# К югу от Явы

Алистер Маклин

«К югу от Явы» – шпионский, военно-морской и приключенческий роман, действие которого происходит в 1942 году, сразу после падения Сингапура. Разношерстная группа беглецов покидает горящий город на борту ветхого грузового судна под командованием капитана с весьма сомнительной репутацией…

SOUTH BY JAVA HEAD

First published in Great Britain by Collins 1958

Copyright © HarperCollinsPublishers 1958

Alistair MacLean asserts the moral right to be identified as the author of this works

All rights reserved


© Д. В. Попов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

> Посвящается Иэну


## Глава 1

На умирающий город погребальным покровом лег удушливый, непроницаемо-густой черный дым. Он затягивал, закутывал в мрачную безликость своего вяло вихрящегося кокона каждое здание, будь то административное или жилое, целое или разбомбленное. В неумолимом дыму утопала каждая улица, каждый переулок, каждая портовая гавань. Чад распростерся повсюду, едкий и губительный, практически недвижимый во влажном воздухе тропической ночи.

Ранее вечером, когда дым валил только из горящих домов, наверху еще оставались широкие беспорядочные прорехи, сквозь которые проглядывали яркие звезды в безоблачном небе. Стоило, однако, ветру слегка сменить направление, и дыры эти заволокло сплошным клубящимся чадом из взорванных топливных резервуаров на окраине Сингапура. Откуда именно принесло дым, никто не знал. Возможно, от аэропорта Каланг, а может, с электростанции, или же через весь остров с военно-морской базы на севере, или с нефтяных островов Пуло-Самбо и Пуло-Себарок, в четырех-пяти милях от города. Никто не знал. Чтобы что-то знать, нужно что-то видеть, а мрак ночи был почти абсолютным. Даже пожарища не давали света: здания практически полностью выгорели и разрушились до основания, и на развалинах лишь тлели угольки, вспыхивали в последний раз и угасали, как и жизнь самого Сингапура.

Город умирал, уже объятый мертвой тишиной. Время от времени над головой с душераздирающим свистом проносился снаряд и плюхался в воду, не причиняя ущерба, или врезáлся в здание, взрываясь вспышкой света и коротким раскатом грохота. Однако и звук, и свет, мгновенно подавляемые всеохватывающим дымом, обладали каким-то особенным мимолетным свойством и воспринимались естественной и неотъемлемой частью непостижимости и отстраненной нереальности ночи, и после их исчезновения тишина становилась еще даже более глубокой и напряженной. Порой из-за холмов Форт-Каннинг и Пёрлз-Хилл и с северо-западных окраин доносились беспорядочные винтовочные выстрелы и пулеметные очереди, но и они создавали впечатление очень далеких и нереальных, словно невнятное эхо из сна. Той ночью вообще все обрело некую фантастическую природу, загадочную и бесплотную; даже те немногие люди, которые все-таки перемещались по вымершим, заваленным обломками улицам Сингапура, напоминали неприкаянных скитальцев из сновидения, робких, отрешенных и неуверенных, бредущих вслепую меж курящимися берегами дыма, – маленькие фигурки, потерянно и обреченно пробивающиеся сквозь туман кошмара.


По темным улицам в направлении береговой линии двигалась небольшая группа солдат, всего около двадцати человек, шедших медленно и неуверенно, словно изможденные старики. Они и выглядели как старики, по-стариковски волочили ноги и горбились, вот только стариками они не были: самому старшему из них едва минуло тридцать. Эти люди устали, смертельно устали, устали до степени бесчувственной изнуренности, когда уже ни до чего нет дела и когда проще продолжать плестись, чем останавливаться. Утомленные и измученные, израненные и терзаемые болезнями, они действовали бездумно, на автомате, их сознание балансировало на грани отключения функционирования. Однако полное психическое и физическое истощение несет в себе и собственное благо, собственное лекарство и утешение, и их тусклые, безжизненные глаза, оцепенело уставившиеся в землю под заплетающимися ногами, демонстрировали это со всей очевидностью: какие бы телесные страдания по-прежнему ни претерпевали эти люди, они хотя бы перестали вспоминать.

Они больше не вспоминали, по крайней мере сейчас, кошмар наяву последних двух месяцев: лишения, голод, жажду, раны, болезни и страх, когда японцы гнали их на юг по всему бесконечному Малайскому полуострову и затем через Джохорскую дамбу, нынче уже взорванную, в иллюзорную безопасность острова Сингапур. Больше не вспоминали своих пропавших товарищей, вопли ничего не подозревающего часового, растерзанного во враждебной тьме джунглей, осатанелые кличи японцев, сметающих наскоро подготовленные оборонительные позиции в самый темный час перед рассветом. Больше не вспоминали отчаянные, самоубийственные контратаки, приносившие разве что несколько квадратных ярдов суши, неистово и бессмысленно отбитых лишь на мгновение, и позволявшие разве что увидеть ужасно изуродованные пытками тела своих плененных товарищей и гражданских, не проявивших достаточной расторопности в сотрудничестве с врагом. Больше не вспоминали свой гнев, замешательство и отчаяние, когда с неба исчезли последние истребители – «брюстеры» и, уже под конец, «харрикейны», оставив их совершенно беззащитными перед японской авиацией. Даже их полное неверие в распространившуюся пять дней назад новость о высадке японских войск на самом острове, даже испытанная ими горечь, когда тщательно пестовавшийся миф о неприступности Сингапура развеялся прямо у них на глазах, – все это тоже стерлось из их воспоминаний. Они больше не вспоминали. Слишком ошеломленными, измученными, израненными и ослабевшими были они, чтобы вспоминать. Но однажды – и скоро, если выживут, – они вспомнят, и тогда ни один из них не останется таким, как прежде. Пока же они устало волочились, понурив головы, уставившись в землю, не следя за дорогой и не заботясь, куда она выведет.

Но один человек следил. Одного человека это заботило. Он медленно брел во главе двойной колонны солдат, то и дело включая фонарик, чтобы отыскать проход через завалы на улицах или убедиться, что они продвигаются в нужном направлении. это был невысокий худощавый мужчина, единственный в отряде, кто носил килт и балморал, шотландский берет с помпоном. Откуда взялся килт, знал только сам капрал Фрейзер: во время отступления на юг через Малайю этого предмета одежды на нем совершенно точно не было.

Капрал Фрейзер устал, как и все остальные в отряде. Как и у других, глаза у него были налиты кровью и воспалены, а лицо – мертвенно-бледное и осунувшееся от малярии, или от дизентерии, или же от обеих болезней вместе. Левое плечо у него было заметно выше правого, почти достигая уха, словно капрал страдал от врожденной физической патологии, – однако то была вовсе не патология, а всего лишь грубая марлевая прокладка с перевязью, которую днем ранее санитар наскоро запихал ему под форменную рубашку в чисто символической попытке остановить кровотечение из рваного осколочного ранения. К тому же в правой руке капрал нес ручной пулемет «брэн», десять килограммов массы которого представляли собой практически непосильную ношу для его ослабленного тела, так что оружие оттягивало ему правую руку и задирало левое плечо еще ближе к уху.

Кривобокость, балморал набекрень и хлопавший по исхудалым ногам килт придавали коротышке комичный и нелепый вид. Но ничего комичного и нелепого в капрале Фрейзере не было. Кернгормсский пастух, для которого лишения и изнуряющие физические нагрузки являлись неотъемлемой частью существования, еще не использовал последние резервы своей силы воли и выносливости. Как солдат Фрейзер пока оставался в строю – причем как превосходный солдат. Долг и обязанности значили для него очень многое, собственная боль и слабость не существовали, и все его мысли целиком были посвящены ковыляющим позади людям, слепо следующим за ним. Два часа назад офицер, командующий их растерянной и дезорганизованной ротой на северной границе города, приказал Фрейзеру отвести всех ходячих раненых и тех, кого они могли унести, с линии огня в какое-нибудь относительно спокойное и безопасное место. То был лишь символический жест, как прекрасно понимали и офицер, и Фрейзер, поскольку враг подавлял последние очаги обороны и Сингапур был обречен. К концу завтрашнего дня каждый на острове будет мертв, ранен или пленен. Но приказ есть приказ, и капрал Фрейзер упорно продолжал брести, направляясь к устью реки Каланг на юге.

