На столе остывал чай, пар тоненькой струйкой вздымался вверх. За окном темнела улица, день уступал свои права ночи.


Жила она в простой деревянной избушке. Крыша давно покосилась, но справлялась со своей работой исправно. Окна закрывались ставнями, когда-то красивыми и резными, а ныне разбитыми. Они иногда постукивали от сильного порыва ветра, так и сейчас из-за метели шумели как барабаны, замолкая лишь на мгновение. Из-за этого шума девушка не сразу услышала стук.

Кошка металась возле тяжёлой деревянной двери, то жалобно мяукая, то шипя в сторону порога.

–Фроська, чтоб тебя. Хорош горланить, спать уж пойдём. На улице-то глянь, как темно.


В этот момент барабанный бой остановился и в дверь отчётливо постучали. Кошка зашипела. Катерина сдвинула брови, не любила она незваных гостей, ещё и на ночь глядя. "Пусть уходят, нечего по ночам шастать", решила девушка и сделала глоток из большой глиняной кружки, чай был слегка тёплый.

Ещё стук. Более настойчивый, почти требовательный. Катя аж подскочила, впрочем, как и Фроська. Последняя аж взлетела на печь и укоризненно посмотрела на хозяйку.


Кружка снова оказалась на своём месте, а её хозяйка возле окна. Она вглядывалась в ночную тьму, благо снег опал и больше не безобразничал на пару с ветром. У порога что-то шевелилось. Рыжий комок с лёгким мерцанием. Он крутился на месте, пока взгляду девушки не открылась милая мордочка.

В дверь больше не стучали. А с порога через окно на неё внимательно смотрели глаза-бусинки.

Девушка оторопела. "Никак навождение, видать, озябла, может жар?" По спине пробежали мурашки. Мяукнула Фроська. Девушка перевела на неё взгляд.

–Да права ты, нельзя в такую погоду беззащитную животинку бросать. А ты будь дружелюбнее!

Девушка погрозила кошке пальцем и пошла отпирать дверь.


Катерина держала рыжий комочек на руках, подставляя его бока к теплой печи. Лисичка тихо сопела и пофыркивала, жалась к тёплым ладоням девушки.

Отогрев зверюшку, Катя налила ей молока, постелила тряпицу возле печи.

–Тут почевать будешь, ежели не хочешь обратно к себе в лес.

Лисица посмотрела на неё умными глазами, опустошила блюдце и тихонько подошла к печи. Кошка внимательно наблюдала сверху за всем происходящим, периодически вылизывая лапку.


Девушка взяла свечу и прошла в спальню, была уже поздняя ночь. Глаза слипались, голова гудела. Она только потушила свечу и успела поставить её, как веки опустились и её унесло в сон.


—Что же мне делать? Ох и погода.

–Тише ты,разбудишь же…

–Не разбужу, внимательней бы за ней следила, не случилось бы такого. Смотри, как огнём горит, говорю тебе, жар у неё, поспать ей надо.


Девушка резко села на кровати. Её щеки пылали, голова шла кругом. Зажгла свечу, провела ею перед собой, освещая комнату. Тишина, в комнате только она. С улицы доносились барабанные дроби. Метель усилилась.

Еле держась на ногах, она встала и пошла на кухню к печи. "Холодно, неужто потухла?"


Войдя на кухню, свеча из её руки выпала и покатилась, девушка только успела ахнуть, и вокруг воцарился непроницаемый мрак. Она услышала, как чиркнула спичка, и кухню вновь озарил свет.

За обеденным столом сидел юноша. Он был пригож собой, рыжие волосы, зелёные глаза, на носу еле заметные веснушки. Простая рубаха и штаны, а на коленях Фроська.

–А…– только и смогла выдавить из себя Катя.

–Здравствуйте, Катерина, вы успокойтесь. Вы же сами меня пустили, напоили да спать уложили. Спасибо вам. Да и кошка какая замечательная у вас, умная.

Молодой мужчина аккуратно погладил кошку по спине, та в ответ замурчала.

Катины глаза округлились, стали как блюдца. Рот её открывался и закрывался, она стояла, словно рыба, выкинутая на берег. Ноги решили покинуть хозяйку первые, подкосились. Юноша моментально оказался рядом, подхватил её, словно она была легче воздуха.

–Я это,тут живу. Ты меня не бойся, – он аккуратно усадил девушку за стол. – Ты платок потеряла, я вернуть хотел.

Он достал из-за пазухи её платок, тёплый, яркий, весь цветастый. Это точно был её платок.


Девушка почувствовала, как жар охватил её тело, в глазах помутилось и темнота. Ответить она ничего не успела.

