# Одно слово

Андрей Жаглов

Двадцать лет назад её звали Алиса Маркова поп-звезда, приехавшая в сибирский городок снимать клип. Он обычный школьник Андрей, который бегал быстрее всех и на минуту поверил, что мечты сбываются. Но один взгляд её продюсера разрушил всё: Таких, как он, очень много. Ничем не примечательные.
Спустя два десятилетия рутины и забытых надежд Андрей получает письмо. Алиса, теперь инвалид-изгой, потерявшая всё, зовёт его в Москву. Она хочет написать последнюю песню про того самого мальчика из провинции. И просить, чтобы он её спел.
Их встреча шанс начать всё заново. Но судьба даёт им только одно утро. И оставляет после себя всего одно слово, которое изменит жизнь Андрея навсегда.

## Глава 1. Зима. Обычный день.

Жизнь Андрея Жаглова пахла свежим хлебом, дрожжами и вечной мукой. Этот запах въелся в стены их дома, в рабочую одежду отца и даже, казалось, в самого Андрея.

Его отец, Александр Николаевич, двадцать лет отработал грузчиком на хлебозаводе «Колос». Он уходил на смену глубокой ночью, чтобы к пяти утра, когда печи только-только начинали выпекать первую партию, быть уже на разгрузке муки, а потом – на погрузке горячих, душистых буханок в фургоны, которые развезут хлеб по магазинам всего района. От него всегда пахло чем-то тёплым и съедобным: сладковатой дрожжевой опарой, горячим парафином от упаковки и лёгкой, едва уловимой нотой пота, смешанной с мукой. Руки его были большими, сильными, с вечными заусенцами и потёртостями от грубых мешковины и верёвок, но они никогда не были ледяными. Даже зимой, придя с работы, он был похож на большую, уставшую, но ещё тёплую печь.

Работа была тяжёлой, монотонной, но в ней была своя, понятная отцу, честность. «Хлеб – всему голова, – говорил он, снимая натруженные сапоги. – Не как на том мясокомбинате – мороженая гора. У нас живое. Пахнет». Он гордился тем, что кормит людей, что его труд – не абстракция, а конкретные буханки на столах. Но эта гордость стоила ему здоровья: ночные смены, сквозняки в цеху, постоянная нагрузка на спину. Всё это к сорока пяти годам вылилось в вечную усталость, приглушённую боль в пояснице и редкую, но взрывную раздражительность. Всю свою требовательность к порядку, которую он не мог выплеснуть на хаотичный поток мешков и лотков, он приносил домой. Во дворе должно было быть чисто, дрова сложены в идеальные штабеля, инструмент – на своём месте. Это был его островок контролируемого мира.

Мать, Людмила Владимировна, продавщица в сельмаге «Удача», возвращалась домой выжатой, как тряпка. Её мир был миром сдачи, капризных покупателей и вечного дефицита то одного, то другого. От неё пахло дешёвым туалетным мылом и усталостью. Дома она молча скидывала форменный халат и включала телевизор, уходя в него с головой. Разговоры об учёбе Андрея вызывали у неё лишь тревогу: «Лишь бы не выгнали. На работу устроиться – хлеб надо есть, а не бумажки собирать». Для неё хорошая жизнь сводилась к простой формуле: стабильная зарплата, крыша над головой и здоровье.

Андрей жил между этими двумя полюсами усталости – тёплой, мучительной отцовской и холодной, опустошённой материнской. Он с детства помогал отцу: таскал из магазина тяжёлые мешки с сахаром и крупами (мать получала скидку), колол дрова для печки, летом вкалывал в огороде. Его тело, крепкое, как хорошая булка на опаре, легко принимало нагрузку. Но душа бунтовала. Школа казалась ему чем-то вроде конвейера, где из теста под названием «дети» пытаются выпечь одинаковых, «правильных» человечков. Он был некачественным полуфабрикатом – то трескался, то опадал. Учился он неровно: что-то схватывал на лету, а что-то (та же математика) намертво не лезло в голову, занятую мыслями о том, как бы поспать подольше или не нарваться на отцовский гнев за невыполненное поручение.