Время от времени, когда попадался свободный от завалов участок улицы, он отступал в сторонку, пропуская солдат вперед. Навряд ли кто из отряда вообще его замечал, будь то тяжелораненые на носилках или менее пострадавшие, но тоже больные ходячие, которые их несли. И каждый раз капралу приходилось дожидаться последнего из колонны – высокого и худощавого парнишку с безвольно покачивающейся из стороны в сторону головой, непрерывно бормочущего что-то несвязное. Юноша не был болен малярией или дизентерией и не имел ранений, но все же из всех них он был самым нездоровым. Каждый раз, когда Фрейзер брал парня под руку и настойчиво подгонял к основной группе, тот безропотно ускорял шаг, глядя на капрала равнодушно и без всякого проблеска узнавания. И каждый раз Фрейзер окидывал его неуверенным взглядом, качал головой и затем спешил вперед, чтобы снова возглавить колонну.


В темноте заполненного дымом, извилистого переулка плакал маленький мальчик. Совсем маленький, едва ли старше двух с половиной лет. У него были голубые глаза, светлые волосики и белое личико, теперь все перепачканное и заплаканное. Одет он был лишь в тонкую рубашечку и штанишки цвета хаки на лямках. Обуви на нем не было, и он безостановочно дрожал от холода.

Мальчик плакал и плакал, потерянно и горестно, но вокруг не было никого, кто мог бы обратить на него внимание. Да и расслышать-то его можно было только с нескольких ярдов, потому что плакал он очень тихо, а краткие приглушенные всхлипывания прерывались долгими судорожными вздохами. То и дело мальчуган тер глаза костяшками чумазых кулачков, как это делают маленькие дети, когда плачут или хотят спать, – так он пытался унять боль от черного дыма, не перестававшего щипать наполненные слезами глаза.

Маленький мальчик плакал потому, что очень-очень устал, ведь лечь в постель ему полагалось уже много часов назад. Плакал потому, что хотел есть и пить и дрожал от холода – даже тропические ночи не всегда теплые. Плакал потому, что был растерян и ему было страшно. Мальчик не знал, где его дом, где его мама. Две недели назад он со своей старой малайской няней пошел на ближний базар, и, когда они вернулись, на месте их дома были дымящиеся после бомбежки завалы, а он был слишком мал, чтобы понять их значение. Вечером того самого дня, 29 января, он должен был вместе с мамой уплыть на «Уэйкфилде», последнем большом судне, уходившем из Сингапура… Но больше всего он плакал потому, что остался один.

Его старая няня Анна полусидела-полулежала рядом на развалинах, словно бы забывшись во сне. Она долго бродила с ним по темным улицам, последние полтора-два часа держа его на руках, а потом вдруг поставила малыша на землю, схватилась обеими руками за сердце и опустилась на камни, сказав, что ей нужно отдохнуть. И уже полчаса она сидела совершенно неподвижно, с неестественно склоненной к плечу головой и широко раскрытыми немигающими глазами. Пару раз мальчик потянулся к старушке и потрогал ее, однако этого ему оказалось достаточно. Теперь он в страхе держался подальше, боясь смотреть на нее, боясь прикасаться, смутно осознавая своим детским чутьем, что отдыхать старая няня будет очень-очень долго.

Мальчику было страшно уходить и страшно оставаться, но в конце концов, в очередной раз украдкой взглянув на няню сквозь растопыренные пальцы, он вдруг решил, что оставаться все-таки страшнее. Ребенок двинулся по переулку, не разбирая дороги, спотыкаясь о разбросанные кирпичи и камни, падая, поднимаясь и снова бросаясь бежать, не переставая всхлипывать и дрожать в прохладе ночи. В конце улицы кто-то высокий и худой, в драной соломенной шляпе, опустил оглобли рикши и протянул к нему руки, чтобы остановить. Этот человек вовсе не имел дурных намерений. Сам больной – в Сингапуре большинство страдающих чахоткой рикш обычно умирали через пять лет, – он все еще не был чужд жалости к другим, особенно к маленьким детям. Однако мальчик только и увидел, что тянущуюся к нему из мрака высокую зловещую фигуру, и его страх мгновенно перерос в ужас. Увернувшись от чужих рук, он помчался из переулка на пустынную темную улицу. Мужчина не стал догонять его, лишь поплотнее закутался в одеяло и снова взялся за оглобли повозки.


Как и маленький мальчик, две девушки из торопливо пробирающейся по улице группы медсестер тоже тихонько плакали. Они как раз проходили мимо единственного все еще горящего здания в деловом квартале города и потому отворачивались от жара пламени, но даже так можно было разглядеть их гладкие круглые лица с азиатскими глазами. Эти две медсестры были китаянками – из народа, который обычно не дает волю чувствам, однако обе были еще юны и обе находились очень близко от места взрыва, когда их грузовик Красного Креста отбросило снарядом в кювет у южного съезда с дороги Букит – Тимор. Девушки до сих пор не пришли в себя от потрясения, их по-прежнему мутило.

Две другие медсестры были малайками. Одна молодая, как и китаянки, а возраст второй давным-давно перевалил за средний. В больших темных глазах молодой девушки отражался страх, и она постоянно оглядывалась назад. На лице старшей застыла маска почти полного безразличия. Время от времени она пыталась протестовать против скорости, с которой они двигались, но остальные ее не понимали: женщина тоже сидела очень близко от места взрыва, и вследствие контузии у нее были заблокированы речевые центры – возможно, лишь временно, пока было рано судить. Раза два она даже касалась рукой медсестры, шедшей во главе группы, чтобы остановить ее, однако та мягко, но решительно отстраняла руку и нисколько не сбавляла темп.

Пятая медсестра, которая и вела остальных, была высокой и стройной девушкой лет двадцати пяти. Она потеряла шапочку, когда взрывом ее перебросило через задний борт грузовика, и теперь густые иссиня-черные волосы постоянно падали ей на глаза. То и дело медсестра раздраженно откидывала их назад, и тогда становилось заметно, что она не малайка и не китаянка – у них не бывает таких поразительно голубых глаз. Возможно, ее происхождение было евразийским, но уж точно не европейским. В мерцающих желтоватых отблесках разглядеть черты ее лица и цвет кожи не представлялось возможным, тем более что она сильно перепачкалась в грязи и пыли. Но даже слой грязи не мог скрыть длинный шрам у нее на левой щеке.

Медсестра эта была главной в группе, и она заблудилась. Сингапур она знала, и знала хорошо, но в обволакивающем улицы дыму и темноте ощущала себя чужестранкой, потерявшейся в чужом городе. Ей было сказано, что где-то на южной морской набережной находится отряд солдат, многим из которых срочно требуется медицинская помощь, – и если они не получат ее этой ночью, то в японском лагере для военнопленных рассчитывать на нее им однозначно не придется. С каждой упущенной минутой возрастала вероятность того, что японцы найдут их первыми. Чем дольше группа плутала по пустынным улицам, тем беспомощнее чувствовала себя старшая медсестра. Согласно полученным указаниям, искать раненых нужно было где-то напротив мыса Кейп-Ру на реке Каланг, однако она даже береговую линию найти не могла, не то чтобы разглядеть в темноте Кейп-Ру.