Ей снилось,что мужчина ходит вокруг неё, гладит по волосам. Кормит её с ложечки чем-то очень сладким. Вроде это мёд, но разве во сне поймёшь. Он заставлял пить её горькую воду, говорил, что это целебный отвар из трав в его лесу. Он разговаривал с кошкой, давал ей наставления. Сидел возле Кати, держа её за руку, говорил, что всё будет хорошо. Сейчас поправится и всё будет хорошо.

Потом он поцеловал её в лоб и исчез.


Когда она открыла глаза, было утро. Ясное, солнечное. В ногах у нее сопела Фроська, рядом лежал платок. По дому витал аромат цветов, трав и ели. А в голове стоял голос, его голос, он повторял: "Я вернусь, всё будет хорошо".


Девушка выглянула в окно, у крыльца стояла небольшая красивая ель, подарок хозяина леса.


Глава 2. Шкатулка


Дни шли, снега уж намело видимо-невидимо. Приближался Новый год.

Со смертью родителей Катерина старалась пропускать все праздники, которые могли напомнить о них. И этот был не исключением, если бы в её жизни не появился он…


Тряпка плюхнулась в ведро с водой, раскидав по мытому полу фонтан брызг. Со стороны печи послышалось ворчливое "мяу". Фрося, как все уважающие себя кошки, недолюбливала воду. Помявшись на тёплой подушечке, она улеглась, подперев мордочку лапами. Казалось бы, она спит, но это было не так. Переодически приоткрывался то один, то другой глаз, пристально наблюдая за светящейся хозяйкой.


После той странной ночи, Катя была сама не своя. Из рук все валилось, разные мысли забредали в её светлую голову. Она ждала его, день за днём. Выходила прогуляться по лесу в своих новых валенках, но его нигде не было. Только вышитый огненный лис сопровождал еë.

Ей думалось, что он придёт на Новый год, поэтому тщательно готовилась. Мыла и натирала воском пол. Побелила печь. Занавески и скатерти были перестираны и пахли травяным мылом. Только ёлка так и стояла у порога, напоминая об обещании.


***

–Какая странная эта человеческая жизнь. Всё уходят, умирают. Любая вещь может пережить целое поколение, даже я, например. А ведь я всего лишь печь.

Спасибо, конечно, Катюше за такие дары перед праздником. И да, мы, вещи, тоже ждём праздников, только никто об этом даже не задумывается.

Вон какая я беленькая стою, вся такая красавица и себя. И дымоход начищен, и подштукатурена.

Вся она такая, тоже из себя красавица. Смотрите-ка, какое платье достала! Помню, его ещё её матушка шила. Батюшка тогда дорогих тканей привез, почти всю выручку с урожая потратил. Ох, и влетело тогда ему! А Катенька-то, маленькая, босоногая, прыгала с тканями и говорила, мол, приданное сшить ей надобно, чтоб женихи ахали. Кхе-кхе.

А это, морда лисья то, голову затуманила моей девочке. Она ж без защиты, ни родни, ни близких друзей. Ишь что, напросился в дом! Без приглашения то и не зашёл бы. И ночью-то непросто стало. Огонь мой горит неровно, будто кто дует из щелей. Чую, шатается что-то в мироздании. Ох, разобьётся нежное девичье сердце. Вон как бегает, всё места найти себе не может.

Обнять бы, да приласкать ее, сиротинушку нашу.


Печь издала странный, скрипящий звук, будто всхлипнул кто. Фроська зашипела в её сторону:

–Акстись! Пущай хозяйка путь свой выберет. Хватит ей уже по родным горевать.


***

Катерина вздрогнула и прислушалась. "Вновь Фроська шипит, беспокоится, что ли. Небось, чует, как переживаю, родная душа всеж". Девушка сняла кошку с печи и погладила.

–Всё у нас, Фросюшка, хорошо будет.

Кошка прильнула к девушке, потерлась об руки и спрыгнула на пол.

–Надобно к дядюшке Игнату сходить, пущай поможет ель внести, украшать будем.

С этими словами девушка засобиралась. Накинув тёплую одëжу и валеночки, наказав кошке вести себя хорошо, она выбежала из дома.


Улыбчивый дедушка никогда не мог отказать в помощи Катерине.

–Откудава ёлочка то? Небось, жених принёс? А чего же сам в дом не внёс? – сыпал вопросами Игнат и улыбался, бодро вышагивая к окраине деревни.

–Будет вам, какие женихи. Так, один знакомый, – девушка почти бежала за ним.


Подойдя, Игнат пощелкал языком и присвистнул. Ель была дивная, пушистая, с ровными аккуратными лапами.

