М. Цитрус
Гаргульи никогда не спят

Подобие звезды по образу окурка.

Прикуривай, мой друг, спокойней, не спеши.(с)

Глава 1. Эмигрант.

Рудольф.

Я всегда любил жизнь. Но когда она наотмашь бьёт тебя по лицу, приходит осознание, что эта любовь не то, чтобы очень взаимна.

Когда-то я и впрямь жил припеваючи. Аристократ в десятом поколении, не нуждающийся ни в чём, кроме веселья и блеска. Мне долго казалось, что я всесилен. Даже когда мы проворачивали революцию. Даже спустя пять лет, когда пришло время пожинать её плоды.

К слову, быть зачинщиком переворота и одной из центральных свергаемых фигур – принципиально разные вещи. Год я смотрел, как моя родная Арсария превращается в гнойный нарыв. Того и гляди лопнет. Наблюдал, и ничего не мог с этим поделать. Сложно что-то предпринять, когда бывшие соратники примкнули к новым лидерам, а близкие друзья погрязли в так некстати начавшейся войне… бьюсь об заклад – ни один политик всходя на престол не думает о том, что и на его долю выпадут войны, перевороты и заговоры. Однако стоит поудобнее устроить свою нежную пятую точку на подушках, как тут же кто-то готовится спихнуть тебя с трона.

Мы выжили. И, судя по доносящимся из Арсарии новостям, это уже немало… Безусловно, я хорошо понимал, что и кронпринца, и королеву регента (мою матушку), и меня (основную занозу всего венценосного семейства) не просто так отпустили. Это плата. Плата за несколько лет моей упорной борьбы против узурпировавшей трон слабоумной королевы и её прихвастней. К сожалению, это всё чем способна была отплатить мне родная гавань. С последним исчезнувшим на горизонте огоньком родного порта стало ясно, что ничего больше Арсария нам дать не может. Долги отданы. Жизнь за жизнь, свобода за свободу.

Цингус – далёкий от Арсарии и географически, и культурно. Добраться сюда было непросто, устроиться – почти невозможно. Почему именно Цингус – сырая, серая, вечно дождливая дыра – было для меня загадкой. Фриц, шестой матушкин муженёк, что-то бормотал про перспективы, но замолчал, едва ступив на берег. Один вид грязных, сгнивших улиц навевал тоску и желание то ли повеситься, то ли убираться отсюда вплавь.

Дела осложнялись ещё и тем, что в дороге и без того слабое здоровье Эрика окончательно подорвалось. Он исхудал, побледнел и всем своим видом показывал, что следующее путешествие определённо точно закончится для него в приветливых водах Стикса. Поэтому нам пришлось задержаться в столице Цингуса – Садре.

Садр – такая же помойка, как и остальные города Цингуса. Только в центре убранство немного богаче. Но выглядит всё равно убого – если золотую лепнину приделать к заплесневелой стене, лучше не станет. Да и сама лепнина вскоре покроется плесенью. Кроме того, Садр ещё и безумно дорог. Кажется, даже грязь под ногами здесь стоит денег. Это необъяснимо и странно для города с судоходной рекой и множеством возможностей. Но ничего не поделаешь. Как итог – добрая половина матушкиных украшений, впопыхах вывезенных с собой, ушла на аренду поражающей своей неухоженностью халупы на окраине города.

К моему большому удивлению, Фриц почти сразу нашёл работу. Не то чтобы я сомневался в силах своего отчима, но у него просто катастрофическая неспособность к языкам и для меня оставалось загадкой, как он вообще устроился погрузчиком в порт. Быть может, просто пытался спросить дорогу и его слишком удачно не так поняли…

Около месяца мы жили жуткой неопределённостью. Привезённое таяло на глазах вместе с энтузиазмом моей матушки – герцогини Александры. Фриц приносил из порта сущие копейки. И вот, когда дела окончательно упёрлись в дно, я предложил ехать дальше. Очевидно, что в Цингусе никак не выйдет построить жизнь. Он отторгает нас. Однако при подсчёте остатков наших богатств выяснилось, что вырученного еле-еле хватит на один билет на рейсовый пароход эконом-классом. Можно было, конечно, продать мои фамильные часы и серебряную зажигалку с гравировкой герба – подарки родного отца… И я даже почти предложил это, но матушка меня опередила, сказав, что есть вариант дождаться пересылки некоторых ценностей из родной Арсарии. Эта посылка могла существенно облегчить наше положение и помочь двинуться дальше. Поэтому мои богатства пока остались при мне, а мы застряли в забытом богом Цингусе. Днями и ночами слушали мерзкий дождь и с героическим терпением ждали, когда жизнь повернётся к нашему семейству приличным местом.

* * *

Я стоял у крыльца и курил. Ещё одна оплеуха от жизни – курить теперь приходилось дешёвые паршивые сигареты. Вкус у них настолько отвратный, что я уже пару раз всерьёз подумывал вовсе бросить… Но привычка пока сильнее. Я щёлкнул затвором серебряной зажигалки. Мелкая гравировка герба, знакомый холодок скруглённых углов в руке… такая родная вещица. Ниточка, тянущаяся из дома.

Колкий дождь бил дробью по сырой мостовой, пара фонарей, чудом уцелевших, бросали свет на облезлые углы домов. Картина прискорбная. Пахло сыростью и гарью – в Цингусе топят всем, что попадёт под руку. За моей спиной жалобно скрипнула дверь.

– Матушка сказала, что если ты сейчас же не поднимешься, она спустится к тебе сама. Я бы на твоём месте поторопился, – светловолосая голова Эрика высунулась из унылого дверного проёма.

 Я усмехнулся. Заставлять матушку спускаться не хотелось, но здесь я хотя бы не ощущал промозглый холод отсыревшей квартиры и не слушал бесконечные разговоры о том, как в Цингусе дорого.

– Сейчас поднимусь, – через мгновение ответил я.

 Эрика ответ явно не удовлетворил, и он лениво закрыл хлипенькую дверь, полностью являя себя миру.

– Замерзнешь, – цокнул я.

 Эрик язвительно скривил рот и подпёр спиной дверь, устремляя напряжённый взгляд куда-то мимо меня. И когда в его глазах поселилась эта печальная взрослость?

Я любил своего брата. Пусть мы и не родня. Никогда не думал, что смогу так привязаться к сероглазому мальчугану, первыми словами которого были «Корона» и «Дай». Я был уверен – ему уготовано великое будущее. Прекрасное и славное… Но теперь его высочество исхудал, посерел лицом и приобрёл потусторонний злобный блеск во взгляде. Клянусь, раньше я не замечал с какой отчаянной решимостью он кривит губы и хмурит брови – то ли от раздумий, то ли в попытках удержать рвущуюся на волю ненависть к миру.

– Глаза сломаешь, – фыркнул Эрик в мою сторону, заметив слишком уж долгий интерес к его профилю.

– Пошли бы вы, ваше высочество… – ответил я, пытаясь держать серьёзное выражение лица.

– Куда? – озорно оскалился Эрик, на миг вновь становясь двенадцатилетним мальчишкой.

– К матушке, – пропищал я, передразнивая интонации самого Эрика пятилетней давности. Тогда он на любую беду собирал брови домиком и хныкал, что сейчас пойдёт «к матушке».

– Закурить дашь? – Эрик кивнул на тлеющую в моих пальцах сигарету.

 Я поперхнулся следующей затяжкой:

– Рановато тебе!

– Здесь курят с девяти, – высокомерно фыркнул он.

– И умирают в двадцать. Не думаю, что стоит равняться на местное население, – скривился я. – Такой себе предмет для подражания.

 Эрик хмыкнул и спрятал руки в карманы. Даже в этом жесте было больше королевского, чем уличного. Матушка его хорошо вымуштровала… Да вот только куда ему теперь эти выверенные жесты и прямая спина? На площади народ развлекать?

Из печальных раздумий меня выхватил противный визг тормозов. Ржавая колымага с рывком встала у дома напротив. Из салона почти вывалилась группа мужчин. Бритые под ноль головы блестели в тусклом свете. Куртки в скудном освещении казались почти чёрными, но я уже знал – они алые. Цвета крови.

– Гаргульи… – сквозь зубы выдохнул Эрик, озвучивая мои мысли. Я помрачнел.

Ещё одна причина, по которой этот город невыносим и полностью непригоден для жизни, – уличные банды, поделившие город на сектора и контролирующие свои владения, словно пауки углы с паутиной. Гаргульи – одни из них. Вечно поддатые, носящие алое, они мнили себя королями южных кварталов, начиная с Елизаветинской набережной. За первой ржавой колымагой остановилась ещё парочка таких же старых и потрёпанных жизнью автомобилей. Из открывшихся дверей выскочили ещё несколько человек. Последней была фигура невысокого, жилистого мужчины в длинном пальто алого цвета. Гарго – предводитель Гаргулий. Вживую я видел его впервые и был слегка разочарован. Слухи, что доходили до меня, рисовали его портрет куда более устрашающим. В реальности же Гарго был почти одного со мной роста, не слишком широк в плечах и от собратьев отличался разве что длинной пальто, лязгающими шпорами на чёрных сапогах и плотной татуировкой, опоясывающей шею.

Тем временем, Гаргульи уже дружно зашагали в соседний дом. Обитатели, мирно спящие до этого рокового часа, то тут, то там начали зажигать свет. В окнах замелькали суетливые тени. Раздались крики, удары, сдавленные вопли и грохот поваленной мебели. Весь дом напротив словно пришёл в движение. Казалось, он вот-вот сам вскочит на ноги и побежит, хлопая распахнутыми дверями и ставнями.

 Эрик шумно выдохнул:

– Что это они там творят, Рудольф?

Слова застряли у меня в горле. Эрик и раньше видел жестокость. Всё-таки из родной страны его выгнала революция, начатая долгой и изнурительной войной. Но как дать определение тому, что сейчас разворачивалось перед нашими глазами – я не имел ни малейшего понятия. На втором этаже распахнулось окно и показались две фигуры. Одна почти по пояс высунулась на улицу, другая помогала первой в этом нелёгком деле, с явным нажимом держа за горло.

– Деньги где, сука?! Говори! – донесся до нас хриплый приказ.

 Я подавил растерянный смешок от абсурдности происходящего, – говорить со сжатым горлом, почти полностью зависнув над дорогой – трудное дело. Как эта Гаргулья себе это представляет?

– Рудольф, они ведь убьют его сейчас, – в глазах Эрика плескалась тревога.

– Со второго этажа падать невысоко. Максимум – что-то сломает, – я попытался успокоить брата, не в силах отвести взгляд от разворачивающейся драмы.

Снова весь второй этаж сотрясся от криков, беготни, грохота и звона чего-то разбитого. Я бросил под ноги уже истлевший окурок и достал новую папиросу. Мужчина, наполовину видневшийся из окна, яростно сопротивлялся, пытаясь снять со своей шеи пальцы мучителя. Тот орал что-то нечленораздельное куда-то вглубь комнаты. Мгновение, и гравитация победила. Мужчина тяжёлым мешком бахнулся вниз, прямо перед колёсами перегородившего дорогу автомобиля. Я с ухмылкой выдохнул струйку пара. Ещё неизвестно, что лучше – быть на одном этаже с Гаргульями, когда они потрошат твой дом, или валяться под дождём на сырой мостовой.

– Я же говорил, не умрёт он при таком падении, – я обернулся к Эрику.

К моему удивлению, брата рядом не оказалось – он уже со всех ног нёсся к лежащему в позе эмбриона мужчине. Я выругался и пошёл следом. Дождь лупил нещадно и уже через несколько секунд я ощутил, как намокла и прилипла к телу рубашка. Эрик склонился над бедолагой, пытаясь своими тонкими руками-веточками поднять его с земли. С крыльца дома уже спустилось несколько Гаргулий.

– Это у нас тут шо за явление? – один из них – огромный, похожий объёмами на шкаф – склонился над пыхтящим Эриком.

– Что он вам сделал? Оставьте его в покое! – зашипел на громилу Эрик. Я тщетно пытался оттащить брыкающегося брата за рукав.

– Родственник? – буднично спросил кто-то из толпы.

– Сочувствующий, – ответил я и попытался улыбнуться. Эрик ужом вырывался у меня из рук.

Происходящее до крайней степени раздражало. Нависшие, насмешливые рожи Гаргулий (красные то ли от пьянки, то ли от азарта погони и безнаказанного разгрома), липкая мокрая рубашка, отросшая чёрная чёлка, мокрым веером закрывавшая почти весь мой обзор. Эрик со своей справедливостью, чтоб его…

– Ежли не родственник, какое тебе дело до этого бедолаги? – из-за спин столпившихся мужчин вышел Гарго. В темноте его лицо казалось вырезанным из бумажного листа, – с резкими, почти что скульптурными линиями, глубоко посаженными голубыми глазами и сильно выступающими скулами. Он смотрел пронзительно, с нескрываемым интересом и явной насмешкой, переводя взгляд то на меня, то на Эрика. Стонущего от боли мужчину, казалось, уже никто не замечал.

– Если он нарушил какие-то правила, должен предстать перед судом… то, что вы устраиваете это… жестоко и подло, – выпалил Эрик дрожащими от холода и слепой ярости губами. Я шумно выдохнул. Понабрался благородных материй от своих учителей, а мне теперь расхлебывать.

– О как! Перед судом, – Гарго рассмеялся. Звонким, почти что ребяческим смехом. Словно хохотал над скабрезной шуткой какого-нибудь своего дружка. – И кто ж тебе такую глупость сказал?