Прошло полчаса, затем час, и даже ее собственные шаги начали замедляться, когда ее впервые охватило отчаяние. Что, если они так и не отыщут нуждающихся в помощи солдат в этом нескончаемом хаосе и мраке? Со стороны их главного врача, майора Блэкли, было очень несправедливо требовать от них выполнения этого распоряжения. Но едва лишь подобная мысль пришла медсестре в голову, как она поняла, что несправедлив вовсе не Блэкли, а она сама: с наступлением рассвета на окраинах Сингапура жизнь любого человека – мужчины ли, женщины – целиком и полностью будет зависеть от настроения японцев. Девушке как-то довелось столкнуться с ними, и после той встречи у нее остались горькие воспоминания и шрамы, с которыми ей придется жить. Чем дальше от кровожадных японцев, тем лучше. Кроме того, как верно заметил майор, состояние всех пяти женщин не позволяло им оставаться на прежнем месте. Старшая медсестра безотчетно покачала головой, вновь ускорила шаг и свернула на следующую темную и пустую улицу.


Страх и смятение, боль и отчаяние – все эти чувства владели блуждающими солдатами, маленьким мальчиком и медсестрами, равно как и десятками тысяч других людей той ночью 14 февраля 1942 года, когда под последними оборонными укреплениями города затаились торжествующие, несокрушимые японские войска, дожидаясь рассвета, дожидаясь штурма, кровавой бойни и победы, сомневаться в которой уже не приходилось. Однако по крайней мере для одного человека страх, боль и отчаяние не существовали.

Высокому пожилому мужчине, сидевшему в освещаемой свечами приемной военной администрации к югу от Форт-Каннинга, подобные переживания были неведомы. Он думал только о стремительном течении времени, о чрезвычайной безотлагательности, которую он когда-либо испытывал, и о почти нечеловеческом бремени ответственности, лежащем лишь на нем одном. Он был так поглощен этими вещами, что отринул все прочее; но ничто из этого не отразилось на морщинистом красном лице под седой шевелюрой, хранящем бесстрастное спокойствие. Разве что кончик бирманской сигары, небрежно выступавший из-под пышных седых усов и орлиного носа, рдел слишком ярко, да и поза старика в плетеном кресле казалась чересчур расслабленной – но и только. Всем своим видом Фостер Фарнхолм, бригадный генерал в отставке, демонстрировал полную умиротворенность.

Дверь у него за спиной отворилась, и в комнату вошел усталый молодой сержант. Фарнхолм вынул сигару изо рта, неторопливо повернулся к нему и приподнял косматую бровь в знак вопроса.

– Я передал ваше сообщение, сэр. – Голос парня полностью соответствовал его измотанному виду. – Капитан Брайсленд сейчас выйдет к вам.

– Брайсленд? – Седые брови сошлись в прямую линию над глубоко посаженными глазами. – Какой еще капитан Брайсленд, черт побери? Послушай, сынок, я просил о встрече именно с твоим полковником, и мне необходимо видеть его немедленно. Сейчас же. Понимаешь?

– Быть может, я все-таки смогу чем-то помочь.

В дверном проеме за сержантом появился еще один человек. Даже в мерцающем свечном освещении можно было заметить, что глаза у него налиты кровью, а на желтоватых щеках проступает лихорадочный румянец, и все же голос его с мягким уэльским акцентом звучал вполне обходительно.

– Брайсленд?

Молодой офицер молча кивнул.

– Разумеется, вы сможете помочь, – сказал Фарнхолм. – Вашего полковника, пожалуйста, и немедленно. Я не могу терять ни минуты.

– Это исключено, – покачал головой капитан. – Он уснул впервые за трое суток, и одному богу известно, насколько он будет нам нужен завтра утром.

– Понимаю. И все же мне необходимо поговорить с ним. – Фарнхолм умолк, дожидаясь, пока не прекратится лихорадочная очередь тяжелого пулемета неподалеку, и затем спокойно, но твердо продолжил: – Капитан Брайсленд, вы даже представить себе не можете, насколько жизненно важна моя встреча с вашим полковником. По сравнению с моим делом Сингапур – ничто. – Он сунул руку под рубашку и вытащил черный автоматический кольт сорок пятого калибра. – Если мне придется браться за поиски самому, я воспользуюсь этой штуковиной и найду его. Но уверен, что до этого не дойдет. Скажите своему полковнику, что его ждет бригадный генерал Фарнхолм. И он придет.

Какое-то время Брайсленд пристально смотрел на посетителя, потом неуверенно кивнул и, не говоря ни слова, скрылся за дверью. Через три минуты он появился вновь и пропустил вперед себя другого мужчину.

Полковнику, по прикидке Фарнхолма, могло быть около сорока пяти, уж точно никак не больше пятидесяти. Однако выглядел он на все семьдесят, а его нетвердая походка, почти как у пьяного, говорила о нечеловеческой усталости. Ему явно было трудно удерживать глаза открытыми, но он сумел улыбнуться, медленно пересек приемную и протянул руку для приветствия:

– Добрый вечер, сэр. Откуда же вы к нам прибыли?

– Добрый вечер, полковник. – Фарнхолм поднялся на ноги. Отвечать на вопрос он не стал. – Значит, вам известно обо мне?

– Совершенно верно. Впервые я услышал о вас… всего три дня назад.

– Вот и прекрасно, – удовлетворенно кивнул Фарнхолм. – Это избавит меня от объяснений, на которые просто нет времени. Так что сразу перейду к делу. – Он бросил взгляд в окно, когда комнату сотрясло от разорвавшегося совсем недалеко снаряда и взрывной волной едва не затушило свечи, затем вновь повернулся к собеседнику. – Мне нужен самолет из Сингапура, полковник. Мне все равно, что это будет за самолет, и все равно, кого вам придется высадить с борта, чтобы выделить место мне, и все равно, куда он полетит – хоть в Бирму, хоть в Индию, на Цейлон или в Австралию, – все это несущественно. Мне нужен самолет из Сингапура, и немедленно.

– Вам нужен самолет из Сингапура, – повторил полковник бесцветным голосом, таким же невыразительным, как его лицо. Внезапно он улыбнулся, хотя и вымученно, словно это стоило ему больших усилий. – Как и всем нам, бригадный генерал.

– Вы не понимаете. – Фарнхолм медленно, явно сдерживаясь, затушил в пепельнице сигару. – Я знаю, что сотням раненых и больных, женщин и детей…

– Последний самолет уже улетел, – перебил его полковник. Он устало провел запястьем по глазам. – День, может, два дня назад, точно не могу сказать.

– Одиннадцатого февраля, – уточнил Брайсленд. – «Харрикейны», сэр. Они улетели в Палембанг.

– Точно, «харрикейны», – кивнул его начальник. – И весьма поспешно.

– Последний самолет, – бесстрастно проговорил Фарнхолм. – Последний самолет. Но… были же еще, я знаю. Истребители «брюстер», «вайлдебисты», в конце концов…

– Все эвакуированы или уничтожены, – ответил полковник, посмотрев на посетителя с рассеянным любопытством. – Но даже если бы какие-то и оставались, это ничего бы не меняло. Селетар, Сембаванг, Тенгах – все эти аэродромы в руках японцев. Не знаю насчет Каланга, но уверен, что на него тоже не стоит рассчитывать.

– Понял. Да, я понял. – Фарнхолм опустил глаза на кожаный саквояж, стоящий у него в ногах, и снова посмотрел на полковника. – А гидросамолеты? «Каталины»?

Тот медленно, со всей доступной категоричностью покачал головой. Несколько секунд Фарнхолм не сводил с него немигающего взгляда, но в конце концов понимающе кивнул и затем посмотрел на часы.

– Полковник, могу я поговорить с вами наедине?

– Конечно, – не раздумывая ответил полковник. Дождавшись, пока за Брайслендом и сержантом не закроется дверь, он с тусклой улыбкой произнес: – Боюсь, сэр, последний самолет действительно улетел.

– И не думал сомневаться, – ответил Фарнхолм, одновременно расстегивая на себе рубашку. – Вам же известно, кто я такой? Я имею в виду, род моих занятий?