Мужчина аккуратно расчистил снег вокруг неё, обхватил ствол, но ель не поддалась.

–Эко её приморозило, лопату неси.

Девушка рванула в избу, ухватила деревянную лопату из-за печи и вернулась на улицу.

Подкопав ещё немного, ель начала крениться. Игнат ухватил её, понёс в открытую дверь.


—Игрушками украсишь, аль так оставишь? —мужчина отхлебнул горячего чаю из кружки и кусил кокурочку. – Есть у меня немного, старые в коробе лежат, пылятся. Нужно?

–Спасибо. Я родительские повешу, хранила их, иногда перебирала.

Игнат кивнул, такую тему он не стал затрагивать. Знал, как тяжело девушке, в пятнадцать лет сиротой осталась. Тогда он взял её под опеку, пока не исполнилось двадцать. Души в ней не чаял, как в родной. Своих детей у него не было.

Чай был допит, корзинки блестели дном, с россыпью крошек от выпечки.

Они сидели и молча смотрели на ель. Поставили её в кузов, присыпали землёй. Снежок, которым она была припорошена, не растаял за это время. Красивая, даже без игрушек.


Девушка проводила Игната до калитки, помахала ему вслед рукой. Возвращаясь в дом, она заметила в ямке из-под ели что-то поблескивает. Голыми руками раскидала снег и достала маленькую, позолоченную шкатулку. Открыть сразу не отважилась и пошла в дом. Уже там, вечерея, под светом от свечи, она решилась её рассмотреть.

Позолоченный рисунок извивался по всей шкатулке: дерево, лисица, солнце и луна. Девушка провела по узору пальцем. Рядом замурчала кошка, толкнув головой девушку под руку. Её палец дотронулся до лисы, и шкатулка щелкнула.

Под крышкой находился свёрнутый пергамент, затянутый в бечевку с такой же золотой, как шкатулка печатью. На печати был круглый знак: солнце, переходившее в месяц. Девушка разломила печать и развернула свиток. Фроська вывернулась у неё из-за руки и ткуналась носом в текст.

Витиеватые буквы образовывали не очень длинный текст:


"Дорогая, ты избрана помочь в борьбе между добром и злом. Девушка, приютившая огонь в своём доме. Рука, что согрела хозяина перелесья. Мир, что ты знаешь, уже не тот. Твои валенки ступали по моей тропе. Твой платок хранит запах инея и хвои. Ты уже в пути. Найди места Силы, отмеченные на карте, пока они не угасли. Оживи нас. Или наблюдай, как мир станет серым и беззвучным. Не многие волшебные существа остались на земле. Всё, что их подпитывает – это их стихия. Поэтому далеко передвигаться и что-либо предпринять они не могут.

Поэтому нам нужна ты. Ты—особенная, в тебе сходятся всё стихии, всё краски этого мира. Помоги нам, эта просьба, наш отчаянный жест. Мы умираем, умирает наш общий мир."


В конце текста небольшой рисунок, карта. На карте две золотые точки, остальное пространство под тёмным маревом. Приписка: " Магии почти нет, тьма наступает".


Пергамент выпадает из рук девушки, кошка с шипением отпрыгивает в сторону и внимательно смотрит на хозяйку. Слезы, горькие, отчаянные, льются из глаз Катерины. Они обжигают и одновременно очищают её мысли. Она пододвигается к кошке, протягивает к той руку, чтобы потрепать по голове.

–Всё хорошо, мы переспим с этой мыслью. Утро вечера мудренее.


На утро голова гудела, в висках стучало, будто молот по наковальне. На мгновение ей показалось, что вышитая лиса на валенке потускнела, будто выцветая, и ель в углу не пушистая, а чёрная, сухая и обугленная. Встряхнула головой, навождение прошло. Сон она помнила с трудом, но чувство решимости после него прибавилось. Девушка твёрдо решила: пойдёт, поможет. Чего бы ей это ни стоило.


Во сне приходила огненная лиса. Это был он. Лиса бежала от тёмного тумана, но чёрные липкие щупальца её нагоняли, а в конце схватили и притянули в свою поглощающую черноту.


Глава 3. Старинные игрушки


Дни бежали своей чередой. Народ в деревне готовился к празднику и гуляниям. С утра постукивали топоры, рубили лёд на колодце. Мужики волокли во дворы смолистые еловые лапы, бабы мыли полы да выносили на снег половики. Из труб вился густой дым, пекли пироги да курники. В морозном воздухе, если прислушаться, доносились обрывки гармони и ребячий визг с дальней горки. Вся деревня, казалось, двигалась и дышала одним предпраздничным ожиданием.