– В цивилизованных странах так принято! – Эрик сжал в кулаки замёрзшие руки.

– В цивилизованных? Это в каких? – Гарго улыбался широко и беззлобно, хотя за его спиной уже пошёл опасный шепоток.

– В Арсарии, например!

 Гарго наклонился лицом к лицу Эрика:

– Так и вали туда.

 Эрик со всех сил старался не пасовать и не отводить глаз, но через несколько мгновений всё же сдался под напором самоуверенного Гаргульи и опустил взгляд.

– Этого пакуйте, – Гарго самодовольно усмехнулся и кивнул на замершего на мокрой земле мужчину. Эрик резко дернулся вперёд, но я удержал его, впившись пальцами в плечо. Гарго посмотрел на меня: – Старший?

 Я вздрогнул и кивнул. Растеряннее, чем мне бы хотелось.

– Так научи своего сопляка варежку на других старших не разевать. А то в родную Арсарию кусками поедете, – эта фраза прозвучала абсолютно обыденно, словно и не угроза вовсе. Но всё же за спиной Гарго уже скучились тёмные фигуры, готовые приступить к исполнению сказанного по первому приказу. Я съёжился.

– Я наследный арсарианский принц, а вовсе не… – Эрик в запальчивости раздул ноздри и нахохлился, словно мокрый голубь. Я громко шикнул, заставляя замолчать.

– Я понять не могу, ты в себя что ли поверил, задохлик? – Гарго грозно свёл брови.

– Мы приехали недавно, – я боком затолкал Эрика себе за спину. – Он ещё не очень привык к местным порядкам.

– Так привыкайте. А то мало ли на кого наткнётесь ночью… В Садре по ночам всякая шваль по улицам ходит, – расхохотался один из Гаргулий.

 В отличие от собратьев волосы на его голове ещё присутствовали и были серые, словно присыпанные меловой пудрой. Гарго согласно усмехнулся и смачно сплюнул нам под ноги. Я с трудом скрывая отвращение проследил глазами за траекторией его плевка и за тем, как растекается он по сырой мостовой. К моей спине прижимался щекой мелко дрожащий Эрик. Гарго и компания расселись по автомобилям. Заревели ржавые моторы и вереница полуразваленных колымаг криво поехала прочь с улицы.

– Чёрта с два мы будем привыкать, – наконец, выдавил из себя я, смотря им вслед. – Уж лучше меня несколько раз переедет эта ржавая колымага, которую они называют автомобилем, чем я буду жить подле таких отбросов.

– Должно быть, чтобы стать одним из них, надо продать душу… – мрачно выдохнул Эрик.

 Я тряхнул головой. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Вдруг Эрик резко потянул меня за рукав. Я обернулся. На пороге, закутанная в траурно-чёрную шаль, стояла матушка. Она была бледна, глаза, округлившиеся от ужаса и тревоги, почти вылезли из орбит.

– Давно она там стоит? – тихо спросил я.

– Надеюсь, что не очень…

– Влетит.

– Разумеется, – я сжал пальцами холодную ладошку Эрика. Что-то тревожное и мерзкое свернулось у меня в горле. Что-то, чему я никак не мог найти названия.

Глава 2. Петля Цингуса

Марта.

Мало кто с самого утра думает о самоубийстве… А я ненавижу утро. В моменты, когда реальность обрушивается на тебя с новой силой после пробуждения, жизнь кажется особенно невыносимой. Но то утро по праву заняло место наипаршивейших.

Во-первых, у меня не подошла опара. Уж не знаю, что я там не так смешала, но эта зараза не просто не поднялась, а как будто бы и вовсе уменьшилась в объёме. Следом за этой бедой почти сразу пришла другая: подгорела партия булок с корицей. И не просто подгорела, а чуть не спалила всю кухню к Великой Бездне. Покрытый копотью противень был тут же выкинут в мойку, но плотная завеса удушающего дыма никак не хотела уходить… как и полное осознание собственного бессилия и нежелания больше барахтаться.

В детстве сестра постоянно мне рассказывала глупую сказку про лягушку, что взбивала лапками молоко в масло, пытаясь вылезти из кувшина. Она отчаянно желала, чтобы я стала такой лягушкой – неугомонной, несгибаемой, волевой… И я действительно сделала не один пуд масла за свою горькую жизнь, но кажется, сломала хребет… И с чего я снова вспомнила про эту дурацкую лягушку?

Я выкинула всё сгоревшее в ведро с отходами. И на мгновение замерла. Непреодолимое желание направиться вслед за испорченным тестом на свалку перехватило горло тугой петлёй. Раньше я думала, что плохо – это когда тянет ныть целыми днями. Теперь я понимала, что плохо – это когда даже ныть уже нет сил. Я выпрямилась и сделала несколько шагов по кухне. Подняла голову. Несколько минут так и стояла посреди кухни, сверля глазами ржавый крюк в потолке. Я приметила его ещё давно – с того времени, как меняла кухонные шторы. Ржавый, опасно заострённый, тянущийся ко мне сквозь доски, как спасительная рука. Я длинно выдохнула. Вытащила из шкафа верёвку. Руки двигались сами собой. Пальцы перебирали шершавые волокна. Завязать узел. Встать на табурет. Неужели я и правда сейчас это сделаю? В голове было гулко и пусто. Отголоски мыслей носились от уха до уха. Я не чувствовала ни радости, ни горя. Только строгую решимость. Глупая лягушка сейчас, наконец, перестанет трепыхаться. Всхлипнул подо мной неустойчивый стул. Где-то лязгнули шпоры. Ох, Великий, почему ты меня оставил?

– Не рановато ли для гирлянды?

В Великой Бездне, куда я непременно попаду, этот голос будет преследовать меня всегда. Я плюхнулась на табурет и повернулась к нежданному гостю.

– Только тебя в это утро не хватало, Гарго. Что надо? – я очень старалась говорить ровно.

 Гарго одним движением выбил себе стул из-под стола и уселся напротив меня. Привычная самодовольная ухмылочка. Ресницы длинные и светлые, что у коровы. И глаза – голубое небо, которое в Цингусе бывает раза два в год от силы. Мелкая щетина волос по голове. Как он бесится, когда они отрастают! Десять лет… десять долгих лет я вижу это лицо перед собой. И каждый раз цепенею. Я хорошо помню – Гаргульи не церемонятся с теми, кто им мешает.

– У нас в Садре настоящий королёк объявился, представь себе! – Гарго рассмеялся. – Страна какая-то чудная. На А… я про такую и не слыхал.

– Арсария, – подсказала я.

– Ага, она, – Гарго хмыкнул. – Откуда знаешь?

– Есть такие сероватые листочки… Газеты называются, – фыркнула я.

– Язва, – с усмешкой цокнул Гарго.

– Душегуб, – машинально ответила я.

 Я всегда храбрюсь, когда кто-то из Гаргулий рядом. Я знаю – Гарго это забавляет. А моя задача – делать всё, чтобы он не понял насколько я бесполезна. Бесполезных людей в Цингусе не жалуют.

– Так что? Ты с новостями? В шесть утра? – моё дыхание стало заметно ровнее, голос больше не нужно силой заставлять не дрожать. В конце концов, Гарго не самый внимательный в мире человек и мог не понять, что именно я собиралась сделать. Оберну всё в шутку.

– А что, я тебе не в радость? Вообще, я пришёл за кофе. Но, судя по запаху, ты решила спалить весь Садр к Бездне…

– Я не открыта, – я с напускной небрежностью пожала плечами.

– Ну, для меня могла бы сделать исключение. – Он снова улыбнулся.

 С каким бы удовольствием я залепила бы ему пару хороших оплеух, чтобы эта сияющая на всю комнату лыба хоть немного поблекла.

– А что, мало барделей и наливаек, где для ТЕБЯ делают исключение? – усмехнулась я.

Гарго расхохотался и мимолетным жестом провёл ладонью по бритой голове. Я знаю этот жест. За десять лет я выучила траекторию, с которой он замахивается рукой. И что ладонью он проводит чётко вдоль вздувшегося бугорка шрама, тянущегося по голове от правого уха до затылка. Мне резко стало нечем дышать. Едкий запах гари заполнил лёгкие. Тяжело и темно. И это только утро! Что же будет днём? Я длинно выдохнула носом и, наконец, поднялась со скрипучего стула. Стены давили. Пространство больше походило на клетку, чем на кухонный зал. Моя личная тюрьма. Я сделала несколько шагов по комнате. Подошла к внушительного размера кастрюле рядом с плитой. В горячей воде плавали белые ленты бинтов. Повязки для будущих ран Гаргулий. Я вздрогнула и накрыла кастрюлю крышкой. Провались оно всё в Бездну!

– Кофе в кофейнике, – бросила я через плечо, указывая пальцем в сторону.

 Гарго проигнорировал мои слова, достал портсигар и вытянул папиросу уголком губ. Я обернулась и скривилась:

– Тебе тут запаха гари маловато?

 Я ненавидела запах сигарет. Особенно в помещении. Особенно – в моём помещении.

– За этот месяц пекарня не принесла даже половину оговоренной выручки, – наконец-то! Разговор о деле! Гарго и деньги – вещи неразлучные, как Цингус и грязь. Гарго и ЕГО деньги.

– Я стараюсь. Но твои ребята сильно любят столоваться у меня и не платить потом, – спокойно пояснила я. К этому разговору я всегда готова. Даже когда Великий приберёт то, что осталось от моей души, я и тогда смогу отчитаться перед Гарго за каждый незаработанный золотой.

– И что же, ты не можешь им отказать? Не верю, – Гарго широко зевнул, не прикрывая рта. Папироса так и осталась незажённой и болталась теперь в его пальцах. – Ты ж только и делаешь, что проклятиями плюёшься.

– На Гаргулий мои проклятья больше не действуют. Не веришь мне – спроси Тень и Эхо – откуда хлеб, что они постоянно жуют. – Я пожала плечами. Затем прибавила: – Да и мой заговор на понос на них не работает…

– Давай я пришлю сюда одного из моих ребят, чтоб следил за порядком и…       – Нет, – прошипела я, не дав Гарго закончить фразу.

 Ещё чего не хватало. Гаргулья в пекарне! В моей пекарне! Чтобы он выкинул меня отсюда в канаву пинком под зад? Лягушка, сбивающая масло, хороша только вместе с кувшином и молоком…

– Так я и думал, – Гарго поднялся с табурета и размял шею. – Но смотри, Марта. Первый месяц я прощаю, второй – удваиваю цену, а третий – забираю всё, что есть…

 Когда Великий сжалится над нами и отправит Гарго в Великую бездну, откуда он к нам и явился, я нацарапаю эту фразу на его могильном камне. Если сама доживу до этого времени. Ох, Великая бездна, надеюсь что нет… Взгляд снова зацепился за верёвку, мерно покачивающуюся под потолком. Туда-сюда, туда-сюда.

– … да и долг твой сам не погасится, имей в виду, – продолжал Гарго.

 Как будто я не знаю, что всё ещё должна! Как будто не помню ЧТО именно Гарго со мной сделает, если не буду гасить хотя бы оговоренную сумму… Сколько можно повторять?

– Я и с первого раза уяснила. Не тупая, – я скривила губы.

 Все мои мольбы были про то, чтобы он наконец ушёл. И чтобы верёвка оказалась достаточно крепка, чтобы выдержать меня и весь груз, что я несу на своих плечах вот уже столько лет.

– Значит, уговор, – после недолгой паузы выдохнул Гарго.

 Я подняла на него глаза. Он смотрел в сторону покрытого копотью и налётом окна. Словно мог разглядеть что-то под слоем налипшей со стороны улицы грязи.

– Зайду другим разом.

И он, наконец, повернулся к выходу. Я почувствовала, как сердце заколотилось об рёбра от ликования. Уже у самой двери он развернулся. В два шага пересёк кухню и ловко дёрнул за прицепленную к крюку верёвку. Ржавый крюк с грохотом бахнулся на пол вместе с внушительным куском прогнившего перекрытия. Я даже не дёрнулась. Ни грохот, ни столб пыли не задели меня. Но грудь сковало так, будто верёвка всё же сомкнулась на моей шее.

Спустя несколько мгновений я, наконец, осознала, что Гарго ушёл, а моя правая рука была сжата в кулак до такой степени, что побелели костяшки. Я расслабила запястье, встряхнула, пытаясь вновь почувствовать пальцы. Собрала растрепавшиеся волосы и, перешагнув через груду досок на полу, пошла ставить тесто. Пекарня открывалась через два часа. И, кажется, у меня не было выбора.

Поравнявшись с мойкой, я вздрогнула, словно от ушата ледяной воды. Голосом Гарго кто-то отчётливо сказал «Дура». Клянусь Великим, я слышала это, когда он уходил. Хотя, быть может, мне просто почудилось…

Гарго.

В Садре всё пахнет одинаково. Сыростью, гарью и кровью. Я люблю этот запах. Многие ноют и жалуются на постоянный дождь и суровые местные порядки, но у меня для таких нежных цветочков плохие новости: жизнь – не коробка с засахаренным миндалём. И если не можешь жить в Цингусе – проваливай. Ну, а уж если выжил, да ещё и поднялся в таких условиях – ты явно стоящий человек.