– Я знаю о вас всего три дня. Строжайшая секретность и все такое… Поползли слухи, будто вы находитесь где-то в наших краях. – Теперь полковник разглядывал посетителя с нескрываемым любопытством. – Начальник отдела контрразведки в Юго-Восточной Азии последние семнадцать лет, владеющий бóльшим количеством азиатских языков, чем кто-либо другой…

– Не вгоняйте меня в краску. – Расстегнув рубашку, Фарнхолм принялся возиться с широким прорезиненным ремнем на поясе. – Полагаю, полковник, сами вы никаких восточных языков не знаете?

– За мои грехи, знаю. Именно поэтому я здесь. Японский. – Мужчина невесело усмехнулся. – Не сомневаюсь, в концлагере очень пригодится.

– О, японский? Это упрощает дело. – Фарнхолм расстегнул молнии на двух кармашках на ремне и разложил их содержимое на столе перед полковником. – Вот, что скажете об этом?

Полковник внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на фотоснимки и фотопленку, лежащие на столе, кивнул, вышел из комнаты и вскоре вернулся с очками, увеличительным стеклом и фонариком. Минуты три он молча сидел за столом, неотрывно изучая материалы. Снаружи доносились то грохот разрыва тяжелого снаряда, то отдаленная отрывистая пулеметная очередь, то зловещее завывание хаотичного рикошета, слепо разрывающего задымленную ночь. В самой же комнате не раздавалось ни звука. Полковник напоминал каменное изваяние, у которого жизнь сохранялась только в глазах. Фарнхолм с новой сигарой во рту вытянулся в плетеном кресле, не выказывая никакого интереса к происходящему.

Время от времени полковник поднимал голову и смотрел на Фарнхолма. Когда он заговорил, голос его, как и руки, в которых он держал фотоматериалы, слегка дрожал:

– Чтобы понять смысл этих документов, даже японского знать не нужно. Боже мой, сэр, откуда они у вас?

– С Борнео. Ради них погибли двое моих лучших людей и два голландца. Но теперь это не важно и к делу не относится. – Фарнхолм попыхал сигарой. – Важно лишь то, что они у меня и японцы об этом не знают.

Полковник как будто и не слышал его. Завороженно качая головой, он не сводил глаз с документов. Наконец он отложил снимки, убрал очки в футляр и закурил сигарету. Руки у него по-прежнему тряслись.

– Просто невероятно! – бормотал он. – Невероятно! Такие документы и существуют-то, наверное, в считаных экземплярах! Вся Северная Австралия… Планы вторжения!

– Со всеми значимыми подробностями, – подхватил Фарнхолм. – Порты и аэродромы вторжения, время с точностью до минуты, задействованные силы с указанием каждого батальона.

– Да. – Нахмурившись, полковник снова уставился на фотоотпечатки. – Только необходим…

– Знаю-знаю, – с горечью перебил его Фарнхолм. – Ключ заполучить не удалось. Даты, основные и вторичные цели зашифрованы, что было вполне ожидаемо. Они не могли рисковать, указав подобные данные открытым текстом. Японские шифры не поддаются взлому, все до единого. То есть не поддаются никому, кроме одного старичка в Лондоне, который выглядит так, будто и собственного имени написать не может. – Он прервался, чтобы выпустить в потолок струю сизого дыма. – И все же это нечто, не так ли, полковник?

– Но… Как вам удалось раздобыть…

– Это совершенно не относится к делу, как я уже сказал. – Сквозь маску вальяжного безразличия вдруг проступила жесткость. Через мгновение Фарнхолм покачал головой и тихонько рассмеялся. – Прошу прощения, полковник. Кажется, я начинаю нервничать. Поверьте, «удалось» тут неправильное слово. Я пять лет трудился над одной-единственной задачей – лично получить эти документы в нужное время и в нужном месте. Японцы не так уж неподкупны. И я сумел получить все это в нужное время, но, увы, не в нужном месте. Потому-то я и здесь.

Погруженный в созерцание снимков полковник даже не слушал его. Он все качал головой, но в конце концов оторвал взгляд от документов. Внезапно его лицо стало изможденным, подавленным и очень старым.

– Эти сведения, они бесценны, сэр. – Полковник поднял фотоснимки и невидяще уставился на Фарнхолма. – Великий боже, да все богатства мира – ничто по сравнению с ними! Это же сама жизнь и смерть, победа и поражение! Это… это… О господи! Сэр, только подумайте об Австралии! Наши должны получить их, должны!

– Совершенно верно, – кивнул Фарнхолм. – Они должны их получить.

Какое-то время полковник молча смотрел на него, но затем его утомленные глаза медленно расширились в шоке осознания. Он откинулся на спинку стула, уронив голову на грудь. Вихрящийся дым сигареты разъедал ему глаза, но он едва ли это замечал.

– Совершенно верно, – сухо повторил Фарнхолм. Собрав со стола фотоснимки и пленки, он принялся аккуратно убирать их обратно в водонепроницаемые кармашки на ремне. – Похоже, вы начинаете понимать мою обеспокоенность насчет… хм, воздушного транспорта из Сингапура. – Он застегнул молнии на отделениях. – И увы, обеспокоенность эта меня так и не оставила.

Его собеседник отрешенно кивнул, однако ничего не ответил.

– То есть самолетов совсем нет? – настойчиво спросил Фарнхолм. – Даже самого замызганного, с поломкой… – Он осекся, увидев выражение лица полковника, но тут же попробовал зайти с другой стороны: – Подводная лодка?

– Нет.

Фарнхолм поджал губы:

– Эсминец, фрегат, вообще любой корабль?

– Нет. – Полковник как будто встряхнулся. – Даже никаких торговых судов. Последние – «Грасхоппер», «Тьен Кванг», «Кэйтидид», «Куала», «Дрэгонфлай» и еще несколько небольших каботажников – покинули Сингапур прошлой ночью. Они не вернутся. Вот только им и ста миль не пройти, японская авиация полностью контролирует весь архипелаг. На этих посудинах раненые, женщины и дети, бригадный генерал. И большинство окажутся на морском дне.

– Милосердная альтернатива японскому концлагерю. Уж поверьте мне, полковник, я знаю. – Фарнхолм застегнул тяжелый ремень на поясе и вздохнул. – М-да, новости одна другой лучше. Что же нам теперь делать?

– Зачем же вы, во имя всего святого, вообще явились сюда? – с горечью воскликнул полковник. – Из всех мест, из всего времени вам нужно было прибыть именно в Сингапур и именно сейчас! А кстати, как вам вообще удалось добраться к нам?

– На каботажнике из Банджармасина. Называется «Керри дансер», это самый ветхий плавучий гроб, которому когда-либо отказывали в сертификате о годности к плаванию. Под командованием ушлого и опасного типа по имени Сиран. Трудно сказать, но я готов поклясться, что он английский дезертир и очень близко якшается с японцами. Утверждал, будто направляется в Кота-Бару, бог его знает зачем, но передумал и поплыл сюда.

– Передумал?

– Я хорошо ему заплатил. Деньги не мои, так что я мог себе позволить. Полагал, в Сингапуре будет безопасно. В Северном Борнео по своему приемнику услышал о падении Гонконга, Гуама и Уэйка, но мне пришлось действовать в сумасшедшей спешке. Прошло много времени, прежде чем снова выдалась возможность ознакомиться с новостями, и это произошло уже на борту «Керри дансер». Мы выжидали в Банджармасине десять дней, пока Сиран не соизволил отправиться, – язвительно произнес Фарнхолм. – Единственное приличное оборудование и единственный приличный человек на этой посудине обнаружились в радиорубке, – должно быть, они необходимы Сирану для его темных делишек, – и я как раз находился в радиорубке с этим парнем, Луном, на второй день своего пребывания на судне, то есть двадцать девятого января, когда мы поймали передачу Би-би-си о бомбардировке Ипоха, так что я, естественно, решил, что японцы наступают очень медленно и у меня еще уйма времени, чтобы добраться до Сингапура и сесть там на самолет.