Вот только на душе у Катерины, чья избушка ютилась на самом краю, у самой кромки леса, поселился тяжёлый груз. Он давил на плечи, когда она смотрела на это оживление со своей заснеженной горочки. Он сводил желудок в холодный комок, когда до неё долетал общий гул веселья. Её мир раскололся на "до" и "после" той ночи, теперь вся эта простая, шумная радость казалась ей хрупкой, как ледяной узор на окне, за которым кружилась настоящая, немая вьюга её тревоги.


Подготовка к дороге заняла весь день. Катя механически перетрясла свой небогатый скарб в горнице. Нашла старый, но прочный холщовый рюкзак. Сложила в него краюху ржаного хлеба, завëрнутое в чистую тряпицу сало, спички в жестяной коробочке и деревянную флягу с водой. Положила запасные варежки и тот самый цветастый платок, на удачу.

Фроська ходила за ней по пятам, путаясь под ногами, трогала лапой то одно, то другое, будто проверяя и давая своё молчаливое одобрение, пытаясь вернуть хозяйку из мыслей в реальность простых действий: вот мешочек сушёной рыбы, вот скрипучий нож в кожаном чехле, вот шерстяная шаль.


К вечеру, когда праздничная суета вдали поутихла, сменившись тишиной, Катя снова развернула пергамент. Она водила пальцем по выцветшим чернилам, вчитываясь в каждое слово. "Ты уже в пути". Мурашки пробежали по спине. Потом взгляд перешёл на карту. Тёмное марево, две золотые искорки. Одну она мысленно примерила на соседний перелесок, на замёрзшее озерцо за ним… Но чем дольше смотрела, тем яснее становилось: первая точка лежит не там. Она совпадает с крошечным квадратиком её избы на самодельной карте окрестностей, которую когда-то, нарисовал её отец.


Девушка замерла. Сердце ёкнуло, потом застучало часто-часто, словно просясь наружу. "Как?.. Здесь?.." Неужели магия, о которой говорит свиток, была всегда прямо здесь, под этой покосившейся кровлей на отшибе, и она, слепая, не замечала?


Катерина принялась обыскивать своё скромное жильё. Заглянула в каждый тёмный угол, пошарила за печью, провела рукой по потрескавшимся половицам, нет ли потайной щели. Её взгляд упал на матушкин сундук. Старый, дубовый, с коваными уголками, что стоял в углу.


С треском открылась тяжёлая крышка. Пахнуло сухой полынью, ладаном и затхлым бархатом. Там, аккуратно сложенные, лежали платья. Клубки шерсти, поблёкшие от времени. Небогатые украшения. И на самом дне – лубяной короб, сплетённый из бересты. В нëм покоились ёлочные игрушки: стеклянные шары с посеребрёнными изнутри боками, деревянные птички, хрупкие сосульки из олова. Вещи, которые она каждый год доставала, рассматривала и бережно убирала обратно. Они были частью дома и её детских воспоминаний.


Катя закрыла сундук, опустилась на скамью у стола. Усталость накатила волной, аж в самой душе. Возможно, она всё неправильно поняла? Может, точка на карте – это просто… она сама? Эта мысль была страшнее всего.


Фроська прыгнула ей на колени, уткнулась мордочкой в ладонь и заурчала, громко, настойчиво. Это урчание, такое простое и земное, живое и тёплое, развеяло паралич сомнений.


– Ты права, – тихо сказала Катя, гладя кошку за ухом. – Сидеть да гадать – дело пустое. Пойдём к тому, кто в старых сказаниях смыслит.


***

Дядюшка Игнат встретил её на пороге своей избы, будто ждал. В избе пахло хлебной коркой, дымком и сушёным зверобоем.

–Заходи, заходи, Катюша. Что-то ты бледная, сама не своя. Аль опять про ёлку ту помыкаешь?

Она села за стол, сжимая в коленях кулаки, и выложила перед ним шкатулку и развëрнутый свиток. Не сказала ни слова. Только смотрела, и в глазах стоял немой вопрос.


Игнат перестал улыбаться. Борода его, казалось, отяжелела. Он долго молчал, смотря не на пергамент, а куда-то сквозь него, вглубь лет. Потом взял шкатулку, повертел в натруженных руках, провёл толстым, шершавым пальцем по узору с лисой, будто считывая невидимые письмена.

–Значит, пришло время, – произнёс он наконец, и голос его звучал иначе: как-то глубже, старше, будто из-под земли. – Не думал уж, что доживу.


– Вы… вы знали? – выдохнула Катя.