Я не был нигде, кроме Садра, но уверен – везде одно и то же болото. А если смотреть только себе под ноги, да сопли на кулак наматывать, то вообще разницы никакой. Я же люблю смотреть на Садр сверху – с самых крыш. Вот где настоящий город – серая черепица, змейки каналов, пыхтящие сизым дымом трубы. Глупцы, кто считает этот город уродством. Да, дождит. Но люди ж не сахарные, не растают… Да и что они делают в этих странах с вечным солнцем? Хохочут целыми днями? Так дела не сделать.

Я пересёк улицу Картёжников и запахнул получше пальто. Страшно хотелось кофе. Марта варит его паршиво – он то горький, как подошва праведника, то мутный, как вода в реке. Но вместе с едкими фразочками Марты и её колким характером – бодрит. Особенно после бессонной ночи…

Если бы злость была человеком – это была бы Марта. Маленькая, темноглазая, губы поджатые в нитку, волосы в две косы. И вечно этот полусумасшедший блеск в глазах. Иногда мне даже не по себе от того, что она одна в кухне, где столько острых предметов, каждый из которых может полететь мне в спину или под ребро.

Я резко затормозил. Вспомнил про верёвку и крюк. Идиотка. Что хотела этим показать – хрен её знает. Откуда хоть у выросшей в Садре девчушки тонкие душевные метания, как у благородных дам. Это они травятся через одну, да топятся пачками – только успевай из каналов вылавливать. А нашему простому брату такое всё чуждо и непонятно. Некогда руки заламывать – работать надо… Но выходка Марты всё не выходила у меня из головы, раздражая до мигрени. Начитаются своих газет, а потом вот такие номера исполняют…

Когда ты руководишь Гаргульями и контролируешь улицы, зачастую чувствуешь себя многодетным отцом несмышлёнышей. Или эдакой классной дамой, вынужденной по три раза объяснять элементарное – с земли не есть, воду из лужи не пить и, по возможности, не чистить заряженный пистолет, смотря глазом в дуло. Но толку от твоих объяснений, если под утро всё равно кто-то подстрелиться, а кто-то затеет драку и сам же в ней будет избит до кровавых соплей. Да потом ещё будет рассказывать, как здорово он отпиздил Химер или Гарпий своим собственным носом по их же нечищенным сапогам.

Я устало потёр переносицу. То ли старею, то ли спать надо больше трёх часов в день… Последние несколько недель все дела идут ни шатко ни валко… Денег всё меньше, работы всё больше. Анненские Химеры совсем распоясались, и того и гляди отожмут единственный наш кормовой причал. Да и Петер явно нервничает. Вот бы мне ещё одного такого меня, чтоб был смекалистый и двужильный. Вместе мы бы вытащили весь елизаветинский приход из того дерьма, в который его загнал Петер с предыдущим Гарго…

– Добрейшее утречко и наше вам с кисточкой! – вместо приветствия, Тень всегда выдавал что-то эдакое.

– Что я пропустил? – я взял из его рук протянутую мне папиросу и дождался, пока он мне подкурит.

– Ну, наш капитан всё скопленное проиграл. В винт. Умудрился даже дочь проиграть Химерам, так что в доме особо поживится было нечем…

– Ну, хоть квартира есть. Пускай туда кто-то из наших въедет.

– Да, я уж приказал.

 Я удовлетворенно хмыкнул. Тень – один из самых юрких моих дружков. Серые волосы, серые глаза, даже кожа серая. А сам худой, словно штык. В чём только силы и энтузиазм держится.

– Рассказал что? Например про то, где две недели пропадал?

– А то! – Тень плотоядно усмехнулся. – К Гарпиям ходил. Продать себя пытался.

– Шо, не купили? Негодники! – я рассмеялся. Скорее дежурно, чем взаправду. Последнее время я вообще всё чаще изображаю смех чем смеюсь. Должность обязывает.

– Так а накой он им нужон? Так и сказали – вали обратно к Гаргульям. Мы их отбросы у себя не принимаем, мол… Пущай сами решают шо с тобой делать, бедолага.

 Я был уверен, Гарпии сказали даже похуже. Но у Тени есть любовь к литературным оборотам.

– А шож он к Химерам не сходил?

– Видать, еще не все мозги проиграл, – Тень расхохотался, обнажая жёлтые зубы.

– Шо делать с ним думаешь? – я прищурился, внимательно смотря в лицо своего собрата.

– Кончать с ним?

– А ещё шо думаешь? – я склонил голову и прищурился.

– Так а на шо он сгодится-то может? Старый, больной, тупой, что деревянная ложка. Да и дай волю – последний волос на заднице проиграет.

– Говоришь, он дочь Гарпиям отдал? Чем работает?

– Ну, вроде портниха… не в барделе точно! – Тень почесал затылок. – Хотя, с Гарпиями это вопрос времени. Они девкам особо выбора не дают.

– Так вот, найди её. Пускай отца у нас выкупает. Выкупит – и пусть оба к Гарпиям катариненским проваливают. А ежли нет…

– Думаешь, будет выкупать?

– Уверен. Не хотела бы, к Гарпиям за долги отца б не пошла. Дура, – я выплюнул на землю остаток папиросы.

– Голова ты, Гарго… – протянул Тень.

 Я ухмыльнулся. Хоть немного сверху заработаем с этой истории, уже хорошо…

– Только распорядись, шоб это делал кто-то из желторотых. Пускай привыкают. Ты и Эхо будете мне нужны.

Тень кивнул, шутливо отсалютовал под воображаемый козырёк и скрылся. Я зашагал по извилистой улочке к своему дому. Вода канала яростно била о гранитный берег, бурля и возмущаясь под порывистым ветром. Дождь утих, но теплее не становилось. Это короткая передышка – скоро ливанет с новой силой. Уже у самого крыльца ко мне подлетел молодой паренёк лет шестнадцати.

– Гарго! Вас… Вас… Вас хочет видеть преподобный Петер! – раза с десятого у паренька получилось выдать членораздельную фразу.

 Я медленно выдохнул, с силой зажмурился. Нет, не дадут мне сегодня нормально поспать. Что этому старому чурбану надо? И на кой хер я всем этим занимаюсь? Нет, надо идти, ничего не попишешь. Я открыл глаза и кивнул. Паренёк судорожно сглотнул и удалился.

В такое раннее время в храме было пусто и темно. В вытянутые витражные окна лился свет, скамейки блестели лакированными сиденьями и повсюду невыносимо воняло ладаном и благовониями. Петер сидел на одной из передних скамей, вытянув вперёд коротенькие ножки и сложив руки на своём объёмном животе. Алое одеяние Главного Преподобного Елизаветинского храма опасно обтягивало его грузную фигуру – того и гляди лопнет. Я осторожно уселся рядом.

– Гарго! Мальчик мой, – Петер перевёл на меня сонный, но радостный взгляд маленьких водянистых глазок. – Да благословит тебя Великий! Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу, – будничным речитативом выпалил преподобный.

– Ага, – я машинально приложил правую ладонь ко лбу, а левую к сердцу. Надеюсь, на этом с формальностями покончено.

– Мальчик мой, ты вообще спишь? – расплылся в улыбке Петер.

 Я постарался сдержать лицо. Давайте вместе подумаем, папаша, и найдём ответ на ваш вопрос!

– Ваши Гаргульи не спят, преподобный, – отозвался я.

 Этот ответ Петера явно удовлетворил и он снова устремил взгляд на украшенный алым бархатом алтарь Елизаветинского храма.

– Вы хотели меня видеть? – начал я.

– Да… Гарго, милый… Скажи, что ты думаешь о Стефане?

– О Стефане? – я напрягся. Стефан – один из пяти приближённых к Преподобному пастырей. В отличие от остальных четырёх он, похоже, действительно веровал в то, что проповедовал. И это пугало и настораживало.

– Ну… он верен Великому и…

– Брось! – одёрнул Петер, переводя на меня свои глазки-бусинки. – Что ты думаешь о нём как о новом Главном Преподобном?

 Я на мгновение растерялся. Провёл рукой по голове – ощущение знакомого шрама под пальцами всегда возвращало меня в реальность.

– К чему эти разговоры, Преподобный?

– Я уже стар, мой мальчик… Я подумываю о покое… иногда… временами… – с наигранным выдохом начал Петер.

 Я подавил усмешку. Главные Преподобные редко уходят на покой так рано. Многие и до глубокой старости продолжают трясти сединами на исповедях и молебнах. Да и разве есть дураки, что в своём уме и по собственной воле откажутся от такого сладкого места? Главные Преподобные трёх храмов загребали кучу денег с подконтрольных Гаргульям, Химерам и Гарпиям территорий. Взамен же действия уличных банд приравнивались к воле самого Великого. Все в выигрыше. Никто не захочет лишать себя места у кормушки просто потому что устал.

– Я не думаю, что он справится… – после долгой паузы начал я.

 Стефан – худший из имеющихся вариантов. Он фанатик – это видно по тому как он молится. Он ведь всерьёз читает все молебны от корки до корки. И кажется, даже держит посты и обеты… Будет сложно совладать с таким начальством…

– Почему же? Мне кажется, он вполне способный ученик… – Петер с трудом встал, опираясь на спинку храмовой лавки.

 Я нехотя последовал за ним. Он вразвалку обошёл сидения и приблизился к одному из окон.

– Я думаю, что следующему главе елизаветинского прихода предстоит непростое и тяжкое бремя… – Петер сделал несколько усилий, чтобы приоткрыть маленькую витражную форточку, но та никак не поддавалась его толстым пальцам.

– О чём вы, преподобный? – я легко щелкнул шпингалетом и форточка открылась, впуская в душную завесу ладана струйки свежего воздуха.

 Петер благодарно улыбнулся. Затем продолжил:

– Непричащённые. Они снова собирают сторонников, чтобы высмеять и попрать святые устои нашей церкви. – Петер словно считал, что чем быстрее произнесет этот бред, тем меньше я буду искать смысл в брошенной фразе.

 Я закатил глаза. Непричащённые. Ну, конечно! Сказка, которую придумали церковные псы, чтобы скрыть тот факт, что семь лет назад чуть не сдали власть и всё влияние в городе кучке голожопых энтузиастов, не желающих ходить к причастию. Но, кажется, параноик Петер действительно позабыл как начиналась эта история… Самая опасная ложь та, в которую сам же и веришь.

– Вы правда думаете, что они угрожают церкви? Опять? – я очень старался не выдать насмешки в моём тоне.

– Глупцы из аннинского прихода смеются надо мной… Но я вижу знаки. Достаточно просто смотреть дальше собственного носа. Ты их тоже увидишь, Гарго! Ты ведь самый мудрый из всех Гаргулий. И, думаю, Стефан справится с этим вызовом лучше меня…

 В форточку белыми молниями залетели два голубя. Один бесстрашно уселся Петеру на затянутое алым запястье, другой взгромоздился на плечо.

– Создания Великого, – по-мальчишески рассмеялся Петер.

 Я помрачнел. Старик утратил последний разум. Если он и правда верит, что непричащённые собирают свои ряды (В Великого Душу Мать! Где? Нам с бандами места не хватает в тесном Садре!)… но если Петер и правда в это верит, то вполне может трусливо отдать своё место наиболее фанатичному последователю, который в случае опасности начнёт не отбиваться, а проповедовать. Только этого не хватало на мою голову.

Петер тем временем насыпал пшена из своих карманов и голуби начали весело клевать лакомство, то и дело потрясывая крыльями.

– Что требуется от меня, Преподобный? – наконец, подал голос я.

– Присмотрись к Стефану. Я бы хотел, чтобы ты решил, можно ли ему доверять…

 Я с облегчением выдохнул. Кажется, у Петера остались хоть какие-то здравые мысли, раз он всё ещё решил доверить это решение мне. Я кивнул и повернулся в сторону выхода.

– И в этом месяце мы проигрываем Химерам в выручке. Меня это удручает… – крикнул мне в спину Петер. Я втянул ноздрями воздух. А то я не знаю, жирный ублюдок! Может, поднимаешь свой зад и сам попробуешь что-то с этим сделать?

– В этом месяце денег будет больше, – бросил через плечо я и зашагал по храму, звеня шпорами при каждом шаге.

 Мои шпоры – предмет вечных пересудов жителей Садра и мой любимый раздражающий всех элемент. Жизнерадостный звон эхом разносился по пустому храму, дотягиваясь, кажется, до ушей самого Великого.

Глава 3. Горбатый мост.

Рудольф.

Мой день в Садре начинался с того, что я подолгу лежал в кровати и пытался понять, какое сейчас время суток – день или вечер. Казалось, небо Садра вобрало в себя все оттенки серого, что есть в мире. Моему глазу, привыкшему к солнцу и ласковой лазури неба, было слишком непривычно ориентироваться в этих грязно-молочных и тёмно-свинцовых палитрах.

После пробуждения (по обыкновению, весьма позднего) я ходил гулять в единственное хоть как-то облагороженное место столицы – в самый её центр. Я обходил петлёй три главных храма – Катариненский жёлтого кирпича со стрельчатыми башенками, Анненский – серо-белый, с колоннами и Елизаветинский – из алого камня со статуями гаргулий по краям крыши. После заходил в одну из многочисленных чайных или кофейных. Затем направлялся в какой-нибудь клуб или игорный дом. Отсутствие лишних средств не давало мне проводить время так весело, как я привык, но в некоторых маленьких радостях я всё же себе не смел отказывать. Как бы плохо ни обстояли дела, чашку паршивого местного кофе или бокал водянистого вина я мог себе позволить. Кроме того, надо же как-то коротать время до отъезда…

Дома чахнуть не хотелось. Там и без меня хватало молчаливых сидельцев. Матушка, кажется, не была на улице с самого нашего приезда, да и Эрик особых рвений к прогулкам на «свежем» садровском воздухе не выказывал. Фриц постоянно пропадал на работе и наша дырявая квартирка всё больше напоминала гимназический класс. От безделия матушка всерьёз взялась за обучение Эрика. Он же стоически выдерживал все её благородные порывы и лишь изредка с надеждой поглядывал на жёлтый отрывной календарь, доставшийся нам вместе с квартиркой.