Он чувствовал, как его будущее медленно, но верно поднимается, как тесто в квашне, принимая одну-единственную форму: ПТУ, а потом – на завод. Или в магазин. Всё в том же мире муки, теста и усталости. Эта предопределённость давила, вызывая то смирение, то приступы острого, почти физического отчаяния. Он хотел чего-то «нехлебного». Яркого. Лёгкого. О чём даже думать было стыдно.

Накануне того самого утра отец вернулся с особенно тяжёлой ночной смены – были авральные поставки к празднику. Он молча, с тёмными кругами под глазами, сел за стол, тяжко вздохнул и вдруг сказал, глядя куда-то мимо Андрея: «Всю спину сломал, чтобы ты…» Договорить не стал. Мать испуганно зашикала: «Саш, не надо…» Андрея от этих недоговорённых слов бросило в жар, а потом в холод. Он чувствовал себя вечным должником, грузом. Весь вечер он провёл, яростно долбя во дворе колоду для дров, вкладывая в каждый удар всю свою обиду, чувство вины и беспомощность. Усталость к концу была такой, что казалось, мышцы налились тем самым тяжёлым, липким тестом.

Он вырубился, едва коснувшись головой подушки. Сон был глубоким и пустым, как печь после выгрузки. И когда ночью пискнул и тут же замолк старый будильник – то ли сели батарейки, то ли он во сне выключил его, – это прошло для спящего сознания незамеченным.

Андрей влетел в школьные двери последним, едва успев до звонка. Будильник снова подвёл – видимо, сели батарейки, или он во сне его выключил. А ночью он и правда вырубился быстро, смотанный вчерашним напряжением и тяжёлой работой. На улице светило слепящее зимнее солнце, от снега рябило в глазах, но в коридоре, как ни странно, пахло не булочками из столовой, а пылью, старым деревом и сладкой ватой из буфета – другими, но такими же дешёвыми и приевшимися запахами. Проклиная себя за опоздание, Андрей шёл к кабинету и думал не о вчерашнем разговоре с отцом и не о солнце, а о том, какие в конце четверти выйдут оценки. По математике – тянет на трояк, и это ещё хорошо. Отец обязательно спросит. И это «обязательно спросит» звучало не как вопрос, а как напоминание о долге, о сломанной спине, о горячих буханках, которые кормят семью и которые он, Андрей, пока ещё не зарабатывает. Настроение, такое бодрое от утреннего мороза, начало понемногу оседать, как плохо вымешенное тесто.

## Глава 2.Кастинг в спортзале.

Звонок с урока был оглушительным, как аварийная сирена. Андрей вышел в коридор, где уже стоял гул, как в улье перед роем. От толкотни пахло дешевым одеколоном, потом и тревогой. Витька тут же пристроился сбоку, жевал жвачку с преувеличенным безразличием.

– Ну что, герой, готов к большой славе? – спросил он, толкнув Андрея плечом.

– Отвали, – буркнул Андрей, но сам чувствовал, как в желудке ёкает что-то тёплое и незнакомое – смесь страха и дикого предвкушения.

Они спустились вниз, в раздевалки. Там уже было не протолкнуться. Ребята переодевались в спортивную форму, кто-то нервно смеялся, кто-то, наоборот, мрачнел. Андрей скинул свои потрёпанные школьные брюки и рубашку, натянул старые, выгоревшие на солнце спортивные штаны и единственную чистую футболку – серую, без рисунков. На груди едва читалась надпись «Спартак-81» – подарок отца с какого-то давнего турнира. Он зашнуровал кроссовки, шнурки на которых давно потеряли белизну и стали землисто-серыми, и сделал несколько глубоких вдохов. «Просто пробежать. Как на физре. Ничего особенного».

Дверь в спортзал была приоткрыта. Оттуда лился яркий, почти белый свет, непохожий на тусклые лампы под потолком. И доносились голоса – быстрые, отрывистые, с непонятными словами: «Давайте свет на задний план!», «Камеру три на фокус!».

Андрей толкнул тяжёлую дверь плечом и замер.