Полковник понимающе кивнул:

– Я тоже слышал ту сводку. Одному богу известно, кто несет ответственность за эту ужасную галиматью. В действительности японцы взяли Ипох за месяц до передачи, сэр. На момент ее выхода в эфир они находились в нескольких милях к северу от дамбы. Боже мой, что за чертов бардак! – Он медленно покачал головой. – Чертов, чертов бардак!

– Вы еще мягко выражаетесь, – мрачно заметил Фарнхолм. – Так сколько у нас еще времени?

Полковник уставился на свои руки:

– Завтра мы сдаемся.

– Завтра!

– У нас совершенно не осталось сил, сэр, и мы больше ничего не можем сделать. Кроме того, у нас нет воды. Взорвав дамбу, мы взорвали и единственный водопровод с материка.

– Те, кто проектировал здешнюю оборонительную систему, не отличались особым умом и дальновидностью, – пробормотал Фарнхолм. – А ведь на нее потратили тридцать миллионов фунтов! Неприступная крепость. Крупнее и мощнее Гибралтара. Ля-ля-ля… Боже, меня прямо тошнит от этого! – Он с отвращением фыркнул, встал и вздохнул. – Ладно, не остается ничего другого, кроме как вернуться на старушку «Керри дансер». Да поможет Господь Австралии!

– «Керри дансер»! – изумленно повторил полковник. – Ее потопят через час после рассвета, сэр! Говорю вам, небо над проливами кишит японской авиацией!

– Что вы можете предложить взамен? – устало спросил бригадный генерал.

– Да знаю я, знаю! Но даже если вам повезет, где гарантия, что капитан поплывет куда вам надо?

– Гарантии нет, – признал Фарнхолм. – Но у него в команде числится весьма расторопный голландец по фамилии ван Эффен. Пожалуй, вместе мы сумеем убедить нашего достопочтенного капитана взять нужный курс.

– Возможно. – Тут полковнику пришла в голову другая мысль. – А где гарантия, что он будет дожидаться вас в порту?

– Вот здесь. – Фарнхолм пнул носком ботинка потертый саквояж у его ног. – Моя гарантия и страховой полис, как я надеюсь. Сиран убежден, будто моя сумка набита бриллиантами, – я использовал некоторые из них, чтобы подкупить его для путешествия сюда, – и он не так уж и ошибается. Пока он думает, что есть возможность разлучить меня с ними, он будет держаться за меня, как брат родной.

– Он… он не подозревает?..

– Исключено. Он считает меня старым пьяницей-развратником в бегах с наворованным. Я старался… хм, не выходить из роли.

– Понимаю, сэр. – Полковник наконец принял решение и потянулся к звонку. Явившемуся сержанту он велел: – Позови капитана Брайсленда.

Фарнхолм вопросительно приподнял бровь.

– Это самое меньшее, что я могу сделать для вас, сэр, – начал объяснять полковник. – Предоставить вам самолет не в моих силах, так же как и гарантировать, что к завтрашнему полудню вас не потопят. Зато я могу гарантировать, что капитан «Керри дансер» безоговорочно выполнит ваши указания. Выделю вам младшего офицера и два десятка солдат из шотландского полка для сопровождения на борт. – Полковник улыбнулся. – Они и в лучшие времена те еще задиры, а сейчас так и вовсе озверели. Сомневаюсь, что у вас возникнут проблемы с капитаном Сираном.

– Уверен, что не возникнут. Чертовски благодарен вам, полковник. Это очень облегчит мне дело. – Фарнхолм застегнул рубашку, взял саквояж и протянул руку. – Что ж, благодарю вас за все, полковник. Понимаю, что звучит глупо, с учетом того, что вас ожидает концлагерь, и тем не менее – всего вам хорошего.

– Спасибо, сэр. А вам удачи – видит бог, она вам понадобится. – Взглянув туда, где у Фарнхолма под рубашкой был спрятан ремень с фотодокументами, полковник мрачно добавил: – У нас, по крайней мере, есть шанс.


Когда бригадный генерал Фарнхолм вновь вышел в темноту ночи, дым уже слегка рассеялся, однако в воздухе по-прежнему стоял специфический и весьма неприятный смешанный запах кордита, смерти и тлена, столь хорошо знакомый старому солдату. Снаружи его дожидался построенный отряд с младшим офицером во главе.

Винтовочная и пулеметная пальба заметно активизировалась, поскольку улучшилась видимость, артиллерийский же огонь прекратился вовсе, – по-видимому, японцы решили не усердствовать с разрушением города, который днем все равно перейдет в их руки. Под крапающим дождиком и под аккомпанемент несмолкающих выстрелов Фарнхолм и его эскорт быстро двигались по пустынным улицам и уже через несколько минут достигли морской набережной. Здесь ветерок с востока практически полностью очистил воздух.

Дым исчез, и Фарнхолм почти сразу понял кое-что, отчего его пальцы на ручке саквояжа сжались так, что побелели костяшки, а предплечье заныло от напряжения. Маленькая шлюпка с «Керри дансер», которую он оставил легонько тереться о причал, тоже исчезла. Охваченный дурными предчувствиями, Фарнхолм быстро окинул взглядом рейд, однако смотреть там оказалось не на что. Каботажного судна как не бывало. Лишь капал дождь, задувал ветер в лицо, да откуда-то слева доносились тихие душераздирающие всхлипывания маленького мальчика, одиноко плачущего в ночи.

## Глава 2

Командир отряда тронул Фарнхолма за плечо и кивнул на море:

– Судно, сэр… Оно уплыло!

Бригадному генералу стоило значительных усилий сдержаться. Когда он заговорил, голос его звучал спокойно и деловито, как обычно:

– Похоже на то, лейтенант. Как поется в старинной песне, оставили нас стоять на бережку. Чертовски удручающе, мягко выражаясь.

– Так точно, сэр. – Реакция Фарнхолма на экстренную ситуацию показалась лейтенанту Паркеру не слишком впечатляющей. – Что же теперь делать, сэр?

– Хороший вопрос, молодой человек. – Какое-то время Фарнхолм стоял неподвижно, задумчиво потирая подбородок, затем вдруг спросил: – Слышите детский плач где-то неподалеку?

– Так точно, сэр.

– Поручите кому-нибудь из своих солдат привести ребенка сюда. И по возможности, – добавил он, – выберите человека с лицом подобрее, чтобы не испугать малыша до полусмерти.

– Сюда, сэр? – изумленно переспросил офицер. – Но в городе сотни маленьких беспризорников… – Он осекся, поскольку Фарнхолм внезапно навис над ним, сверля из-под насупленных бровей холодным и жестким взглядом.

– Полагаю, лейтенант Паркер, вы не страдаете глухотой? – озабоченно поинтересовался он все тем же тихим голосом, предназначенным лишь для ушей офицера.

– Так точно, сэр! То есть никак нет! – (Недавнее заключение лейтенанта о Фарнхолме подверглось поспешному пересмотру.) – Я немедленно отряжу солдата, сэр!

– Благодарю. Затем пошлите своих людей в обе стороны вдоль берега, примерно на полмили. Пускай приведут сюда всех, кто им попадется, – вдруг они смогут что-нибудь рассказать о пропавшем судне. Да, и разрешите солдатам при необходимости использовать убеждение.

– Убеждение, сэр?

– В любой форме. Сегодня ночью ставки слишком высоки, лейтенант. Как только отдадите приказы, мне нужно будет переговорить с вами с глазу на глаз.

Он отошел на несколько шагов в темноту, где через минуту к нему присоединился Паркер. Фарнхолм закурил новую сигару и внимательно посмотрел на молодого офицера.

– Молодой человек, вам известно, кто я такой? – неожиданно спросил он.

– Нет, сэр.