Я же слонялся по городу весьма бесцельно. Садр слишком непохож на Мирак – мой родной город. Поначалу меня это радовало. И так от удушливых воспоминаний, навалившихся на меня с тяжестью мраморной колонны, было трудно даже моргать. Долго ещё после отъезда из Арсарии я оборачивался на родные голоса друзей, причудившихся мне в толпе. Именно поэтому неприветливая архитектура и полное отсутствие знакомых улочек, полных золотистого цвета и виноградников, спасали от видений и миражей. Но с каждым днём тоска закручивала меня с новой силой.

Я стоял на пристани и смотрел на бурые морские воды. Из-за тумана горизонта не было видно – всё сплошная каша. Только нелепые, грязно-ржавые суда выпирали своими покатыми боками. То тут, то там перекрикивались люди. Кто-то ругался. Истошно вопили чайки. Я вспоминал родной берег. Розовый свет зари, жёлтые полосы на голубом небе, лазурная вода, мерно баюкающая белые жемчужинки кораблей. Улыбки людей, задорный и жизнерадостный клекот чаек, запах соли и каких-то диковинных специй… Я раньше не видел такого холодного и неприветливого моря. Теперь мне открылась истина – тёплое море даёт надежду, тогда как холодное разбивает её о прибрежные камни.

– Рад, что ты пришёл, Рудольф. – Мне на плечо легла тяжёлая ладонь Фрица.

 Я обернулся.

– Ну, мы не разговаривали с месяц… Решил тебе надо бы развеяться. Тем более, я нашёл чудное местечко в центре… – начал я.

Фриц как-то вымученно улыбнулся:

– Тогда тебе придётся подождать. Я весь в грязи, надо бы помыться и…

Я поморщился.

– Обойдусь без подробностей. Иди, намывай свои чресла, я подожду тут. – Я подпёр боком одну из облезлых колонн, поддерживающих хлипенький навес.

 Фриц усталой походкой направился куда-то в сторону скученных рабочих построек. Я прикрыл глаза.

Воспоминания о родной стране, о родном доме, словно фотография застыла перед моими веками. Неподвижный кадр, полный жизни, красоты и щемящего чувства ускользающего момента. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Слева от меня медленно причаливал огромный пароход. Судя по флагам, полощущимся на ветру, иностранный. Я забыл, как дышать. Всё смотрел и смотрел как огромная махина медленно пристраивает свой бок к причалу, как по узенькому трапу на палубу поднимаются люди. Счастливые люди… Уезжающие прочь.

Рядом со мной встала миловидная пара с маленькой девочкой лет четырёх. Мужчина в глухом чёрном пальто ловко поднял девочку на плечи и она с энтузиазмом начала махать кому-то, поднимающемуся на палубу.

– Возвращайся скорее, дедуль!

Я подавил смешок и вытащил из кармана папиросу. Если твой дедуля не дурак, он сюда не вернётся, маленькая.

– Мама, – девочка обернулась к бледной женщине. – Мама, а дедушка вернётся до праздника Святой Анны? Он же не пропустит мой танец?

Ответ матери заглушила протяжная сирена парохода. Праздник Святой Анны. Великий. Храмы трёх дев. Религия жителей Цингуса была глупой сборной солянкой из всего, что понабрали некогда славные воины полуострова в своих заграничных походах. Она вводила в ступор. Больше, чем забавляла.

– Рудольф, – Фриц окликнул меня, кивая на выход с пристани.

 Я направился за ним. Жутко хотелось в последний раз обернуться на пароход. Но я сдержался.

В прокуренном зале было шумно и людно. Мы сидели за маленьким столиком, тесным даже для одного. Фриц цедил кислое местное пиво, а я – виски. Дешёвый виски. Со вкусом вынужденной бедности.

– Так как дела в порту? – молчание стало невыносимым. Фриц всегда был говорлив, чем безмерно раздражал меня. Однако его новая привычка насупленно молчать действовала на нервы ещё больше, чем прежняя.

– Работа не лёгкая, – спустя недолгую паузу начал Фриц. – Но сильно похоже на кадетский корпус. – Он рассмеялся. – Квадратное катить, круглое нести.

– Ну хотя бы платят, в отличие от кадетки, – подметил я.

Фриц заметно помрачнел:

– Слишком мало для такой работы. Моё ежедневное жалование не покрывает даже суточный взнос за нашу квартиру.

Я поболтал виски в бокале.

– Надеюсь, госпожа Эггенберг скоро отправит нам наши пожитки. И мы с чистой совестью и лёгкой душой рванём отсюда в светлое будущее! – Я мечтательно улыбнулся, но лицо Фрица так и осталось суровым и настороженным.

– Мы не можем знать, насколько это затянется, Рудольф. – Тихо произнёс он. – Думаю, скоро тебе тоже надо будет устроиться в порт.

Его последние слова потонули в нарастающем шуме окружающего нас веселья. Я откинул со лба кудри и сделал глоток из бокала. В нос ударил резкий запах спиртовых паров.

– Я присмотрел для тебя неплохое место. – Сквозь сжимающийся вокруг моей головы гул доносились слова Фрица. – Ты хорошо знаешь язык и сможешь работать среди тех ребят, что распределяют товар. Начать, конечно, придется с обычного грузчика, но ты быстро пробьешься наверх. Я уверен…

Я устало прикрыл глаза. Дико хотелось спать.

– Рудольф, ты меня слушаешь? – Я кожей ощущал прожигающий взгляд Фрица.

– Когда было последнее письмо от Эггенберг? Она, конечно, бестолочь, но не рановато ли ты списываешь её со счетов? – Вместо ответа выпалил я. – Если она обещала, она вышлет денег.

– Два месяца назад.

– Что? – шум вокруг начал невыносимо давить на виски.

– Последнее письмо от Эрин было два месяца назад. Больше – ни весточки. Все наши письма приходят обратно нераспакованными, Рудольф. И ты бы знал об этом, прояви хоть небольшую заинтересованность в наших делах…

Я шумно выдохнул носом и подал знак бледному официанту, чтобы повторил заказ.

– И что ты предлагаешь? Сидеть в этой выгребной яме и ждать, когда Эггинберг очнётся? – Мой вопрос прозвучал резче, чем я планировал. – Завтра же напишу ей сам! Или позвоню… Должны же быть в этой дыре телефоны? Не каменный же век! Уж меня-то она не посмеет игнорировать и…

Мою тираду прервал громкий удар увесистым кулаком Фрица по столу. Стол, к моему удивлению выдержал, а я подпрыгнул от неожиданности и с недоумением посмотрел на отчима. Какая жуткая несдержанность!

– Приди в себя уже, Рудольф! – лицо Фрица цветом стало напоминать спелый помидор. – Мы остаёмся здесь. Точка. Документы твоего брата уже приняли в одну из местных гимназий при храме Святой Анны. А Александра отыскала место и будет учить языкам. Я уже получил прописные документы Цингуса. Только ты занят тем, что болтаешься целыми днями по городу. Примирись с тем, что теперь мы живём здесь и начни уже хоть что-то делать для блага семьи!

В моих ушах что-то громко зазвенело. Я почувствовал такую жгучую ярость, что не удивился бы, если бы из моих глаз и ушей хлынули потоки раскалённой лавы.

– Матушка пойдёт работать? Здесь? – я не узнавал звук собственного голоса. Да и взгляд мой, судя по осевшему на своё место Фрицу, был весьма красноречивым. – И ты хочешь, чтобы я вслед за ней стал унижаться перед местными необразованными оборванцами, которые всё, что умеют, – это колотить друг друга и толпиться в храмах? Чтобы я выпрашивал у них те копейки, что они называют деньгами? Чтобы платил втридорога за квартиру, которой в базарный день цена – один мой ботинок? Ты такого будущего для меня хочешь, папаша? А для своей жены? А для Эрика?

Фриц замер. Вокруг всё так же неслось и шумело. Видимо, подобное поведение на людях для местных – вариант нормы. Я же не хотел привыкать к подобным замашкам отчима. Чего доброго вскоре вместо стола окажется мой хребет. Или Эрика…

– Знаешь, что я тебе скажу, Рудольф, – Фриц достал из кармана несколько смятых купюр и придавил их опустевшей кружкой пива. Я скривился, но приготовился слушать. – Твоя матушка слишком сильно тебя бережёт. Думаешь, она не знает об отцовских часах, что ты утаил? Или о серебряной зажигалке? Или о тех деньгах, что ты тратишь на свои прогулки и праздное шатание? У тебя всегда был тыл. Тёплый дом, куда ты возвращался после нескольких недель пьянок с подпольщиками. Постель, в которой ты мог отдыхать после своих сомнительных приключений. Щедрый и полный денег кошелёк, что мог спонсировать тебя и всех твоих друзей…

Я закатил глаза так, что заболели веки.

– Так вот, Рудольф. Всё закончилось. Теперь мы живём в Цингусе. И у Александры больше нет возможности тебя оберегать. А у меня больше нет желания тебя защищать. Если ты не хочешь делить это испытание с нами – продай свои часы, садись на пароход и уезжай, куда глаза глядят…

Фриц поднялся из-за стола. Тот со скрипом пошатнулся и поехал в мою сторону. Я машинально подставил руку, избегая удара об угол.

– …плохие новости, что, куда бы ты ни уехал – прежней жизни там не будет, – бросил через плечо Фриц перед тем, как раствориться в толпе.

Какое-то время я ещё смотрел на плещущийся в бокале напиток. В горле было и без того горько. Затем я, наконец, встал и направился к выходу. Денег, оставленных Фрицем хватало, чтобы оплатить наш счёт и ещё прибавить сверху бледному официанту. Я пробрался к дверям и вышел на мокрую улицу. Вытянутые дома смотрели на меня тёмными чужими окнами, словно невидящими глазницами. Я побрел вперёд, не открывая зонта и не разбирая дороги.

Марта.

Самое сложное в работе в пекарне – держать лицо и давить лыбу, когда хочется орать. Гарго как-то сказал, что никто не будет покупать хлеб, приправленный моим унылым хлебалом. Я запомнила это. И старалась улыбаться и быть приветливой, чего бы мне это не стоило. Больше проданного хлеба – больше денег. Больше денег – больше возможности свалить отсюда к собачьей матери.

К середине дня от этих натужных гримас у меня уже знатно болели щёки и дрожали губы от напряжения. Но дело есть дело. Обычно после обеда работы было не так уж много – вся основная нагрузка приходилась на утро и вечер. Особенно на вечер… До и после исповеди люди обладают просто отменным аппетитом.

Обеденное время я всегда использовала, чтобы замесить новую порцию булочек, хлеба и лимонного печенья, а потом просто посидеть в тишине. Посуду я привыкла мыть ночами, а днём пристрастилась к ниткам и спицам: иногда вязала что-то бесформенное из серой пряжи.

Стоило Гарго застать меня с этим занятием, он неизменно называл меня старухой. Конечно, ему-то виднее, чем должно заниматься женщине между двумя самыми напряжёнными рабочими сменами. Его мнение, Великая Бездна, самое важное на этом краю света…

Стук спиц отсчитывал тихие минуты. Я безуспешно пыталась поддеть нитку и разминала уставшие от натянутой улыбки губы, собирая их трубочкой. Дверь открылась, и в проём с видом хозяев местности вошли Тень, Эхо и Светляк. Ох, Великая Бездна! Будет ли хоть один, свободный от Гаргулий день в этом месте?

– Утро! – мрачно поприветствовала я. Гаргульи – создания ночные. Мало кто просыпается к обеду. Уверена, Гарго ещё десятый сон видит… – Чем обязана?

– У нас сообщение от Гарго, – с энтузиазмом отрапортовал Эхо, косясь на корзину с булочками.

 Я отложила вязание и сложила руки на груди.

– Ну?

– Он сказал, чтоб ты тащила свою задницу сегодня на исповедь, – ответил вместо Эхо Тень, выхватывая из лотка маковую булку. Началось…

– Про задницу – ты добавил? Или слова Гарго? – я склонила голову.

– Зачем же я… Гарго, – отмахнулся Тень, откусывая щедрый кусок булки. Я встала и направилась на кухню.

– Можете передать: хрен ему в рыло! – крикнула я с кухни, ставя на плиту кофейник.

– Не, ну слово в слово-то мы не передадим, – донёсся до меня смех Тени. Я мрачно фыркнула. Ясное дело…

– А что ему опять за дело до меня и моей исповеди? – я продолжала кричать в открытую дверь, разливая готовый кофе по кружкам. Ответа не последовало. Я напряглась. Когда Гаргульи молчат и не дерутся в моей пекарне – они жрут. И обычно это приносит куда больше убытков, чем погромы…

Я вышла с подносом в зал. Тень уплетал очередную булку с маком, Эхо, наконец, добрался до буханки хлеба, а Светляк выковыривал изюм с верхушки одного из кексов. Я поставила поднос на единственный кривоногий столик в углу. Запах кофе тут же растекся по всему залу.

– Так что? – Я сдула со лба упрямую белую прядь, выбившуюся из чёрной косы. Вот же зараза.