–Сказки, что сказывал… они не только для потехи были. Это память роду. Напутствие, чтоб не забыли и не растеряли. Про леших, про русалок, про домовых, что в красном углу живут да за очагом следят. Они не извелись, Катенька. Они… задремали. Пока краски в мире были яркие, пока смех в домах звучал да песни с гармонью пели, они жили да силу набирали. А как народ в города потянулся, свет без огня выдумал, землю-матушку забросил… так и магия поблёкла. Стихии ослабели. Им подпитки-то не стало.


Он отпил из глиняной кружки остывшего чаю, поставил её с глухим стуком.

–Первая точка здесь, говоришь? В твоём доме? Логично. Место, где сердце чистое долгие годы жило. Где любовь копилась, как мёд в улье. Где память крепка, как дубовый корень. Твой дом… дом твоих родителей. Люди они были праведные, с душой. Пока ты в нём живёшь, свет то не гаснет. Это и есть та самая точка. Начало всех дорог.

– Но что я должна там отыскать? Я всё перебрала, пересмотрела…

–Не отыскать, а услышать, – поправил её Игнат, и в глазах его мелькнуло что-то древнее, мудрое. Он встал, подошёл к полке, снял оттуда старый, потрёпанный часослов в кожаном переплёте. – Когда стихия слабеет, она ищет опору в мире реальном. Вплетается в вещи, что ей по душе. В огонь, в угли в печи, в лучинку. В воду или родник, даже в деревянное ведро. В те самые вещицы, что из прошлого тянутся невидимой нитью. У тебя в доме, поди, есть что-то, что от родителей осталось, к чему ты чаще всего руки прикладываешь, что душу греет, а не холодит?


Катя, не раздумывая, кивнула. Ёлочные игрушки.

–Тот предмет не заговорит с тобой словами человечьими. Он… напомнит. Покажет знак. Наведёт на мысль. Ты должна его услышать не ушами, а тем, что у тебя в груди ноет, когда о родителях думаешь или о лисе своём.


Он вернулся к столу, положил свою тяжёлую, тёплую руку поверх её холодных пальцев.

–Не боись. Ты не одна. И не просто избранная. Наследница того самого света, что в твоём доме, как в ловушке, хранится. А идёшь, чтоб не дать потухнуть последним уголькам. Чтобы сказки, которые я тебе сказывал, не стали просто воспоминанием. Чтобы в мире и дальше было место чуду. Пусть даже самому тихому да незаметному, как пар над чашкой в мороз.


***

Игнат стоял на пороге своей избы, долго смотрел ей в удаляющуюся спину. В его взгляде не было тревоги, была твёрдая решимость. Когда фигура девушки скрылась за первым пригорком, он поднял руку, не спеша, будто черпая что-то из воздуха. Легко махнул ею, словно сбрасывая невидимую пыль с пальцев. И тут же перед ним взвилось, закружилось маленькое, послушное облачко снежинок. Оно на миг зависло в морозной тишине, а потом рванулось вдоль тропы, по её следам, светясь в темноте тонким, лунным сиянием.


– Оберегайте её путь, – тихо сказал Игнат облачку. – Защищайте. Коли всё получится, новому году быть. А не получится… – Он не договорил, лишь тяжело вздохнул, и пар от его дыхания повис в воздухе ещё одним маленьким облаком.


Он повернулся, чтобы затворить дверь, и замер. Воздух в его избе будто искрился. На самой грани чувств. В нём стояла лёгкая, едва уловимая дрожь, словно от звона далёкого, чистого колокольчика. Пылинки в луче света из окна танцевали живее обычного. Даже пламя в печи горело ровнее и ярче, отбрасывая на брёвна стен не просто тени, а какие-то тёплые, золотистые отсветы.


Игнат медленно кивнул, в тот миг он и сам будто изменился. Незначительно, почти призрачно. Его густая, седая борода стала чуть пышнее. Глубокие морщины у глаз смягчились, а сами глаза заблестели живым блеском. Он выпрямил спину, и тень его стала шире.


Его взгляд скользнул по горнице, будто проверяя, всё ли на месте, и задержался на приоткрытой дверце дубового шкафа. Там, в глубине, среди обыденной серости тулупов и зипунов, тихо сияло ярко-алое пятно. Там висела шуба, расшитая серебряной нитью по подолу. О ней давно уже никто не вспоминал. Она просто ждала своего часа, затаившись. И сейчас, в этом искрящемся воздухе, она будто напомнила о себе тихим, сонным проблеском.


– Чувствуете, да? – прошептал Игнат в пустую, наполненную теперь этим тихим сиянием горницу, и голос его прозвучал чуть глубже, бархатистее. – Подпитываетесь. Значит, не зря надежду затеплили. Значит, путь её правильный.