Обычный спортзал, где он провел сотни уроков, исчез. Его словно подменили. Громадные окна, всегда затянутые пылью, были теперь завешены чёрными тканями, поглощавшими дневной свет. Вместо него зал заливали ослепительные лучи прожекторов, установленных на высоких, похожих на скелеты, штативах. Лучи пересекались в воздухе, создавая в пылинках, медленно кружащихся под потолком, целые галактики. Запах пыли, пота и старого дерева перебивал резкий, химический запах горящего от ламп пластика.

По периметру зала, как молчаливые стражи, стояли три огромные камеры на треногах. Возле каждой копошились люди в чёрных футболках с логотипами, неразборчивыми отсюда. Они что-то поправляли, разматывали толстенные, как удавы, чёрные кабели, говорили в маленькие рации. Был слышен только их профессиональный, отстранённый гул. На стене, где обычно висел портрет основателя школы, теперь была натянута огромная зелёная ткань – ровная, без единой складки.

Ребята, человек двадцать, уже стояли у дальней стены, возле гимнастических козлов. Они сбились в кучу, как ягнята перед грозой. Их спортивные костюмы – растянутые, с катышками, купленные на вырост, – казались здесь особенно убогими, инородными. Они перешёптывались, но звук был приглушённым, давящим. Тишину нарушал только механический треск аппаратуры и команды операторов.

Андрей присоединился к группе, почувствовав, как его ладони стали влажными. Он сжал кулаки, спрятал их в карманы штанов. Смотрел на камеры. Их объективы, тёмные и круглые, казались слепыми глазами инопланетных существ, сканирующих местность. «Они сейчас всё снимут. Каждый промах, каждый неловкий жест».

И тут дверь из учительской, что вела в маленькую каморку для инвентаря, распахнулась.

Первым вышел мужчина с седым хвостиком, в клетчатой рубашке и с планшетом в руках. Он что-то пробормотал, кивнув в сторону зала. Потом – женщина с микрофоном, за ней ещё пара людей. И наконец – она.

Андрей не сразу её узнал. Вернее, он узнал, но его мозг отказывался соединять образ с экрана с тем, что он видел сейчас. Алиса Маркова вошла в спортзал не как звезда на красную дорожку. Она вошла легко, почти по-домашнему, как будто зашла к соседям. На ней были простые тёмно-синие лосины, белые, ослепительно чистые кроссовки и свободная серая худи с капюшоном, натянутым на голову. Из-под капюшона выбивались пряди волос – не просто рыжие, а огненно-медные, как осенняя листва на солнце. Лицо было почти без косметики, только губы – ярко-алые, будто только что раздавленная ягода. И глаза. Они были подведены тонкими, идеальными стрелками, которые на фотографиях выглядели агрессивно, а в жизни казались просто частью её лица, как веснушки.

Она улыбалась. Широко, открыто, показывая ровные зубы. Но это была не та заученная, глянцевая улыбка со всех её постеров. В этой улыбке была лёгкая усталость, доброжелательность и что-то ещё – может, азарт? Она обвела взглядом зал, и её взгляд скользнул по сбившимся у стены ребятам. На секунду он остановился на Андрее. Не дольше, чем на других. Но ему почему-то показалось, что она увидела именно его.

– Всем привет! – сказала она. Голос был чуть хрипловатым, низковатым для её хрупкой фигуры, но очень тёплым. Он заполнил зал, негромкий, но чёткий. – Спасибо, что пришли. Надеюсь, не сильно вас дергаем с уроков? – Она слегка наклонила голову, и кто-то из парней с задних рядов неуверенно хихикнул. – Меня зовут Алиса. Как вы, наверное, уже знаете, нам нужно снять небольшой клип. О спорте, об энергии, о молодости. И нам нужны самые быстрые, самые заряженные из вас. Так что давайте не томиться. Разомнёмся?

Она говорила без пафоса, без снисходительного «я-звезда-а-вы-детки». Говорила, как старшая сестра, которая предлагает поиграть. Это немного расслабило атмосферу. Из группы отделился её помощник, молодой парень в очках.