– Облавы будут, Марта, – коротко произнёс Светляк. Он вообще был не из разговорчивых и если уж что-то и говорил, то почти всегда по делу.

– Опять? – новость не то, чтобы потрясла. Я давно утратила способность удивляться чему бы то ни было… Однако новые облавы могли ещё сильнее осложнить мне жизнь. Облавы на тех, чьи имена не появлялись в церковных книгах больше недели. Моего там не было уже три года. Надо быть полной дурой, чтобы не понимать, что я попаду под раздачу одной из первых.

– И что же, все Гаргульи ловят? – я взяла одну из кофейных чашек и сделала глоток.

– Ну… пока ещё нет. Пока ето только слухи, – отстранённо начал Тень. – Но кажись, когда ети слухи станут реальностью – ловить будут полным составом. И Химеры и Гарпии…

Я выругалась. Эхо расхохотался. Тень потянулся к новой булке.

Дверной колокольчик звякнул и в зал вошла сгорбленная старушка. Фамилии её я не знала, да и сама она, должно быть, давно её позабыла. Я знала лишь, что её зовут Ида и, судя по трясущимся рукам и немощной походке, жить её осталось не очень-то много.

– Марта, дорогая, – Ида расплылась в полуслепой улыбке. – Не осталось ли чего со вчера?

Я поправила передник и прошла за стойку, поприветствовав старушку. Завернула в бумагу пару свежих буханок хлеба и вручила Иде. Та благодарно закивала и принялась отсчитывать монеты. Она вечно путала десять шиллингов и сто (причём всегда в меньшую сторону!). Но то, с каким упорством и старанием Ида пыталась выдать мне положенное вызывало полузабытое чувство сострадания.

– Всё верно, дорогая? – проскрипела Ида, кладя мне в руку ровно в десять раз меньше.

– Да, Ида. Спасибо, – я опять улыбнулась. Великая Бездна, к вечеру от этих гримас у меня треснет лицо!

Ида медленно пошла к выходу, Тень проводил её внимательным серым взглядом. Затем посмотрел на меня и на мой кулак, полный мелочи.

– Она ж тебя дурит. Догнать?

– Будешь выбивать мелочь из старушки? Гарго не забудь позвать, он такие развлечения любит, – огрызнулась я, стряхивая монетки в банку.

– Ты хотяб не свежий хлеб ей давай… – продолжил Тень.

– А я-то думала, что забыла! – я картинно хлопнула себя по лбу. – Тебя спросить! Спасибо, что напомнил!

Эхо заржал. Тень скорчил язвительную гримасу и поддел кончиком мизинца моё вязание.

– Шарф?

– Саван, – мрачно пошутила я. Гаргульи мою шутку не оценили, и на несколько секунд повисла тишина.

– Так шо, Марта… – Тень стряхнул с колен крошки от булки (от МОЕЙ БУЛКИ, СУКА!) и уселся на подоконник. – На исповедь сегодня явишься?

– Нет, – отрезала я. – У меня – работа.

Тень глубоко вздохнул и сделал такое выражение лица, какое бывает разве что у детей, замышляющих какую-нибудь проказу.

– Тогда Гарго приказал вести тебя туда силой… – он сжал губы, пытаясь скрыть довольный смешок.

– Прям вести? – я рассмеялась. – Под руки? А на самом деле как приказал?

– Тащить волоком, – бросил Светляк, чем навлёк на себя недовольные взгляды своих собратьев.

– Но мы тебя не потащим, – поспешил уверить Эхо. Вот уж и на том спасибо! – Ты просто сходи с нами, отметься. Мы с тобой постоим… подождём…

Я выпрямилась, завязала потуже узел на фартуке и на выдохе ответила:

– В Великую Бездну вашу исповедь, Гарго и вас вместе с ним. Я никуда не пойду. Мне. Отвратительно.

Речь получилась ровной и беспристрастной. Я довольно усмехнулась.

– Ой, ладно тебе, Марта! – отмахнулся Тень. – Нашла из-за чего глазёнки закатывать. Неужели сложно до храма дошагать?

– Очень.

– Не понимаю…

– И не поймёшь, – хмыкнула я уже на полпути в кухню.

– А я вот не пойму никак: зачем Марте ходить к исповеди… Она же совсем наша, – донёсся до меня голос Эхо, обращённый, видимо, к Тени.

Наша… Ага, наша. Их я пока приношу деньги каждый месяц и кормлю их ненасытные животы. Стоит мне перестать и я тут же стану чужаком, летящим с берега в Елизаветенский канал. Я поёжилась. Что лучше – служить Гаргульям и дальше или умереть в подвалах как непричащённая? Великая бездна! Почему я не могу сама выбирать, когда сдохнуть? Всё равно ведь конец ясен – ни одни, так другие…

– Вечером будь готова, Марта! Придём с Гарго. С ним ты сговорчивее! – насмешливый голос Тени только подогрел моё раздражение. Я в ярости вылетела в зал, готовая надавать им всем подзатыльников, но Гаргулий уже не было. На столе, рядом с опустевшими чашками кофе, лежала горка шиллингов и несколько бумажных купюр. Я удивлённо пересчитала оставленное. Оно не покрывало все убытки, но то, что Гаргульи расплатились хоть за что-то… Чудны дела Великого!

Гарго.

Розовый свет делал комнату до тошноты милой. Так и не скажешь, что это бордель. Розовые атласные шторы, обои с нелепыми закорючками, чайные сервизы, какие бывают разве что у кукол, да у принцесс… Мои ребята любили начинать день здесь. Проститутки тоже существа ночные и просыпались ближе к обеду. Поэтому здесь было тихо, пахло духами и свежим чаем. И, что главное, не было лишних ушей. Я сидел в пышном кресле, похожем на пирожное, и, отодвинув розовую занавеску, глядел на улицу. Дождь с утра еле капал, а на горизонте отчётливо виднелся тёмный дым, поднимающийся из труб. Начало осени, а такой холод. Что же будет дальше…

– … и она мне и говорит – притарань мне чего-то горького и сладкого. Не, ну что прикажешь делать?

– Принес бы ей, вон, рыбину и пуд сахара. Пущай сама разбирается.

Я потёр переносицу. Что спал, что нет – всё одно, голова, как чугунное ведро. Мои ребята, прикончив уже второй кофейник, разбрелись по комнате и были заняты обсуждением беспокоящих их дел. Рядом со мной развалился грузный Эхо и перешучивался с медведеподобным Сундуком. В углу сосредоточенно пыхтел Тень, решивший с утра пораньше почистить пистолет.

С полчаса назад они вернулись от Марты и поспешили слово в слово передать то, что она велела. Вот ведь вредная сука! Всегда она так – ты ей слово, она тебе десять и хорошо, если хоть одно из десяти не будет проклятьем. Я усмехнулся. Не пойдёт, значит, на исповедь. Ага. Посмотрим, кто кого.

– Чёт ты смурной больно. – Тень громко шмыгнул носом. – Случилось чего?

Я тряхнул головой и наклонился, упершись локтями в колени. Всё-то он видит! Внимательный сучёнок.

– Вечером надо, чтоб вы за Стефаном этим посмотрели внимательно, – я потянулся за кофе. – Марту в храм притащите, к нему вкините. И смотрите в оба. Понимать надо, что за человек.

Тень кивнул. Потом ловко убрал пистолет за ремень и сел рядом с моим креслом на корточки.

– Может, и путём всё будет – с облавами этими, а? Ну половим, потеребим народ. А там, глядишь, и попустит папашу.

Я вгляделся в его лицо. Странно, вроде не дурак же раньше был… Башку, что ли, чем прищемило?

– Эхо, твоя Лилька давно на исповеди не была? – я обернулся к Эхо.

– Месяца три. Она ж на девятом месяце, куда ей!

Я снова перевёл взгляд на Тень.

– Половим, говоришь? Лильку тоже тащить? Как понять-то? Или забыл, что было тогда? – говорил я тихо. И напустил побольше злости. Это всегда имело эффект.

 Тень виновато шмыгнул.

– Запамятовал… Давно дело было… – он заметно помрачнел. Потом яростно вскинул голову и крикнул Эхо: – А шо ты не женишься на ней, дурак?

– Шо ж мне, каждую понёсшую от меня девку в жёны брать? – Эхо расхохотался так громко, что у меня кольнуло в затылке. Вот же морда… После прошлых облав и неприятностей с родичами одного из Химер пастыри приказали освободить от исповедей всех членов банд и их ближайших родичей. Если учесть этот факт, становится понятно, что эти облавы будут жестче. Если будут вообще…

Семь лет назад Гаргульи уже участвовали в облавах. После почти удавшегося переворота пастыри так испугались, что приказали своим людям ловить всех, кто не являлся к исповеди. Якобы чтобы вычислить всех заговорщиков. Под раздачу попадали все – от стариков до детей. Я ещё долго не мог забыть запах сырого подвала, сдавленные крики и то, как лопается под моими пальцами чья-то кожа. Странное дело – я отчётливо помнил всё, что меня окружало. До малюсеньких деталей. Даже металлическую резьбу люка, куда скидывали тела. Но лица женщины, которую мы тогда забили до смерти, не мог вспомнить, как ни старался. Словно выжгли это самое лицо из моей головы.

Я страсть как не хотел снова возвращаться в эти клятые подвалы… Мне нравилось быть Гарго. Я любил закрашивать на карте территории, думать, как хапнуть побольше, да заплатить поменьше. Как обставить противника и кинуть кого-нибудь из других банд на деньги. Мне нравилось идти в налёт или на стычку –чувствовать за своей спиной силу моих ребят, смотреть в лицо таких же отморозков, как мы, прямо, без стеснения и жалости. Выбивать из них всю дурь и иногда самому получать в челюсть. Было в этом что-то отчаянное, лёгкое и шабутное. Жизнь была. А в тех подвалах была только смерть.

Во время тех облав я всего три года как стал Гарго. И с каждым ударом сапога по голой плоти мне казалось, что я приближаюсь силой к Великому. Странное чувство. Пьянящее и тошнотворное одновременно. Из Гаргулий в облавы тогда бегали не все. Но те, кто побывал в тех могильниках сросся друг с дружкой ближе, чем родной брат с братом. Общая кровь, пролитая нашими руками и сапогами, связала нас сильнее корабельного каната. Мы выполняли приказы пастырей не думая – лихо и с выдумкой. Но верни меня туда сейчас и прикажи рвать кому-то глотку, я бы порвал? Куда делся тот свинец, да порох, что текли по моим венам семь лет тому назад?

– Хорошо в налётах. Сразу понятно – кто свой, а кто ихний. А тут… хер проссышь, – мрачно выдохнул Тень куда-то в пустоту. Я согласно хмыкнул.

– Так шо, Стефана в нового папашу? – Штык вырос передо мной и тут же опустился на прихваченный с собой табурет с розовой обивкой.

– Похоже на то… – откликнулся я, принимая из его рук папиросу.

– Думаешь, будут проблемы?

– Да хер его разберёт. Фанатик-святоша. Может, живёт по писанию и наши дела ему будут что кость в горле…

– И что тогда? – Вот кого сегодня не слышно! Светляк. Молчаливый парень с широкими бровями. Его только недавно пустили к старшим и он ещё не шибко понял что именно мы от него ждём.

– А ты сходи, возьми что задолжено у аптекарщика, что у Вороного моста живёт, – ответил вместо меня Штык.

– Так побьют… не наша ж территория…

– Вот. А ежли новому папаше не понравятся наши дела, то вся НАША территория мигом станет не НАШЕЙ территорией, а полицаев. Усек? – Штык опасно заиграл бровями.

– Так. Хорош панику разводить! Не ясно ещё ничего. Стефана даже на обед с пастырями не звали… Разберёмся! – рявкнул я. Может, всё и впрямь обойдётся…

– А ежли папаша хочет Стефана только потому шо тот до крови непричащённых жадный? Фанатик же, – предположил Тень. Сука. Вот за что люблю этого серого паренька, так за смекалку. Всегда он думает в верном направлении, но, блять, вечно не вовремя.

– Хуятик, – отмахнулся я. – Закрыли тему. Раскудахтались… Пока думайте как денег побольше добыть. Папаша недоволен приходом.

– Нихера у папаши аппетиты растут! – расхохотался Штык.

Я встал размять ноги. Сделал круг по отвратительно розовой комнате. Сапоги оставляли куски грязи на светлой поверхности ковра. Местные дамочки к этому привычные.

В украшенные деревянными завитушками двери шмыгнула Эльвира – главная дама дома Красной розы.

– Вам что-нибудь надобно, господа? – обращалась она напрямую ко мне. Смотрела заискивающе, снизу вверх. Я отрицательно мотнул головой.

– Гарго, миленький, может, тебе девочку привести? А то давненько ты к нам на второй этаж не захаживал… Уж не захворал ли… – тихо зашептала мне Эльвира.

Я раздражённо отмахнулся от неё. Идти на второй этаж не хотелось. Хотелось завалиться спать. Выпить. Или начистить анненским морды. Но уж точно не на второй этаж.

Тут, как по сигналу, в двери влетел Морда – тоже один из старших, утром патрулирующий улицы.

– Там это… Химеры с горбатого моста рыбу ловят!

– Чего? – переспросил я.

– Говорят – речка под мостом ихняя, значит и подпоры моста тоже ихние.

– Они ебанулись там совсем!? Подпоры их! – я кинул папиросу в пепельницу, не затушив. – Зови всех давай! Чего расселись? Бегом на мост!

Внутри меня что-то радостно ёкнуло. Вот оно, веселье!