Он знал, что сама Катя об этом не догадывается. Для неё мир пока что просто стал тяжелее и сложнее. Но здесь, в его доме, где годами копилась память и знание, её уход отозвался первым, робким всплеском. Как если бы угасающий костёр вдруг получил глоток свежего воздуха.


***

Катя, войдя в свою избу, почувствовала лишь привычную, успокаивающую тишину и запах хлеба. Она не стала зажигать лишних свечей. Присела на поскрипывающие половицы перед открытым сундуком. Вынула тот самый лубяной короб. Фроська устроилась рядом, свернувшись клубком, её глаза в полумраке светились двумя спокойными, немигающими точками.

Катя достала первый шар. Холодное, гладкое стекло, отливающее радугой. Вспомнила, как мама, смеясь, вешала его на самую маковку ёлки, как он ловил отблески сальных свечей и горел волшебным огнём. Вспомнила запах хвои, воска и печëных яблок. Сердце сжалось, но шар молчал, был просто красивой вещью.


Она взяла одну из деревянных птичек. Папины руки, большие и неловкие от плотницкой работы, вырезали её когда-то из ольхи… Тишина.


Потом её пальцы, будто сами, наткнулись на самую невзрачную вещицу на дне короба. Маленький, истёршийся стеклянный конёк. Синий, с потускневшей гривой. Ей его подарила мама в пять лет, на самое первое её сознательное Рождество. "Чтобы скакал, доченька, к твоей мечте, куда захочешь", – сказала тогда, и глаза у неё светились.


Катя бережно поставила хрупкую фигурку себе на раскрытую ладонь. Фроська, свернувшаяся рядом, вдруг насторожилась. Она потянулась, обнюхала холодное стекло кончиком носа и резко чихнула.


И тут конёк двинулся.


Легко, едва уловимо, он перешагнул с одного стеклянного копытца на другое, как живой. А затем резко ударил передним копытом точно в центр её ладони.


Больно не было. Мир в глазах Кати закачался, поплыл и затуманился сизой пеленой. И в этой пелене она увидела саму ткань мироздания. И посреди неё – чёрное, пульсирующее, ненасытное пятно. Оно было похоже на паучиху в центре космической паутины, только паутина эта была сплетена не из нитей, а из историй, смеха, цвета закатов и тёплых воспоминаний. И ядро ими питалось. Медленно оно вытягивало свет из этих нитей, превращая их в серые полосы. Она видела, как по этим тускнеющим дорожкам бежали, спотыкаясь и тая, тени волшебных существ: маленькие домовые, крылатые духи озёр, шепчущие русалки. Они спотыкались, теряли форму и втягивались в эту тьму.


Тогда она увидела его.

Рыжее пятно. Яркое, как осенний лист, как пламя в очаге. Оно метнулось по одной из гибнущих нитей, отчаянно и быстро – её лис. Тот самый, с зелёными глазами и тёплыми ладонями. Он бежал, оборачивался, словно искал путь назад, к ней, к дому… Но чёрное щупальце, липкое и беззвучное, настигло его. Обвило. Рыжий свет дрогнул, побагровел от напряжения и погас, втянутый в общую бездну без остатка. В последний миг ей показалось, что он обернулся и взглянул прямо на неё.


Из домов людей, ещё празднующих где-то там, вдали, тянулись тонкие, золотистые струйки. Самые добрые, самые яркие воспоминания о праздниках, о любви, о надежде. И чёрное ядро впивало их, оставляя после лишь чувство тоски. Будто забыл что-то важное, а что уже не вспомнить.


Эта тьма расположилась в самом сердце. Холодные, липкие щупальца тянулись во все стороны, поглощая свет на своём пути. Мир не рушился. Он тускнел. Замолкал. И конёк на её ладони был одной из последних, ещё тлеющих точек в наступающей тьме.


Видение отпустило её так же внезапно, как и накрыло. Туман рассеялся. Она сидела на холодном полу своей избы, в груди колотилось сердце, а по щеке катилась слеза. В ладони, всё ещё раскрытой, неподвижно стоял синий стеклянный конёк. Но Катя теперь знала: это был не просто конёк. Это был свидетель. И крик о помощи. И карта той самой раны в мире, которую ей предстояло исцелить. Раны, которая забрала у неё его.

Она бережно, почти благоговейно, завернула конька обратно в лоскуток и прижала свёрток к сердцу, туда, где лежал тот самый груз. Теперь этот груз обрёл форму и смысл.


Время было далеко за полночь. Утро стучалось в ставни ледяными пальцами, но в избушке, где тёплым комком сопела Фрося, у самого сердца Кати теплился синий стеклянный конёк – её тихий, нерушимый маяк в надвигающейся тьме.