– Слушайте сюда! – крикнул он. – Разбиваемся на три группы. Сейчас по очереди будете бежать от этой стены, – он ткнул пальцем в стену с зелёным фоном, – до вон той, с матами. Бежите на время. Лучший из каждой тройки остаётся, остальные – свободны. Понятно? Не толпимся, не мешаем камерам!

Началась суета. Ребята стали переглядываться, выталкивать друг друга вперёд. Андрей почувствовал, как его толкают в первую тройку. Рядом с ним оказался долговязый Сашка из параллельного класса, известный спринтер, и коренастый, крепкий Рома.

– Ну, Жаглов, давай, покажи, на что ты способен, – усмехнулся Сашка, разминая длинные ноги. – Только не споткнись о свои шнурки.

Андрей не ответил. Он смотрел на ту самую стену с матами. Расстояние казалось бесконечным. Ладони снова вспотели. Он вытер их о штаны. «Просто бежать. Как всегда. Просто быстрее всех».

– Первая тройка, на старт! – крикнул помощник. Алиса отошла в сторону, к камере, и что-то тихо сказала оператору. Потом скрестила руки на груди и смотрела.

Андрей, Сашка и Рома встали у стены. На них навели объектив камеры. От этого света стало жарко.

– Внимание… – голос помощника прозвучал гулко. – Марш!

Андрей рванул. Не думая, не рассчитывая. Просто оттолкнулся изо всех сил, вложив в этот толчок всю скованность, весь страх, всю накопившуюся за день странную энергию. Первые несколько шагов тело было деревянным, непослушным. Потом ритм нашёлся сам. В ушах зашумел ветер, собственный выдох стал громким и ровным. Он перестал видеть камеры, зелёный фон, людей. Видел только пол – потёртый линолеум с нарисованными разметками – и ту самую стену вдалеке. Сашка с его длинными ногами первое время был впереди, но уже на середине дистанции Андрей почувствовал, как догоняет. Ноги работали, как поршни, сердце колотилось не от усталости, а от яростного желания успеть. Он обогнал Рому, потом поравнялся с Сашкой. Тот, удивлённо скосив на него глаза, попытался прибавить, но было уже поздно.

За два метра до стены Андрей вырвался вперёд и первым коснулся рукой прохладной шершавой поверхности. Остановился, тяжело дыша, опираясь руками о колени. В горле першило. Сашка, запыхавшийся, похлопал его по спине, недружелюбно буркнув: «Нормасно». Рома отстал сильно.

И тут Андрей поднял голову и посмотрел туда, откуда стартовал. Алиса не смотрела на других. Она смотрела прямо на него. Стояла, слегка склонив голову набок, как будто рассматривала интересную картину. Её яркие губы были слегка приоткрыты. Она повернулась к тому самому оператору с седым хвостиком, что стоял у главной камеры, и что-то сказала. Всего пару слов. И показала пальцем… нет, не показала. Просто кивнула в сторону Андрея. Оператор посмотрел поверх очков, что-то отметил в своём планшете и кивнул в ответ.

Андрей выпрямился. Кровь ещё гудела в висках, но внутри всё замерло. «Она заметила. Она сказала обо мне». Это была не просто догадка. Это было знание, ударившее, как ток.

Потом были другие тройки. Потом отжимания. Потом какие-то танцевальные движения, которые они должны были повторять за хореографом, и где Андрей чувствовал себя деревянной куклой. Но он уже не боялся. Он делал всё из последних сил, выкладывался так, будто от этого зависела его жизнь. И каждый раз, заканчивая упражнение, он искал её глаза. Иногда она смотрела на других, разговаривала с режиссёром, пила воду из бутылки. Но иногда – да, иногда её взгляд снова находил его. И в нём не было оценки. Было… любопытство? Интерес? Он не мог это определить. Но это было лучше любой похвалы.

Когда всё закончилось, помощник поблагодарил всех, сказал, что результаты объявят позже, и можно расходиться. Ребята, потные, возбуждённые, стали вываливаться из зала, наперебой обсуждая, кто как выступил.