Марта.

Звон вечернего колокола, зовущего на исповедь, всегда сливался с дребезгом дверного колокольчика. Пошли ранние пташки. Почти всех я уже знала в лицо. Здесь очень редко можно было встретить незнакомцев. Только люди из елизаветинского прихода. Столько лет они текли через мои двери дружной вереницей. Я знала, когда они болеют. Когда кого-то хоронят. Когда умирают сами. Знала, когда кто-то ждёт прибавления или празднует свадьбу. Я видела, как они стареют, и сама старела вместе с ними…

Видит Великий, я не хотела всего этого. Я не хотела помнить, кто из них берёт кольцо с творогом, а кто пирожок с сыром. Я отчаянно желала не пропускать через себя все их новости, их горести и радости. Отстраниться и не чувствовать. Но каждый раз, каждый день, с моих губ срывался этот сраный вопрос: «Как ваши дела?». Великая Бездна, когда же это закончится?

Тень, Эхо и Светляк не пришли. Не то, чтобы я их ждала… Гаргульи – люди непостоянные. Да и забот, помимо закидывания в их утробы своих булок, у меня было предостаточно. Подать, упаковать, отсчитать, выслушать.

– Вот поэтому в прошлом месяце я и не заходила… – Да как будто мне есть дело почему ты не заходила, Маргарита! Но я молча накладывала в бумажный конверт дюжину лимонных печений. Все они уйдут в расход ещё перед исповедью. Маргарита будет говорить, что раздаёт их нищим, на деле же слопает всё сама…

Дверь с грохотом отворилась. Бедный колокольчик чуть не слетел на голову высокому мужчине в очереди. Эхо без приглашения пробежал в кухню, сжимая голову. Очередь как-то одновременно вздохнула. Я кивнула следующей за Маргаритой женщине, взглядом попросив подождать, и быстрым шагом последовала к нарушителю спокойствия:

– Что, опять?

– Драка на мосту. Опять эти гады в нашей реке рыбачить удумали! – Эхо держал голову под струей воды в кухонной мойке. На тарелки капала кровь.

– Великая бездна! – зарычала я. – У меня тут что, лазарет?

– Ну, к тебе ближе всего… ай, Марта, тащи быстрее бинты!

Я вытащила коробку с высушенными бинтами и принялась перематывать Эхо голову. На месте пробития тут же набух алый цветок.

– У тебя всё ещё кровь льётся, идиот! Бинтуй, не бинтуй…

– Лучше бинтуй! – прикрикнул на меня Эхо. Я намотала ещё слой бинтов, вымыла руки и направилась в зал.

Спустя двадцать минут в кухню, с такой же прытью, что и Эхо влетело ещё две Гаргульи. Да вы сговорились!

– Бинтов нет! – заорала я, не отвлекаясь от рабочего процесса. – Валите в Бездну!

В очереди никто даже ухом не повёл. Привыкли, голубчики, к моим выражениям… Неужели моя стряпня и правда стоит того?

– Тебе помочь, Марта? – со стороны посетителей ко мне приблизился Тень – серые волосы в электрическом освещении почти белые, зато следы под глазами – чистый свинец…

– Дружкам своим иди помоги! Пока они мне всю кухню не разворотили, – прошипела я, потом остановила Тень за плечо и подняла вверх нож для резки хлеба.

– Там в погребке стоит торт на именины Эльзиной дочери. Если с ним что-то случится – этот нож будет у тебя в печени!

– А ты знаешь, где печень, Марта? – расхохотался Тень. – Откуда?

– На женских курсах проходили! Иди давай! – огрызнулась я и повернулась к прилавку. Вот же сучёнок! У него там трое сокомандников корчатся, а он тут у прилавка моего ошивается!

Я принялась дальше выдавать выпечку и считать деньги. Звенели монеты, призывно орал храмовый колокол, галдели люди, в кухне лилась вода. Скоро пойдёт второй поток – те, кто заходят уже исповедавшись. Я бросила взгляд на старенькие настенные часы. Половина девятого… Есть десять минут передышки. Обслужив оставшихся двух господ, я выдохнула и оглядела прилавок с выпечкой. Пустовато. То ли Гаргульи всё похватали, то ли я разучилась правильно считать.

Снова зазвенел колокольчик на двери. Нет, надо будет сорвать его ко всем свиньям! На нервы действует так же, как шаги Гарго… Несколько человек выстроились в робкий ряд к прилавку. Я дежурно улыбнулась и взглянула на первого. Великий, как же сложно думать! А впереди ещё целый час! И завтра всё повторится… скорее бы воскресенье – день, когда можно просто спать целый день! Опять хлопнула дверь. Чья была вообще идея повесить этот колокольчик? Должно быть, Катарины. Все самые нелепые решения – обычно работа её обесцвеченной головы. К звону колокольчика прибавился лязг шпор. Великая Бездна, мать его етить!

– Где мои? – Гарго, не глядя, оттеснил плечом какого-то кучерявого паренька.

– В овраге. Лошадь доедают, – бросила я.

Под бровью у Гарго красовался свежий порез, из которого сочилась блестящая кровь. В остальном, он выглядел таким же самоуверенно-раздражающим, каким всегда представал в моих кошмарах. Ещё и довольный, что кот после миски сметаны. За версту видно – победили. Гарго облокотился на стойку, ещё дальше подвинув кучерявого паренька. Я сочувственно взглянула на него. Тёмные глаза, чёрные кудри, длинный тонкий нос. И взгляд, полный тихой ярости, направленный на Гарго. Он не здешний. Это как пить дать. Местные никогда не смотрят на Гарго с таким пренебрежением. У них в крови инстинктивный страх перед сильными нашего поломанного мира.

– Не смей толкать меня, – процедил паренёк. Достаточно тихо, но так, чтобы Гарго слышал.

 Тот нехотя обернулся и смерил паренька презрительным взглядом.

– А?

– Не смей толкать меня, ты! – голос парня сделался громче.

– Ты что в себя поверил, я понять не могу? – лицо Гарго заметно посуровело, но паренёк держался молодцом – смотрел прямо и не отводил глаз.

– А ну пошёл отсюда! – скомандовал Гарго, но незнакомец не двинулся с места.

 Я знала, когда Гарго так сдвигает брови, это не сулит ничего хорошего. Великая Бездна, какое мне вообще дело до этого кучерявого придурка!

– Так, всё, разошлись! – я вынырнула из-за стойки и встала лицом к Гарго. Тот заметно скривился. – Не хватает мне ещё тут разборок! И так всех клиентов мне распугали своей беготней!

– Марта, а есть что покрепче!

 Сегодняшний день вообще закончится, хотелось бы мне знать? Из кухни выглядывала перемотанная голова Эхо. Ясно, послали его в надежде, что по больной голове он от меня не получит.

– Кофе! – рявкнула я.

– А крепче кофе? – Эхо озадаченно оттопырил нижнюю губу.

– Ступка, – выпалила я.

– Какая? – Эхо непонимающе вытянулся.

– Каменная. Ой, уберись уже с глаз моих! – я опять посмотрела на Гарго.

– Не справляешься ты тут одна, Марта… – в его голубых глазах вспыхнул странный огонёк. Давит на больную мозоль. Мразь.

– Если бы твои приятели не оккупировали мою кухню, я бы прекрасно справилась, – прошипела я.

 Гарго со смешком взял с прилавка творожное кольцо и откусил половину. В дверь начали заходить посетители. Вот и второй поток.

– Ты не возражаешь? – Я попыталась изобразить улыбку и ткнула пальцем за его плечо на образовавшуюся очередь.

– Ага. Работай, Марта, работай. А мы пока с кудряшом потолкуем, – Гарго кивнул на кучерявого паренька. Тот вскинул брови с крайней степенью омерзения. Словно смотрел на земляного червя, вылезшего из пирога с мясом.

Я направилась за стойку. Мне не было никакого дела, что Гарго сделает с этим мальчишкой. Пусть хоть пришибёт его, главное, чтобы не перед моей дверью. Гарго же, тем временем, небрежно дотолкал упирающегося парня к двери. Один удар коленом и тот вылетел за дверь.

– Братцу привет, – хохотнул Гарго вслед. Он ещё с минуту постоял у двери, то ли ожидая, что паренёк вернётся, то ли обдумывая зрелищность своей выходки. Потом провёл рукой по бритой голове и прошагал на кухню. Оттуда раздались одобрительные возгласы и улюлюканье.

К половине десятого народ уже схлынул. В пекарне осталась лишь я, да занявшие мою кухню Гаргульи. Я неспеша убрала стойку, протёрла стол, заперла дверь. И только потом заглянула в кухню. Пятеро Гаргулий вместе со своим предводителем сидели на табуретах вокруг кухонного стола и передавали по кругу бутылку с домашним вином. И откуда только они достали эту бутылку? Из самой Бездны, не иначе. Это объясняло, почему она ещё не закончилась – обычно такая уходила у них минут за пятнадцать.

– Марта! Иди к нам! – позвал меня Тень, замахав руками.

 Он заметно захмелел.

– Выпей с нами!

– Мы отбили горбатый мост! – горделиво пояснил Эхо.

 Отбили мост… надолго ли? Этот горбатый мост, как переходящий приз, принадлежал то Гаргульям, то Химерам. Я покачала головой. Выпить хотелось страшно, но отчего-то их дружная скученность больше отталкивала, чем привлекала. Влезть к ним, будто против воли попасть на чужой семейный портрет…

– Марта с нами пить не будет. Она брезгует, – усмехнулся Гарго.

 Я фыркнула что-то едкое и закрыла дверь. Какое-то время ещё стояла, схватившись за ручку и сверля взглядом деревянную поверхность двери. Я была уверена, что и за голову Эхо, и за плечо Штыка, и за подбитый глаз Сундука, даже за царапину под бровью Гарго, Химеры сегодня отплатили с лихвой. Интересно, а если бы меня задели, они бы вступились? Я, наконец, отпустила ручку. «Конечно бы вступились: ты нам деньги приносишь, дура», – услышала я в голове голос Гарго. Великая Бездна! Лягушка, сбивающая масло, – никто без своего кувшина с молоком…

Рудольф.

Я поднялся с земли, отряхивая грязь. Никогда меня ещё не выгоняли так демонстративно – словно побитого пса. Проклятый город, мерзкие и низкие людишки. Да, я лучше умру, чем останусь здесь ещё хотя бы на неделю! Я стряхнул комья земли с брюк. Проклятье, теперь так идти домой… Хотя, для жителей этого городка привычно мараться в грязи. Вон какие у них идолы… Ничтожный оборванец! Думает, что напялил красную тряпку и стал лучше меня?! И девка ещё эта… Если бы у меня было оружие… Я с тоской вспомнил о своём любимом револьвере с гравировкой на рукояти. Я метко стрелял. Мне ничего не стоило бы выстрелить Гарго прямо между глаз… Он ещё ответит! Я слишком злопамятен для того, чтобы просто переступить через его выходку!

Я брёл дворами, не желая давать местным тупицам разглядывать меня в таком виде. Руки сжимались в кулаки. Я был зол! Я жаждал мести! Но… Что я мог? Пойти к Аннинским и натравить их на Гарго?… А как повести их за собой? Попросить Фрица… нет, это исключено! Вспоминая наш последний разговор, Фриц навряд ли пойдёт защищать меня. Даже несмотря на благородное офицерское прошлое. Проклятье!

В Арсарии, моей прекрасной Арсарии, если кто-то вёл себя со мной неподобающим образом, всегда можно было созвать друзей и наказать зарвавшихся обидчиков. О, мы бы выстояли и против Гаргулий. Да против всех банд Садра вместе взятых! Я вспомнил лица своих соратников – светлые, ясные, благородные. Как отличались они от местных – злых и скукоженных! Чёрт!

Я остановился. Долгий подъём сбил дыхание. Я согнулся пополам. Голова шла кругом, да ещё и тошнота подбиралась к горлу. Как же мерзко! Будь проклят, Гарго! Он не знает, какого врага себе нажил… Я зажмурился. Отчаяние сжало грудь. «Как ты себе это представляешь, Рудольф?» Чей это голос так противно звенит у меня в голове? Точно уж не мой… «Придёшь и застрелишь его? И уже назавтра вся твоя семья будет лежать в гнилой земле Цингуса. Никто здесь не может перечить Гарго. Никто не встанет на твою сторону!»

Я резко выпрямился. Перед глазами встал образ торговки пирогами. Как смело она смотрела ему в глаза, как ловко встала между нами! Почему он не прогнал её? Почему не прикрикнул, чтоб замолчала и шла работать? «Не справляешься ты тут одна, Марта…». Значит – Марта. Да, такая дружба могла бы помочь в моих делах… Я замотал головой. Нет, всё пустое, всё бред! Главная задача – сбежать отсюда. Уехать и не вспоминать об этом месте как можно дольше. В могильном склепе и то жить приятнее, чем здесь… А там, когда я снова встану на обе ноги. Когда верну себе имя и статус, обрету самого себя, я… я непременно навещу Цингус и потребую голову Гарго на блюде.

* * *

В квартиру я пробирался как можно тише, чтобы не разбудить домочадцев. Меньше всего мне хотелось объяснять почему я в грязи. Однако несмотря на позднее время, моё достопочтенное семейство бодрствовало.