– Бригадный генерал Фарнхолм. – Различимо напрягшаяся фигура лейтенанта вызвала у него усмешку. – А теперь, когда вы услышали это, забудьте. Вы никогда про меня не слышали. Понятно?

– Нет, сэр, – вежливо ответил Паркер. – Но сам приказ мне прекрасно понятен.

– Большего от вас и не требуется. И впредь обойдемся без «сэров». Вам известна моя задача?

– Нет, сэр, мне…

– Никаких «сэров», я же сказал, – перебил его Фарнхолм. – Если перестанете так обращаться ко мне, когда мы наедине, то и на людях не сболтнете.

– Прошу прощения. Нет, мне неизвестна ваша задача. Но полковник дал понять, что это дело чрезвычайной важности и серьезности.

– Полковник нисколько не преувеличил, – с чувством проворчал Фарнхолм. – И это очень хорошо, что вы ничего не знаете о моем деле. Если нам удастся перебраться в безопасное место, обещаю рассказать, в чем его суть. Пока же чем меньше вы и ваши солдаты знают, тем лучше для всех нас. – Он замолчал и глубоко затянулся сигарой. Посозерцав ее рдеющий кончик, он спросил: – Вам известно, лейтенант, кто такой пляжный бродяга?

– Пляжный бродяга? – Внезапная перемена темы застала офицера врасплох, однако он быстро собрался. – Разумеется.

– Вот и замечательно. Отныне я таковым и являюсь, а вы извольте обращаться со мной соответствующим образом. Старый, спившийся, никчемный бродяга, только и думающий, как бы спасти собственную шкуру. Беззлобное и снисходительное презрение – вот ваша линия поведения. Строгая, а если надо, то и жесткая. Вы наткнулись на меня на улице – я искал какой-нибудь транспорт из Сингапура. Я рассказал вам, что прибыл сюда на паровой посудине, и вы решили реквизировать ее для собственных нужд.

– Но посудина-то уплыла, – резонно заметил Паркер.

– Тут не поспоришь, – признал Фарнхолм. – Но возможно, мы еще отыщем ее. Могут и другие попасться, хотя сомнительно. Суть в том, чтобы у вас были наготове легенда и манера поведения. Кстати, наша цель – Австралия.

– Австралия! – От изумления Паркер на мгновение забылся. – Боже мой, сэр, это же в нескольких тысячах миль отсюда!

– Да, расстояние приличное, – согласился Фарнхолм. – Тем не менее именно Австралия – пункт нашего назначения, даже если мы не раздобудем ничего крупнее гребной шлюпки. – Вдруг он осекся и развернулся. – Кажется, лейтенант, один из ваших людей возвращается.

И действительно, из темноты появился военный, на рукавах которого четко различались три белых шеврона. Это был здоровяк шести с лишним футов ростом и соразмерно широкоплечий, и детская фигурка у него на руках казалась совсем крошечной. Мальчуган, уткнувшись лицом в загорелую шею мужчины, по-прежнему плакал, но уже совсем тихо.

– Вот он, сэр. – Дюжий сержант погладил ребенка по спине. – Кажется, маленький недотепа здорово перепугался, но это пройдет.

– Конечно пройдет, сержант. – Фарнхолм потрепал мальчика по плечу. – Как тебя зовут, малыш?

Упомянутый малыш бросил на него быстрый взгляд, обхватил сержанта ручонками за шею и снова залился слезами. Фарнхолм поспешно отступил.

– Ладно, ладно. – Он философски покачал головой. – Увы, никогда не находил общего языка с детьми. Сварливый старый холостяк и все такое прочее. С именем можно и подождать.

– Его зовут Питер, – невыразительно произнес сержант. – Питер Тэллон. Ему два года и три месяца, живет на Майсур-роуд на севере Сингапура и принадлежит к англиканской церкви.

– И он сказал вам все это? – недоверчиво спросил Фарнхолм.

– Он и слова не произнес, сэр. У него жетон на шее.

– В самом деле, – пробормотал бригадный генерал.

Больше добавить ему было нечего. Дождавшись, когда сержант вернется к своему отряду, он внимательно посмотрел на Паркера.

– Приношу свои извинения, – со всей искренностью сказал тот. – Но как вы догадались?

– Да я был бы последним олухом, если б после двадцати трех лет на Востоке не догадался. Разумеется, малайских и китайских беспризорников на улицах уйма, но беспризорники они по собственной воле. И нужно еще постараться, чтобы увидеть их плачущими. Они если и плачут, то недолго. Люди здесь заботятся о своих, и не только о детях. – Помолчав немного, Фарнхолм снова обратил на Паркера вопросительный взгляд. – Есть предположения, что сделают с этим мальчиком человеколюбивые японцы, попадись он им?

– Есть, – мрачно кивнул лейтенант. – Кое-что видел сам и много чего слышал.

– И это отнюдь не выдумки, скорее, лишь полуправда. Они настоящие изуверы. – Фарнхолм резко сменил тему. – Давайте вернемся к отряду. А по пути распекайте меня на все лады. Это произведет нужное впечатление – нужное для меня, разумеется.

Прошло пять минут, потом десять. Солдаты беспокойно расхаживали по берегу, кто-то закурил, другие уселись на свои вещмешки, но все молчали. Даже мальчик прекратил плакать. Из северо-западной части города отчетливо доносилась отрывистая трескотня винтовочных выстрелов, однако в остальном ночь выдалась очень тихой. Ветер сменился, и дым медленно развеивался. Дождь шел по-прежнему и даже усилился, к тому же похолодало.

Через какое-то время с северо-восточного направления, где располагалось устье Каланга, донесся звук приближающихся шагов – размеренная поступь трех шагающих в ногу солдат и торопливый, беспорядочный стук женских каблуков. Паркер воззрился на появившуюся из темноты компанию, затем повернулся к старшему в группе:

– Что это такое? Кто эти люди?

– Медсестры, сэр. Бродили тут неподалеку. Кажется, они заблудились, сэр, – попытался заступиться за женщин солдат.

– Заблудились? – Лейтенант переключился на высокую девушку, оказавшуюся к нему ближе всех: – Какого черта вы шатаетесь по городу посреди ночи?

– Мы ищем отряд раненых, сэр, – ответила та тихим голосом с хрипотцой. – Раненых и больных солдат. Кажется, мы… не можем их найти.

– Я так и понял, – сухо отозвался Паркер. – Вы главная в группе?

– Да, сэр.

– Как вас зовут? – смягчившись, спросил офицер; у девушки был приятный голос, и она явно очень устала и дрожала под холодным дождем.

– Драхман, сэр.

– Мисс Драхман, вы часом не видели дизельный или паровой каботажник где-нибудь у берега? Может, слышали что-нибудь?

– Нет, сэр. – В усталом голосе прозвучало удивление. – Все до одного суда покинули Сингапур.

– Очень надеюсь, что вы ошибаетесь, – пробормотал Паркер. Затем добавил громко: – Вы умеете обращаться с детьми, мисс Драхман?

– Что? – еще больше удивилась девушка.

– Наш сержант нашел маленького мальчика. – Лейтенант кивнул на малыша, которого военный так и держал на руках, но уже завернутого в плащ-палатку, чтобы укрыть от дождя и холода. – Он остался совсем один, потерялся и обессилел. Его зовут Питер. Не присмотрите за ним пока?

– О да, конечно присмотрю.