Андрей задержался. Он медленно пошёл к выходу, чувствуя приятную, жгучую усталость во всех мышцах. Проходя мимо того места, где стояла Алиса, он невольно замедлил шаг. Она как раз повернулась и их взгляды встретились. Вплотную. Он увидел, что стрелки на её глазах были не просто чёрными – они отливали лёгким золотистым блёстками. Увидел мелкие веснушки на переносице, которые не были заметны на фотографиях. Увидел, как уголки её ярких губ дрогнули, собравшись в лёгкую, почти невидимую улыбку. Она чуть заметно кивнула ему. Не как участнику. А как… соратнику? Как человеку, который тоже выложился на полную.

Потом она отвернулась, чтобы ответить на вопрос режиссёра.

Андрей вышел из спортзала в пустой, прохладный коридор. Эйфория, которую он пытался сдержать, накрыла его с головой. Он не побежал. Он просто стоял, прислонившись к прохладной кафельной стене, и слушал, как бешено стучит его сердце. «Она увидела. Она кивнула. Мне».

Он уже знал, что теперь пойдёт в раздевалку. И он уже знал – нет, он чувствовал – что там, в тишине, среди запаха пота и ржавых шкафчиков, с него сорвётся что-то, что он не сможет удержать внутри. Песня. Танец. Крик. Что-то, что годами спало где-то глубоко и теперь проснулось от одного-единственного взгляда.

Он толкнул дверь в раздевалку. Она была пуста. Эхо от его шагов гулко разнеслось по кафельному полу. Андрей подошёл к своему шкафчику, но не открыл его. Он скинул мокрую от пота футболку, бросил её на лавку, и первое, что вырвалось из его груди, был не крик, не смех. Это была мелодия. Сначала просто мотив, без слов, тот самый, что крутился в голове после забега. Потом к мотиву присоединились слова. Слова из её песни, последнего хита, который крутили по всем музыкальным каналам. Он пел тихо, срывающимся от одышки голосом, фальшивя на высоких нотах. И не просто пел. Его тело, ещё полное адреналина, начало двигаться само – неуклюжие, мальчишеские па, притопы, взмахи руками. Он танцевал босиком по холодному кафелю перед рядом молчаливых, замкнутых шкафчиков, отбивая ритм ладонью по бедру.

В этот момент он был не на кастинге. Он был не в школе. Он был в каком-то другом, параллельном мире, где мальчик из сибирской Зимы может петь песню звезды, и это не выглядит смешно. Где один кивок может стать пропуском в другую жизнь.

Он не услышал, как скрипнула дверь. Он увидел тень на стене и резко обернулся, замирая на полуслове, с поднятой для очередного «па» рукой.

В дверях стоял техник съёмочной группы, тот самый, что возился с кабелями. Мужчина в чёрной футболке, с наушником на шее. Он не смеялся. Он смотрел на Андрея внимательно, оценивающе, секунду, другую. Потом молча кивнул – коротко, деловито, как будто поставил галочку в невидимом списке – и вышел, прикрыв за собой дверь.

Андрей остался один. Жар от стыда мгновенно сменил эйфорию. «Идиот. Полный идиот. Насмешил…»

Но через десять минут, когда он почти переоделся, дверь открылась снова. В проёме, залитая светом из коридора, стояла она. Алиса. Скинувшая худи, теперь на ней была только облегающая чёрная футболка. Стрелки глаз и красные губы по-прежнему сияли неприлично ярко для этого места.

– Извини, что врываюсь в мужское царство, – сказала она, и в её голосе звучала лёгкая, незлая ирония. – Меня зовут Алиса. Ты – Андрей, да? Тот, что быстрее всех.

Он только смог кивнуть, сжимая в руках мокрую футболку.

– Хочешь познакомиться с командой? Мы остановились в гостинице «Заря». Поедешь? Без пафоса, просто пообщаться.

Она улыбалась. И в этой улыбке не было ни насмешки, ни жалости. Было просто предложение. Шанс.

Андрей кивнул снова. Слов не было. Они застряли где-то в горле вместе с остатками той песни, что он только что пел.

– Отлично, – сказала она. – Жду у главного входа через пятнадцать.

И вышла, оставив за собой лёгкий шлейф незнакомых духов – сладких, цветочных, с горьковатой пудровой нотой.