– Рудольф! – у матушки дрожал голос. Неужели Фриц пересказал ей наш милый разговор, выставив меня в дурном свете? Узнаю своего дорогого отчима…

Матушка, Фриц и Эрик сидели за шатким столом. Все три взгляда были направлены на меня. Один из них – матушкин – был откровенно умоляющим. Я сел напротив, приготовившись отвечать на вопрос о моём неприглядном виде. Но его не последовало.

– Руди, милый… У нас… у нас, кажется, беда, – губы матушки дрожали. Она протянула мне желтоватый лист. Я принялся читать кривые цингусские буквы.

«В связи с неуплатой въездного налога требуется уплатить 50 тысяч шиллингов до конца месяца. В случае неуплаты – выселение и заключение под стражу в отделение долговой тюрьмы».

– Что? – Я перечитал ещё раз. – Что за въездной налог?

– Ты не получил документов о въезде и о праве проживания на территории Цингуса, – пояснил Фриц.

– Только я? – Я отложил листок.

– Я тоже, но мои документы… – Александра закусила губу.

– Будут готовы к концу месяца. Они даются вместе с выходом на работу, – мой отчим сделал нажим на последнее слово.

– То есть надо ещё и вымаливать право жить в этой дыре? Иронично, – я расхохотался и потянулся за сигаретами.

– Рудольф, нам надо… выплатить долг…

– Так продайте что-то из ваших украшений. И поторопите Эггинберг… Впрочем, завтра я сам позвоню ей в Арсарию…

– Это вторая новость, – убитым голосом проговорил Фриц. Матушка закрыла лицо руками.

– Что ещё? – простонал я.

– Всё наше имущество в Арсарии арестовано. Эрин и Альбер делают всё, чтобы отослать нам хотя бы немного денег, но из-за войны и неразберихи в Арсарии это…

– …невозможно, – закончил за всхлипывающей матушкой Фриц. Я закрыл глаза ладонью. Боже, могут ли быть дела ещё хуже?

– Мы собрали всё, что у нас осталось, Рудольф. И этого не хватит на погашение долга… – снова подхватила матушка.

– Нужно сдать твои часы, – отрезал Фриц.

– Что? Ни за что! Лучше уж в долговую тюрьму! – Я схватился за браслет часов, будто кто-то порывался сорвать их в эту же минуту.

– Рудольф! – рявкнул Фриц.

– Это подарок отца! – Я смотрел на мать. Та отвела взгляд и закусила губу, силясь сдержать слёзы.

– Рудольф! Мы семья! И должны идти на жертвы ради друг друга, – вена на массивной шее Фрица пульсировала.

– И на какие жертвы ТЫ идёшь ради нас? Таскаешь коробки, да целый день трепешься в портовой курилке?

Фриц побагровел и открыл рот, чтобы что-то сказать, но его опередил Эрик:

– Неужели нет других способов раздобыть эти деньги до конца месяца? Я могу пойти работать и…

– Ты должен идти учиться! Устроить тебя в местную школу было непростой задачей, так что… – отмахнулся от него Фриц.

Какое-то время я сидел молча, сверля глазами желтую долговую бумагу. Потом, наконец, смог выдавить из себя слова:

– И за сколько ты их сдашь?

– Старьевщик обещал двести тысяч шиллингов.

– Да они стоят в три раза больше!

– Да, но… Старьевщики меняют по своему курсу. Выгоднее всего закладывать Гаргульям. Но к ним просто так не попадёшь, – Фриц расправил пальцами усы. Раньше у него были пышные усищи с завитушками, а теперь – щётка для обуви, не иначе…

Я поднялся с места.

– Я сам отнесу их завтра.

Развернулся и направился к двери в маленькую спальню, где ночевали мы с братом. За спиной раздались сдавленные всхлипы матушки и невнятные утешения Фрица.

На потолке плясали серые пятна света. Я сидел на кровати и крутил в пальцах зажигалку. Хоть что-то мне останется от моей прежней жизни. Горло перехватило, словно корабельным канатом. Перед глазами мелькали воспоминания – балы, шикарные автомобили, весёлые посиделки в пабах, хорошая еда, дорогое вино… Мог ли я помыслить тогда, что жизнь может быть вот такой: бесцветной и выжигающе-тоскливой.

Дверь скрипнула. Рядом со мной приземлился Эрик.

– Мне жаль, что так вышло с часами…

– Мне тоже. Это всё, что осталось от отца…

– Может, получится выкупить?

– Посмотрим…

– Завтра я иду в школу. Здесь, представляешь? – Эрик мрачно хохотнул.

– Ну, думаю, тебя сразу отправят в выпускной класс. Бьюсь об заклад, ты знаешь больше всех местных преподавателей…

– Было бы славно… – протянул брат. – А отец с мамой завтра пойдут на исповедь.

– Куда? – я прыснул от хохота.

– Вот ничего смешного! Отцу на работе сказали, что это обязательно, – пояснил Эрик. – Ясное дело, они не горят желанием, но отец говорит, что тут надо играть по правилам.

– А если эти правила противоречат здравому смыслу – тоже играть? – хмыкнул я и щёлкнул зажигалкой.

 Эрик не ответил.

– Отцу за хорошую работу дали премию тремя бочками мёда…

– Денег в стране совсем нет?

– Видимо… Матушка ненавидит мёд. Отец всё шутит, что скормит его весь тебе.

– Ох, он не шутит… – усмехнулся я. – Я тоже не в восторге от мёда.

– А от медовухи? – Эрик уколол меня острым локтем в бок.

– Ах ты хитрец! – я засмеялся и потрепал Эрика по светлой макушке. – Спать ступай! Завтра трудный день.

– Да… – Эрик встал и пошёл к своей узенькой кровати.

– Спокойной ночи, Рудольф.

– Сладких снов, братец, – отозвался я, снова щёлкнув зажигалкой. Что ж, завтра нам действительно предстоял сложный день. И я предпочёл как можно дольше оттягивать момент наступления утра.

В ту ночь я так и заснул – облокотившись головой на облезлую серую стену, сжимая серебряную зажигалку в руке.

Глава 4. Цена и ценность.

Марта.

Огромное круглое окно в моей спальне – одна из немногих точек, где Садр ощущается хоть чуточку выносимым. Серые крыши, ползущий трамвай на другом берегу набережной и грязно-алая глыба Елизаветинского храма. Из-за стекла можно отстраненно наблюдать за ленивым течением города и не ощущать на своих плечах всю тяжесть его каменных лапищ. Грязным домам плевать, что творится в душах маленьких людишек из плоти и крови…

Но в то утро моё уединение было недолгим. Спускаясь с мансарды на кухню, я отчётливо услышала деликатный, но очень настойчивый стук в дверь. До открытия было ещё почти три часа, и тревога внутри меня скрутила тугой узел. Кому я могла понадобиться в такую рань? Гаргульи точно ещё спят, а Катарина знает, что по утрам я разговариваю только проклятиями. Если это снова Гарго со своей бессонницей, клянусь Великим, я вылью ему на голову кофейник!

Я приоткрыла дверь.

– Заведение под защитой Гаргулий, – дежурно буркнула я.

– Доброе утро, Марта.

Голос был мне незнаком, и я открыла дверь чуть пошире, не снимая цепочки. На пороге переминался с ноги на ногу вчерашний паренёк. Тёмные кудри, чёрные глаза, пальто, застегнутое на все пуговицы до самого верха. Он опирался на трость зонта, но зонт так и не раскрыл, хотя уже порядочно накрапывало.

– Забыл тут что-то вчера? – я хотела съязвить про его вчерашний полет с лестницы, но передумала. Парень не из местных, ему и так досталось.

– Ничего, кроме своего достоинства. – Он улыбнулся. Широко и обаятельно.

 Я спрятала усмешку и открыла дверь, пропуская его внутрь.

– Меня зовут Рудольф. И я бы хотел с вами поговорить, Марта.

С вами. Футы нуты, яка важность!

– Говори, раз пришёл, – я кивнула на единственный стол в углу.

 Рудольф прошёл к нему, расстегнул пальто и озадаченно завертел головой в поисках вешалки. То есть, разговор будет долгим… Только этого мне не хватало с утра пораньше!

Не найдя крючка, паренёк накинул пальто на спинку стула и уселся. Стул при этом опасно скрипнул и покачнулся, но этот наглец сделал вид, что не заметил.

– Я бы хотел работать у вас, Марта.

Он сказал это спокойно, словно о погоде рассуждал. Я прыснула и издала странный звук, больше похожий на кряканье. От самоуверенного вида паренька у меня потерялись все слова. Смогла выдавить только:

– А больше ничего не хочешь?

– Марта, послушайте… Я сделаю из этого места прибыльное, золотое заведение. Деньги польются сюда рекой.

– Ага, как же! А ещё чего? – я сложила руки на груди. Какой забавный мальчик…

Он никак не отреагировал на мою насмешку, лишь откинулся на спинку стула и окинул широким взглядом ободранные стены, ржавую люстру и давно не мытое окно. Что ж, кажется, штукатурку действительно пора бы обновить…

– Иди-ка ты домой, – тишина невыносимо сдавливала мне уши. Великий, впереди ещё долгий день…

 Паренёк, однако, с места не сдвинулся. Его внимательные глаза снова сфокусировались на мне. Лицо при этом было спокойным и почти приветливым.

– Марта, скажите, сколько денег приносит это заведение?

Его приставучесть и натянуто-уважительный тон начинали меня бесить.

– Не твоего ума дело! Проваливай, не то позову Гаргулий и они вмиг вышвырнут тебя вон.

– Если я не ошибаюсь, они забирают шестьдесят процентов с выручки? – нет, ну во даёт! Мои деньги считать собирается! Не на ту напал, пуганная!

– Маленький, они забирают всё подчистую, – фыркнула я.

 Рудольф удивлённо вскинул брови. Я шумно втянула воздух носом, пытаясь привести нервы в порядок. Хотелось надавать ему оплеух и расплакаться. Желательно одновременно.

– Это место принадлежит Гарго. А я должна ему за одну… услугу.

– Много должны?

– Миллион шиллингов, – выпалила я на одном дыхании.

 Рудольф присвистнул.

– И долго вам ещё отдавать?

Я промолчала. Говорить о таком вслух не хотелось совсем, но я прекрасно понимала, что отдам долг Гарго в лучшем случае лет через двадцать.

– А если я пообещаю вам, что вы сможете отдать долг уже до конца этого года? – Рудольф подался вперёд. Взгляд тёмных глаз притягивал, словно омут.

– Обычно после таких предложений идёт что-то мало совместимое с безопасной жизнью, – скривилась я.

– Вы ошибаетесь, Марта. У этого заведения огромный потенциал. Люди любят вашу выпечку. У вас талант! Я правду говорю!

– Хорош ластиться! – я подошла к стене и поправила картину – нелепая акварелька с неестественно вывернутыми цветами. Период, когда Катарина решила сделаться великой художницей…

– И в мыслях не было подлизываться!

– Да ну? – я рассмеялась. – Мальчик, я всё понимаю… ты не местный, тебе, скорее всего, нужны документы и оплачиваемая работа, чтобы хватало на кусок хлеба и крышу без дыр. Но ты точно пришёл не по адресу.

– Понимаю, что ещё не заслужил вашего доверия…

– … в этом городе его никто не заслуживает, мальчик, – снова перебила я. – И лучше тебе пораньше это уяснить. Проклятый городишко – легче спалить, чем отмыть.

Он замолчал, но продолжил смотреть на меня своими раздражающе-чёрными глазами. Спокойный и снисходительный, что проповедник, пришедший в дом к непричащённому бедолаге. О, Великий, кара твоя жестока! Неужто это мне за маловерие?

– Хорошо, – я сдула со лба прядь волос. – Давай так. Ты говоришь, что я отдам миллион через год. Это… К следующему сентябрю, так?

– Так, – его губы тронула лёгкая улыбка. – Верно.

Я приблизилась к нему. Встала так, чтобы смотреть сверху вниз:

– Маленький, скажи, у тебя СЕЙЧАС есть миллион шиллингов?

– Нет.

– Решено: я не отдам долг до конца года. Всего хорошего, – я резко крутанулась на пятках и направилась к двери.

 Клянусь Бездной, если он сейчас не уйдёт я крикну Гаргулий. И мне будет ни разу не жаль этого нахала.

– Сколько тебе будет, когда ты выплатишь долг?

Я окаменела. Резкая смена тона и вопрос, что выстрел. Великая Бездна! Пятьдесят. В лучшем случае мне будет пятьдесят. Больше половины жизни на уплату долга. Глупого, отчаянного долга на спасение моей бедной сестры, да будет Елизавета, сестра Великого, к ней благосклонна…

– Конечно же, ты сможешь начать жить заново. Уехать куда-нибудь далеко отсюда… Например, туда, где не льют с неба бесконечные потоки воды и не приходится ежедневно отмывать рукомойник от крови. Туда, где светит солнце и люди улыбаются больше одного раза в год… – каждое слово Рудольфа отдавалось внутри меня брошенными в канал булыжниками – гулкий удар о дно, один за другим, – … но не будешь ли ты жалеть, что не попробовала? Что не согласилась на предложение странного иностранца, который пообещал тебе свободу несколько лет назад? Что не скинула оковы Цигуса раньше… раньше чем окончились твои силы. И твоё время.

Я зажмурилась так сильно, что заболел лоб. В темноте заплясали назойливые блики, закачалась петля, не так давно уныло свисающая с ржавого крюка, вспыхнуло спасительным огоньком дуло пистолета. Великий, что я теряю? Несколько дней назад я чуть не вздернулась… Неужто что-то на этом проклятом свете может сделать мне ещё больнее?