Глава 4. Цена огня


Утро стучалось в ставни ледяными пальцами, но в избушке, где тёплым комком сопела Фрося, у самого сердца Кати теплился стеклянный конёк – её тихий, нерушимый маяк в надвигающейся мгле.


Катерина погасила огонь. Тихонько, чтобы не встревожить кошку, прошла в комнату. Спать хотелось неимоверно. В этот момент все знания, полученные за последние дни, навалились на её плечи мёртвым грузом.


Сон был неспокойным, девушка металась по кровати, периодически вскрикивая. На лбу выступили холодные капли пота.

Фроська пыталась разбудить хозяйку, громко, почти истошно мяукая, тыкалась головой в девушку, трогала лапкой. Ничего не помогало. И тогда кошка запрыгнула ей на грудь, легла, мурлыча, в районе сердца. Катя притихла, её дыхание выровнялось.


***

Девушка шла сквозь летний лес. Вокруг щебетали птицы цвета лимонной корки и солнечного блика, летали бабочки. Она ступала по мягкой траве, пожелтевшей и выгоревшей на солнцепёке, будто отлитой из старого золота. Огромное медовое солнце смотрело на неё, одаривая своим теплом.

Цели не было, Катя просто шла, любуясь природой.

И тут лес начал редеть. Деревья становились кривыми, их кора покрылась грязными пятнами. Солнце спряталось за тучами. Девушку окутала мгла. Бежать от неё было некуда. Пение птиц не прекратилось, но это уже был не просто щебет:


Раз, два. Раз, два, три.

Кате лиса не найти.

Ждёт всех смерть впереди,

Этот мир уж не спасти.


Сердце девушки болит,

Свеча больше не горит.

Солнца лучик ты поймай,

Ёлку ею заполняй.


Оторви одну иголку,

Понадобится кусок шёлка.

Найди тёплое воспоминание,

Зимних улиц похолодание.


Не забудь любви частицу,

У умерших возьми землицу.

Слезу горя собери,

В горшочке глиняном вари.


Свече дай в вареве тонуть.

Зажжётся свет, укажет путь.

Спасёшь народ, волшебный и простой.

Но знай, сама уйдёшь ты на покой.


Катю замутило. Что же это, птицы предсказывают её будущее? Что за свеча?

Серые вихри оплели её, начали душить. Она металась, пыталась вырваться, когда резко почувствовала жар в груди.


Открыла глаза. Сон. Это всего лишь сон. На её груди лежала Фрося и смотрела на неё обеспокоено.


***

Утро было ясным, морозным, но свет солнца, бивший в окно, казался Кате холодным и бездушным. Слова птичьего пророчества стояли в ушах навязчивым, чётким стихом. "Свеча больше не горит". Значит, нужно отлить новую, решила она.


Сидела за столом, перед ней лежал клочок бумаги, на котором старательно выводила угольком из печи строки из сна. Своими руками. В этом был смысл, она чувствовала кожей. Волшебство не покупается на базаре, оно рождается из усилия души, из терпения пальцев, из слияния намерения и действий. Творец, даже самый малый, в миг творения уподобляется тем силам, что когда-то выткали мир из пустоты и холода. И раз она, Катерина, должна была чинить дыру в мироздании, то и творить следовало с тем же благоговением, с каким, должно быть, творили боги.


Список ингредиентов был странным, почти бессмысленным на первый взгляд. Но Катя понимала: магия живёт в деталях, в связях между вещами. Каждый пункт – не просто предмет, а символ, носитель памяти или чувства.


Она принялась собирать их, будто собирала рассыпанные бусины для ожерелья, которое должно было спасти мир.


"Солнца лучик ты поймай, ëлку ею заполняй".

Ёлочка стояла теперь в углу горницы, наполняя дом терпким, смолистым духом. Катя дождалась высокого полуденного солнца, когда свет, жёсткий и янтарно-ясный, ударил в маленькое, заиндевевшее окошко и упал на бревенчатую стену ослепительным золотистым пятном. Этого было мало. Луч нужно было не поймать, а направить. Она вспомнила о старом мамином ручном зеркальце, что лежало в том же сундуке с игрушками. Девушка взяла его. Катя долго ловила отражением упрямый солнечный зайчик, пока не поймала.

Дрожащей от сосредоточенности рукой она направила световую дорожку через всю горницу, через пыльный воздух, через тени, на пушистую макушку ёлки.

И случилось чудо.

На мгновение вся ёлка изнутри вспыхнула сотнями крошечных солнц. Каждая иголка засияла жидким золотом, каждая смолистая капля стала прозрачным янтарём. Свет был живой, звонкий, он затопил комнату тёплым сиянием, отбросив призрачные тени в углы. Катя ахнула, ослеплённая.