Едва медсестра протянула руки к ребенку, как откуда-то слева вновь донесся звук приближающихся шагов – не размеренная солдатская поступь, не четкий перестук женских каблуков, а неуклюжее шарканье, характерное для глубоких стариков. Или для тяжелобольных. Постепенно из темноты и пелены дождя показалась длинная неровная колонна солдат, которые весьма условно держались по двое, к тому же покачивались и спотыкались. Возглавлял отряд невысокий человек с задранным левым плечом и пулеметом «брэн», оттягивающим ему правую руку. На голове у него был небрежно надет балморал, а над его голыми худыми коленками болтался мокрый килт. В двух ярдах от Паркера мужчина остановился, скомандовал «Стой!», развернулся, чтобы проследить, как опускают носилки – только тогда лейтенант заметил, что нести их помогали трое его подчиненных, – и вдруг побежал назад, чтобы перехватить последнего солдата в колонне, по какой-то причине продолжавшего бесцельно брести в темноту. Фарнхолм посмотрел ему вслед, затем перевел взгляд на стоящих под дождем больных, искалеченных и изнуренных солдат, погруженных в собственные страдания и безмолвное изнеможение. Он удивленно покачал головой:

– Боже мой! Дудочнику из сказки такая процессия даже не снилась!

Коротышка в килте вернулся в начало колонны. Неловко, морщась от боли, он опустил пулемет на мокрую землю, выпрямился и вскинул руку к балморалу в салюте, сделавшем бы честь смене караула Королевской гвардии.

– Капрал Фрейзер прибыл, сэр!

Его произношение отличалось легкой картавостью, характерной для северо-восточных нагорий Шотландии.

– Вольно, капрал. – Паркер уставился на него во все глаза. – А не проще… не проще ли было переложить пулемет в левую руку?

Он понимал, что вопрос прозвучал по-идиотски, однако зрелище вереницы измученных, полуживых зомби, неожиданно материализовавшихся из мрака, немного выбило его из колеи.

– Так точно, сэр! Прошу прощения, сэр. Кажется, мое левое плечо вроде как сломано, сэр.

– Вроде как сломано, – завороженно повторил лейтенант. Усилием воли он стряхнул с себя все возрастающее ощущение нереальности происходящего. – Какой полк, капрал?

– Аргайл и Сазерлендс, сэр.

– Ну конечно, – кивнул Паркер. – Кажется, я узнал вас.

– Так точно, сэр. Лейтенант Паркер, верно, сэр?

– Верно. – Офицер указал на колонну солдат, терпеливо стоящих под дождем. – Значит, вас назначили старшим?

– Так точно, сэр.

– С какой целью?

– С какой? – На осунувшемся лице капрала отразилось недоумение. – Не знаю, сэр. Полагаю, кто-то ведь должен командовать, а я среди них единственный в хорошей форме.

– Единственный в хорошей форме… – не веря своим ушам, пробормотал Паркер. Затем он глубоко вздохнул и продолжил: – Я вовсе не это имел в виду, капрал. Куда вы ведете своих людей?

– Толком и не знаю, сэр, – признался Фрейзер. – Мне приказали увести раненых с линии огня в какое-нибудь безопасное место и по возможности предоставить им медицинский уход. – Он ткнул большим пальцем в направлении, откуда доносилась прерывистая пальба, и добавил извиняющимся тоном: – Там вроде как бардак, сэр.

– Это точно, – согласился Паркер. – Но на набережной-то что вы делаете?

– Ищем какой-нибудь корабль, сэр, – так же виновато ответил маленький капрал. – В приказе говорилось про безопасное место. Сдается мне, до этого места топать и топать.

– Топать и топать. – Паркера вновь охватило чувство нереальности. – А вы понимаете, капрал, что, пока вы доберетесь хоть куда-то, ближайшим безопасным местом будет уже Австралия или Индия?

– Так точно, сэр, понимаю. – Выражение лица коротышки нисколько не изменилось.

– Боже мой! – впервые подал голос Фарнхолм, несколько ошарашенный. – И ты собирался отправиться в Австралию на гребной шлюпке с этими… этими… – Он махнул рукой на колонну терпеливо дожидающихся раненых, так и не подобрав слов.

– Разумеется, собирался, – угрюмо ответил Фрейзер. – Ведь у меня приказ.

– Ты, я вижу, так просто не сдаешься, капрал? – Фарнхолм смерил его взглядом. – В японском концлагере у тебя будет в сто раз больше шансов. Благодари свою судьбу, что в Сингапуре не осталось ни одной посудины!

– Может, не осталось, а может, и осталось, – спокойно возразил капрал. – На рейде стоит один корабль. – Он посмотрел на Паркера. – Я как раз ломал голову, как до него добраться, когда появились ваши люди, сэр.

– Что? – Фарнхолм шагнул вперед и схватил его за здоровое плечо. – Корабль на рейде? Приятель, ты уверен?

– Естественно, уверен. – Фрейзер неторопливо и с достоинством высвободился. – Всего десять минут назад я слышал, как он опускает якорь.

– С чего ты взял? – не отставал Фарнхолм. – А может, якорь поднимали, и…

– Послушай, дружище, – перебил его капрал. – Может, я похож на дурака, может, я и есть дурак, но я знаю чертову разницу между…

– Довольно, капрал, довольно! – поспешно вмешался Паркер. – Так где стоит этот корабль?

– За доками, сэр. Примерно в миле отсюда. Трудно сказать наверняка, там до сих пор все дымом затянуто.

– За доками? В гавани Кеппел?

– Нет, сэр, так далеко мы не заходили. Всего лишь в миле отсюда, прямо за Малайским мысом.


Даже в темноте путешествие не отняло много времени, от силы четверть часа. Подчиненные Паркера несли носилки, они же помогали ходячим раненым. Теперь всеми ими – мужчинами и женщинами, здоровыми и больными – завладела одна и та же всепоглощающая целеустремленность. В обычных условиях никто из них не возлагал бы особых надежд на столь скудное свидетельство, как скрежет то ли опускающегося, то ли поднимающегося якоря, однако на них так сильно подействовали постоянные потери и отступления последних недель, так сильно они были уверены, что, прежде чем этот день закончится, им грозит пленение, – пленение и одному богу известно, сколько лет забвения, – и столь глубоко было ощущение безысходности, что даже такой тусклый лучик надежды превратился в сияющий маяк, прорезающий мрак их отчаяния. Но дух этих измученных людей намного превосходил их силы, и к тому времени, когда капрал Фрейзер остановился, большинство из них едва держались на ногах, тяжело дышали и только что не висели на более крепких товарищах.

– Здесь, сэр. Где-то здесь я и услышал звук якоря.

– В какой стороне? – требовательно спросил Фарнхолм.

Он проследил взглядом в направлении, указанном стволом капральского «брэна», однако ничего не увидел: как и предупреждал Фрейзер, над темными водами все еще стелился дым. Рядом с ним возник Паркер, который прошептал, почти касаясь губами его уха:

– Фонарь? Сигнал?

Фарнхолм с трудом расслышал его. Какое-то мгновение он колебался, но лишь мгновение: как-никак терять им было нечего. Скорее ощутив, нежели увидев, его кивок, лейтенант велел подчиненному:

– Сержант, помигайте фонарем в ту сторону. Продолжайте, пока не ответят или не направятся к нам. А вы двое, пройдитесь по причалу – вдруг где-нибудь оставили лодку.

Прошло пять минут, затем десять. Сержант монотонно щелкал фонарем, но никакого движения на море не наблюдалось. Еще через пять минут вернулись ни с чем отправленные на разведку солдаты. Миновало еще пять минут – пять минут, за которые моросящий дождь усилился до проливного, тяжелые капли так и отскакивали от щебеночной дороги, – а потом капрал Фрейзер прочистил горло и сообщил будничным тоном:

– Я слышу, как что-то приближается.

– Что? Где? – встрепенулся Фарнхолм.

– Вроде весельной лодки. Я слышу скрип уключин. По-моему, идут прямо на нас.

– Ты уверен? – Какое-то время Фарнхолм с напряжением вслушивался сквозь стук дождя по дороге и шипение вспениваемой поверхности моря. – Ты уверен, приятель? – повторил он. – Я ни черта не слышу!

– Да, уверен. Слышу так же четко, как и все остальное.

– Он прав! – взволнованно подтвердил здоровяк-сержант. – Ей-богу, он прав, сэр. Я тоже слышу!