Андрей посмотрел на скомканную футболку в своих руках, на потёртые кроссовки. Потом поднял глаза на своё отражение в мутном зеркале над раковиной. Лицо было красным, волосы взъерошены, в глазах – дикая смесь восторга и паники. Он резко выдохнул. «Гостиница “Заря”. Команда. Она».

Это было начало. Начало всего. Он ещё не знал, что через час его мир, едва успев раскраситься в самые яркие цвета, будет разбит вдребезги одним ледяным взглядом. Пока он лишь натягивал куртку и думал о том, что сказать отцу, когда вернётся домой поздно.

## Глава 3. Приглашение

Он вышел из школы через главный вход, куда обычно выпускали только гостей или по особому случаю. Воздух, холодный и колючий, ударил в разгорячённое лицо, заставив вздрогнуть. Четыре часа дня. Зимнее солнце уже клонилось к крышам пятиэтажек, отбрасывая длинные, синие тени. Снег на школьном дворе был утоптан до состояния грязной, зернистой каши.

Андрей остановился на ступеньках, переводя дыхание. Его тело всё ещё звенело от напряжения, мышцы ног приятно ныли. В ушах стоял тот самый мотив – навязчивый, пульсирующий, как сердцебиение. Он огляделся. Рядом со служебным въездом, у забора из профнастила, стоял чёрный минивэн с тонированными стёклами. Рядом курил тот самый техник, что застал его в раздевалке. Он кивнул Андрею, сделав жест «подожди», и отправил окурок в снег.

Сердце Андрея ёкнуло. «Они ждут. Это всерьёз».

Он спустился по ступенькам, чувствуя, как каждая клетка тела будто наэлектризована. Подошёл к машине. Техник молча открыл перед ним дверь.

Внутри пахло новым пластиком, кофе и чужими, сложными духами. На среднем ряду сидела Алиса. Она сняла худи, под которой оказалась простая чёрная футболка. На коленях у неё лежал раскрытый ноутбук, экран которого подсвечивал её лицо снизу, делая черты резче. Она что-то печатала, не обращая внимания на мир вокруг.

– Садись, – сказал техник с водительского места, не оборачиваясь. – Пристегнись.

Андрей втиснулся на свободное место в третьем ряду, рядом с коробками, из которых торчали провода и части какого-то оборудования. Он с трудом нашёл ремень, щёлкнул замком. Его рюкзак, набитый учебниками, казался здесь чужеродным, постыдным артефактом из другой жизни.

Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Они выехали со школьного двора и повернули на главную улицу городка – Ленина. Андрей прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как проплывают знакомые до боли виды: продуктовый «Рассвет» с облезлой вывеской, парикмахерская «У Люды», почта с вечной очередью у единственного окошка. Но сейчас эти места выглядели иначе. Как декорации. Как съёмочная площадка его собственной, внезапно изменившейся жизни.

Он украдкой посмотрел на Алису. Она закрыла ноутбук, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. В полумраке салона её лицо казалось уставшим, почти хрупким. Тот огонь, что горел в спортзале, погас, сменившись глубокой, профессиональной усталостью. Она поправила медную прядь, выбившуюся из хвоста.

– Далёко ехать? – не выдержал тишины Андрей. Его голос прозвучал громче, чем он ожидал.

Алиса открыла глаза, повернула голову. Улыбка, появившаяся на её лице, была уже другой – более привычной, сдержанной.

– Минут двадцать. Гостиница «Заря» на выезде. Ты знаешь её?

– Знаю, – кивнул Андрей. Все в Зиме знали «Зарю». Единственная более-менее приличная гостиница, куда селили командировочных, редких туристов и, как поговаривали, молодожёнов из окрестных деревень.

– Там сейчас вся наша группа, – сказала она, глядя в окно на проплывающие одноэтажные домики с резными наличниками. – Устали, наверное, все. Смена часовых поясов, перелёты… А потом сразу на локацию. Но я рада, что мы начали именно здесь.

– Почему? – вырвалось у Андрея.

Она посмотрела на него с лёгким удивлением, как будто вопрос был странным.