А потом – погас. В горнице снова стало привычно сумрачно.

На самой макушке одна-единственная иголка продолжала светиться. Не гореть огнём, а светиться изнутри ровным, тёплым, золотистым сиянием, как крошечный светлячок, застрявший в хвое. Это был солнечный свет, прирученный её волей, пойманный зеркалом памяти и вплетённый в дерево.


С благоговением она протянула руку и осторожно, чтобы не спугнуть чудо, отломила ту самую, светящуюся иголку. В её ладони она была тёплой, почти горячей, и пульсировала едва уловимым живым светом. Это был не просто ингредиент. Это был первый, самый важный признак того, что затея может удаться.


"Оторви одну иголку. Понадобится кусок шёлка".

Иголка была. Со шёлком сложнее. Богатых тканей в её сундуке не водилось. Но она вспомнила. В коробе с игрушками, под слоем ваты, лежала старая, истрёпанная рождественская звезда, сшитая когда-то матушкой из лоскутков. И один из лоскутков был шёлковым, цвета бледного шафрана, выцветшим от времени. Катя отпорола его крошечными ножницами. Ткань была тонкой, почти невесомой, шуршала, как шёпот прошлого.


"Найди тёплое воспоминание".

Это было не на полке и не в сундуке. Это было внутри. Она села у печи, закрыла глаза и искала в памяти самое тёплое. И вспомнила: вечер, она маленькая, сидит у отца на коленях, а он, пахнущий дымом и деревом, одной рукой держит её, а другой водит её собственной ладошкой по шершавой странице книги: "Аз-буки-веди…". Его низкий голос, её чувство полной защищённости. Это воспоминание она "положила" в сложенный треугольником шёлк.


"Зимнего улиц похолодание".

"Похолодание" – это не просто мороз. Это резкая перемена, стужа, врывающаяся в тепло. Она вышла на улицу и встала на том самом месте, где метель когда-то сорвала с неё платок. Подняла лицо к небу, вдохнула ледяной воздух, и в тот миг, когда порыв ветра обжёг щёки, она ловко подставила сложенный шёлк. В него приземлилась снежинка. Она не растаяла и осталась лежать поверх дымки воспоминания.


"Не забудь любви частицу".

Фроська, свернувшаяся на печи, лениво открыла один глаз, её жёлтый взгляд был полон сна. Катя подошла, присела рядом и просто погладила её, от макушки до кончика хвоста, вкладывая в это движение всю свою нежность к этому пушистому, ворчливому существу, которое делило с ней одиночество. С кошачьей шерсти, что осталась на её пальцах, она аккуратно сняла один-единственный, самый мягкий и тонкий волосок тёплого песочного оттенка. Частица любви, тихой и повседневной.


"У умерших возьми землицу".

Это было тяжелее всего. Она надела валенки и пошла на деревенское кладбище, к двум холмикам под общей берёзой. Не молилась, боясь обронить слëзы, они были не нужны. Просто наклонилась и, содрав промёрзший снежный наст, зачерпнула щепотку мёрзлой земли. Не просто земли, а земли с их могил. Прах и память. Основа, к которой всё возвращается.


"Слезу горя собери".

Слёзы пришли сами, как только она вернулась в тишину избы и положила щепотку земли на стол. Они накатили, горячие и солёные, когда она думала о нём, о лисе, втянутом в пучину, о родителях, о своём возможном "уходе на покой". Она поднесла к щеке маленькую стеклянную стопку, куда когда-то мама капала валерьянку, и поймала в неё одну, самую горькую слезу, прозрачно-янтарную на свету.


Всё было собрано. Теперь – горшочек глиняный.

У неё была маленькая, кривоватая кринка для сметаны, слепленная когда-то деревенским гончаром. Она вымыла её до скрипа.


Ритуал начался на рассвете следующего дня. Катя растопила печь. Поставила кринку на край лежанки, где жар был более мягким.


Всё по порядку. Сначала в кринку упала слеза, потом – землица. Они встретились с тихим шипением. Потом она положила шёлковый свёрточек со всем, что в нём было: иголкой, солнечным лучом, воспоминанием, снежинкой, кошачьим волоском.


Потом взяла старую оловянную ложку и начала медленно, по часовой стрелке, помешивать эту странную смесь. Не варила в прямом смысле, а томила, настаивала на тихом жару печи. И при этом шептала. Не заклинание, а просто рассказывала: о доме, о лесе, о платке в метели, зелёных глазах во тьме и о своём страхе и своей надежде.