Вскоре уже все слышали протяжный скрип, издаваемый уключинами при сильных гребках. Напряженное ожидание, порожденное первыми словами Фрейзера, было смыто почти осязаемой волной неописуемого облегчения, охватившего людей. Все разом заговорили, негромко, но взволнованно, и лейтенант под шумок подобрался поближе к Фарнхолму и тихонько спросил:

– Как насчет остальных – медсестер и раненых?

– Пускай поплывут, Паркер. Если захотят. Шансы наши крайне малы. Объясните им все риски и скажите, что решать должны они сами. Потом велите им вести себя тихо и отойти подальше, чтобы их не было видно. Кто бы это ни был – а это наверняка люди с «Керри дансер», – нельзя их спугнуть. Как только услышите, что лодка трется о пристань, двигайтесь вперед и захватывайте ее.

Офицер кивнул, повернулся к остальным, и его четкие указания прорезали гул возбужденных голосов:

– Так. Подняли носилки. Всем отойти назад, на другую сторону дороги, и хранить молчание. Не издавайте ни звука, если хотите вернуться домой. Капрал Фрейзер?

– Сэр?

– Вы и ваши люди, вы хотите отправиться с нами? Если нам удастся взойти на борт, весьма вероятно, что в течение двенадцати часов нас потопят. Вы все должны это понимать.

– Я понимаю, сэр.

– Значит, вы с нами?

– Так точно, сэр.

– Не хотите спросить остальных?

– Нет, сэр. – Обиженный тон капрала со всей очевидностью отражал его презрение к таким смехотворно демократическим порядкам в современной армии, и Фарнхолм усмехнулся в темноте. – Они тоже поплывут, сэр.

– Хорошо. Пусть это будет на вашей совести. Мисс Драхман?

– Я поплыву, сэр, – тихо ответила девушка и зачем-то поднесла левую руку к лицу. – Конечно поплыву.

– А другие?

– Мы уже обсудили это. – Она указала на девушку-малайку, стоящую рядом. – Лена тоже хочет уплыть. А остальным все равно, хоть плыть, хоть оставаться. Это из-за шока, сэр: в наш грузовик попал снаряд. Но я считаю, что им лучше отправиться с нами.

Паркер хотел что-то ответить, однако Фарнхолм жестом велел ему замолчать, взял у сержанта фонарь и приблизился к самому краю пристани. В луче света менее чем в ста ярдах от берега различался смутный силуэт шлюпки. Фарнхолм вгляделся сквозь струи ливня, и как раз в этот самый момент вокруг лодки вспенилась вода: человек на корме отдал приказ, и гребцы принялись энергично табанить, пока лодка не замерла в темноте.

– Эй, на шлюпке! – крикнул Фарнхолм. – «Керри дансер»?

– Да, – звучно прорезал шум дождя чей-то бас. – А ты кто?

– Фарнхолм, разумеется!

Снова послышался приказ человека на корме, и гребцы вновь навалились на весла.

– Ван Эффен?

– Да, ван Эффен.

– Вот умница! – Теплота в голосе Фарнхолма была неподдельной. – В жизни не был так рад видеть кого-то! Что у вас стряслось?

Шлюпка находилась уже в двадцати футах от пристани, так что можно было разговаривать, не повышая голоса.

– Ничего особенного, – ответил голландец на прекрасном разговорном английском, практически без акцента. – Наш достопочтенный капитан передумал дожидаться тебя, взял и уплыл. Но мне удалось его переубедить.

– А ты уверен, что «Керри дансер» не уйдет без тебя? Боже правый, ван Эффен, отправил бы вместо себя кого-нибудь другого. Этому черту веры ни на грош!

– Знаю. – Уверенно орудуя румпелем, голландец направил шлюпку к каменной кладке пристани. – Если «Керри» и уплывет, то уплывет без своего капитана. Он сейчас сидит на дне шлюпки со связанными руками, и в спину ему упирается дуло моего револьвера. По-моему, капитан Сиран не очень доволен.

Фарнхолм подсветил фонарем. Доволен или нет был капитан, сказать было невозможно, однако в личности Сирана сомнений не возникало. Его гладкое смуглое лицо, как обычно, ничего не выражало.

– А чтобы совсем уж наверняка, – продолжал ван Эффен, – два механика находятся в каюте мисс Плендерлейт – связаны по рукам и ногам, можно сказать. Они не удерут. Дверь заперта, а мисс Плендерлейт с ними в каюте, с пистолетом в руке. Она в жизни не стреляла, но, по ее словам, готова попробовать. Она замечательная пожилая леди, Фарнхолм.

– Ты все продумал! – восхищенно отозвался тот. – Если бы только…

– Ну все, довольно! Фарнхолм, в сторону! – Рядом с бригадным генералом вырос Паркер, направив мощный фонарь на обращенные в их сторону лица в лодке. – Давайте без глупостей! – приказал он, стоило ван Эффену вскинуть револьвер. – Спрячьте эту штуку – на вас нацелен десяток пулеметов и винтовок.

Голландец медленно опустил оружие и холодно уставился на Фарнхолма.

– Ловко ты все провернул, – медленно проговорил он. – Такому шедевру вероломства даже капитан Сиран позавидовал бы.

– Это вовсе не вероломство! – запротестовал Фарнхолм. – Это британские военные, наши друзья, но у меня не было выбора! Я все объясню…

– Заткнитесь! – бесцеремонно перебил его лейтенант. – Потом будете объясняться. – Он посмотрел на ван Эффена. – Мы поплывем с вами, хотите вы того или нет. У вас моторная шлюпка, так почему вы пришли на веслах?

– Ясное дело, чтобы не шуметь. Здорово же нам это помогло, – с горечью добавил голландец.

– Заводите мотор, – велел Паркер.

– Будь я проклят, если заведу!

– Очень может быть, что этим дело и кончится. Вы почти наверняка умрете, если не подчинитесь, – холодно парировал лейтенант. – Ван Эффен, вы кажетесь разумным человеком. Глаза и уши у вас имеются, так что вы должны понимать, что мы отчаянные парни. Чего вы сейчас добьетесь своим детским упрямством?

Голландец какое-то время молча сверлил его взглядом, затем кивнул, грубо ткнул Сирана в бок револьвером и отдал приказ. Уже через минуту мотор ожил и начал размеренно тарахтеть, когда между скамьями разместили первых раненых солдат. Всего через полчаса последние из мужчин и женщин с причала благополучно перебрались на «Керри дансер». Людей перевезли в два захода, достаточно коротких, – капрал Фрейзер почти не ошибся в оценке расстояния, и каботажник стоял на якоре как раз за трехфатомовой[[1] продольной отмелью Пагар-Спит.

«Керри дансер» снялась с якоря около половины третьего ночи, став последним судном, покинувшим Сингапур перед его захватом японцами, что произошло в тот же день. Ветер уже стих, дождь ослабел до мороси, и во мраке ночи на темный город опустилась гнетущая тишина. Пожаров было не видать, так же как и любых огней, полностью смолкли беспорядочные винтовочные выстрелы. Все вдруг стало неестественно, зловеще тихим, безмолвным, как сама смерть, однако совсем скоро, едва лишь первые лучи солнца тронут крыши Сингапура, разразится буря.


Фарнхолм находился в мрачной сырой каюте в кормовой части «Керри дансер», помогая двум медсестрам и мисс Плендерлейт перевязывать раненых, когда раздался стук в дверь – единственную дверь в помещении, выходящую на кормовую колодезную палубу[[2]. Он выключил свет, вышел наружу и плотно закрыл за собой дверь. Затем повернулся к фигуре, неясно вырисовывающейся во мраке.

– Лейтенант Паркер?

– Да. – Офицер махнул рукой в темноте. – Пожалуй, нам лучше подняться на палубу, там не подслушают.

# Notes

1

Фатом – морская сажень, около 1,8 м.

2

Колодезная палуба – открытая палуба, расположенная ниже, чем носовая и кормовая палубы.