– А если у тебя не выйдет? – мой голос звучал незнакомо для меня самой.

– Это маловероятно, но… ты ничем не рискуешь. Будешь по-прежнему управлять заведением и отдавать Гарго выручку.

Я обернулась. Он так и сидел на шатком стуле, закинув ногу на ногу. Комната показалась мне неестественно маленькой, почти игрушечной, словно стены разом сжались вокруг него.

– В любом случае, тебе нужно будет получить согласие Гарго. А он согласия не даст…

– Я найду слова, чтобы его убедить. – Рудольф широко улыбнулся, обнажая белые зубы.

 Я быстро распустила косы и принялась их переплетать, смешивая белые пряди с чёрными. Когда занимаю чем-то руки мысли текут спокойнее.

– Что ж ты да такой уверенный, ещё с ним не поговорил? – нахмурилась я. Что-то тревожило меня во всей этой истории, но я никак не могла нащупать что именно.

– Потому что сперва я должен был получить твоё согласие. Всё-таки это ТВОЯ пекарня, Марта… что бы ни было написано в бумагах.

Я откинула косы за спину.

– Гарго сейчас в Красной Розе. – Великий, я совсем спятила, если иду на это… – Только тебя просто так к нему не пустят… Ты вот что… Скажи Эльвире, что у тебя срочное сообщение от Марты.

Рудольф поднялся с места, приблизился ко мне и галантно коснулся губами руки. Я почувствовала, как моё лицо вытянулось от удивления. В Цингусе никто никогда не проявлял таких манер. Будто из книжки.

– Благодарю, Марта. Клянусь, ты не пожалеешь.

И он грациозно вышел за дверь. Я какое-то время ещё стояла тупо сверля глазами дверной проём, затем стряхнула онемевшую руку и пошла замешивать тесто. О том, как Гарго переломит этого самонадеянного парнишку пополам, я старалась не думать.

Рудольф.

Я даже не надеялся, что с Мартой получится так легко. Кажется, выигрышные карты сами пошли мне в руки… У неё долг перед Гарго. Большой долг. Внушительный. Проклятье, если бы удалось вывезти часть моего наследства из Арсарии! Всего-то пары вещиц из коллекции матушки хватило, чтобы выкупить всю эту полуразваленную пекарню вместе с Мартой. Но… Имеем что имеем.

Я свернул за угол. Красная Роза – трёхэтажное кирпичное здание с нелепыми фонариками по периметру первого этажа и тёмными неживыми окнами. Совсем не тот вид, что ночью, когда тут кипит жизнь. Я остановился напротив. С Гарго говорить не хотелось совершенно. Но согласие Марты и отцовские часы, что обжигали мой карман, придавали решимости. Что ж, придётся ещё раз наступить себе на горло и унизиться перед падальщиком и его шавками. Зато потом, когда я налажу дела… Ох, я лично прослежу, чтобы на его лице не осталось больше даже намёка на эту мерзкую улыбку!

И всё же перейти улицу я не спешил. Пропустил один трамвай, лениво переваливающийся из стороны в сторону. Затем ещё один. С неба снова потянулись прозрачные нити. Чёрт возьми, дождь в этой стране хоть когда-то прекратиться?

Надо было успокоить бешено колотящееся сердце. И сглотнуть подступающее к горлу мерзкое отвращение. Да и лицо было бы неплохо держать попроще, чтобы не было видно, как сложно мне просить об одолжении ЭТИХ людей. Если их, конечно, вообще можно назвать людьми…

Мне и раньше приходилось иметь дело с более низким сословием. Наша революционная группировка очень тесно общалась с подпольщиками и работягами. Не одна бутылка хереса была распита вместе с ними, не одну ночь мы провели, храпя вповалку в подпольях. Но то было в Арсарии. В далёкой и прекрасной Арсарии. А теперь меня ждёт одно из главных чудовищ Цингуса.

Я проводил глазами третий трамвай и, наконец, нашёл в себе силы пересечь улицу. Постучал в дверь. Открыли почти сразу. На пороге стояла женщина в розовом атласном платье с широким декольте, обножавшим грудь ровно настолько, чтобы можно было назвать её прикрытой.

– Закрыто. Откроемся в семь, – сухо отрезала женщина.

– Я к Гарго. От Марты. Со срочным сообщением, – выпалил я немного быстрее, чем требовалось и тут же отругал себя за суетливость. Ну же, Рудольф, ты же знаешь главное правило – чем наглее и увереннее, тем вероятнее успех!

Женщина с минуту подумала, робко косясь куда-то вбок. Затем быстро впустила меня. Кивком указала на широкую лестницу.

– Вторая дверь справа.

Я благодарно улыбнулся и поспешил по указанному направлению. Перед дверью, ведущей в комнату с Гаргульями, я невольно затормозил. До меня донесся громогласный хохот, ругательства, чей-то сдавленный вскрик и снова хохот. Я положил ладонь на продолговатую ручку. В конце концов, никто не сделает этого лучше меня… В следующее мгновение я провалился внутрь комнаты.

Обитая розовым и малиновым шёлком комната напоминала внутренности шкатулки с драгоценностями. Всё в ней было сделано безвкусно, но с намёком на шик. Будто кто-то разбросал повсюду все вещицы, что нашлось в забытом чулане – золотые канделябры, столики на витых ножках, фарфоровые чашечки, пуфики и прочие завитушки. Трое упражнялись в отжиманиях в самом центре комнаты. На спине одного сидела маленькая девчушка в белом пеньюаре. Она упорно старалась не хохотать, дабы не свалиться со своего пьедестала. Мужчина, пытающийся отжиматься с этим дополнительным утяжелением был весь малиновый, будто его лысую голову только что окунули в ведро с краской. Рядом с ним, склонившись, стоял Гарго. Судя по расстегнутой рубашке и вспотевшей шее, он тоже не так давно участвовал в этих разминках и теперь увлеченно считал успехи своего подчиненного.

– Эхо, етить твою через плечо! Это херня, а не отжимания! Ты вниз-то опускаться будешь? – сквозь смех спрашивал Гарго.

– Так он, ежели вниз опустится, больше не поднимется! – подал голос сероволосый паренек, ловко и скоро отжимающийся рядом.

– Тебя не спросили! – устало буркнул Эхо, пытаясь опуститься на негнущихся руках.

 Наконец, он сдался и обернулся на девчушку.

– Слазь.

– Итого сто на восемьдесят. Гарго победил! – выкрикнул кто-то из комнаты.

 Гарго широко улыбнулся и, наконец, заметил меня.

В старых романах, что часто почитывала моя матушка, много раз упоминалось, что взгляды могут быть подобны удару молнии или разряду тока. Именно в тот момент я понял, о чём именно писали эти горе-писаки. Взгляд Гарго обладал какой-то невероятной силой. Такой, что хотелось одновременно сжаться в комок и выпрямиться во весь рост. Чтобы он прекратил смотреть и никогда не отводил глаз…

– Опа! – рот Гарго расплылся в улыбке. – Это откуда это у нас такой жених нарисовался?

– У меня есть сообщение от Марты… – я отчаянно пытался себя приободрить: правильно, Рудольф, растягивай слова. Говори лениво. Заинтересуй их. Заинтересуй его.

– От Марты? – Гарго ловко застегнул рубашку, поправил воротник. – Ну, и что же передаёт нам наша драгоценная Марта?

Голос его был полон насмешки, словно он никак не мог представить, что я могу говорить правду.

– Марта нанимает меня как своего помощника, – сказал я как можно тише.

Гарго расхохотался:

– Кудряш, ты не понял: если девушка по-цингусски говорит «иди на хер», это значит иди на хер, а не ты можешь у меня работать. Подучи язык…

Все заржали. Я усиленно старался держать лицо и не показывать, как мне всё это отвратительно.

– Да не, может, она это… просто молоденького захотела? – бросил кто-то из Гаргулий. Всего на секунду, но по лицу Гарго пробежала едва заметная тень.

Внутри меня что-то радостно сжалось, словно небеса разверзлись и кто-то протянул мне руку помощи. Боже мой, как предсказуемо и прекрасно! Я повернулся к окну, скрывая улыбку. Старое доброе собственничество! Как конфетку у ребёнка…

– Я помогу Марте выплатить долг в течение этого года, – десять драгоценных секунд я наблюдал замешательство в пронзительно-голубых глазах Гарго.

– Ты выплатишь миллион шиллингов? К следующему сентябрю? – он насмешливо сжал губы. – А летать не научишь?

– Я выплачу долг Марты к следующему сентябрю, – спокойно ответил я.

Как бы гордилась мной моя матушка. Как бы гордился мной мой старый друг Альбер. Такой выдержкой в нашей компании мог похвастаться только он.

– Мы не сделали дело, – качнул головой Гарго. – Я не беру щенков, не знающих местных правил. – Лицо Гарго снова приняло обычное насмешливое выражение. – Так что, можешь передать Марте, что она может развлекаться с тобой сколько угодно её… душе, – Гарго сделал многозначительную паузу, дожидаясь когда уляжется новая волна смеха. – А потом пускай выставляет тебя к херам. Ну или это сделаем мы. Свободен.

И он демонстративно отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Я медленно вытащил из кармана часы. В электрическом свете ламп они сверкнули, будто горсть звёзд.

– Ого, что за штучка… – присвистнул кто-то из Гаргулий.

 Гарго снова обернулся ко мне с плохо скрываемым раздражением.

– Что за побрякушка?

– Часы моего отца, – я протянул их Гарго.

 Остальные Гаргульи проводили их взглядами, словно котята солнечный зайчик.

– Они не стоят миллиона шиллингов, – усмехнулся Гарго. Он прав. Они стоят дороже.

– В Арсарии они стоят больше миллиона… – я почувствовал, что волнение начинает брать верх. Чёрт! – Нужно только упомянуть, что они принадлежали королевской семье…

– Обязательно вернусь за ними как только соберусь в Архарию, – наигранно закивал Гарго.

 Я поджал губы. Не показывай раздражение, Рудольф. Чёрт, и почему я решил идти именно к Гаргульям? Есть же Химеры и Гарпии, в конце концов… Но всё же, если выбирать, где работать, то лучше уж работать НА Гарго, а не против него…

– Я слышал, у вас можно заложить их, – я снова потряс часами в воздухе.

– Можно. Шестьсот тысяч шиллингов.

Я подавил разочарование. Не в том я положении, чтобы спорить…

 Протянул часы Гарго, тот кивнул в сторону сероволосого парня. Гаргульи называли его Тень. Он быстро юркнул к какому-то ящику, достал деньги и вложил их мне в руку, забирая себе часы. Ладонь словно онемела без привычной тяжести отцовских часов. Не показывай, как тебе тяжело с ними расставаться, Рудольф!

– Теперь-то всё? Приставучий, что банный лист к заднице! – Граго сложил руки на груди и выжидательно посмотрел на меня.

 Я всё так же стоял, держа на вытянутой руке пачку купюр. Ну и деньги здесь – разноцветные бумажки… мы в детстве такими играли. Гарго всё ещё смотрел на меня в упор и я не понимал, чего мне хочется больше – чтобы он продолжал смотреть или чтобы перестал. Слова, которые я собирался сказать, обжигали глотку, как глоток крепкой настойки.

– Здесь шестьсот тысяч. Возьмите в счёт уплаты долга Марты.

Вот оно! В выражении лица Гарго снова появился интерес. Пьянящее чувство триумфа наполнило меня решимостью.

– Теперь она должна четыреста тысяч, так?

Гарго рассмеялся, запрокинув голову. Затем взял деньги. Я сунул опустевшую руку в карман и медленно повернулся к выходу. Чёрт, чёрт, чёрт! Неужели не сработало? Неужели я… ошибся?

– И ты действительно думал, что из этой старой трухлявой булочной можно стрясти миллион за год?

Я прикрыл глаза, с облегчением вздыхая.

– Больше. Думаю, можно больше. – Я обернулся, снова ловя взгляд холодных глаз Гарго.

 Он молча скривил губы, но вопрос так и не задал.

– И как бы ты это делал? – Умница, Тень. Всё сделал за хозяина.

– Дайте мне разрешение на работу – и узнаете. – Я растянул рот в улыбке. Вышло неплохо.

 Гарго провёл ладонью по затылку, будто приглаживая несуществующие вихры волос. Я ликовал. Будь мы один на один к моему лбу уже был бы приставлен пистолет. Но не здесь, не при всех… тут он никогда не даст своим дружкам возможности понять, что он не может меня просчитать.

– И это всё без инвестиций с нашей стороны? – наконец, уточнил он.

– Никаких инвестиций, кроме тех, что есть.

– Миллион пятьсот к следующему сентябрю. – Гарго протянул мне отданную ему пачку купюр. – Миллион за марту, двести за тебя и триста за моё великое терпение.

Я быстро сунул пачку денег в карман и повернулся к выходу. Теперь надо уходить, пока они не передумали.

– Ну, в крайнем случае пустим его плавать по каналам. Частями, – донеслась до меня откуда-то сзади реплика одного из Гаргулий.

 Я сглотнул и быстро вышел за дверь, давя в себе желание напоследок окинуть Гарго взглядом победителя. Не сейчас, Рудольф. Ещё будет время… Пока довольно и того, что ты в очередной раз доказал, что арсарианские лисы в разы хитрее цингусских псов.

Марта.

На душе было неспокойно. Время близилось к обеду, а вместо привычной сонливости внутри бурлила тревога. Что вода в чайнике – вот-вот с носика закапает. Всё утро я глядела на дверь, но ни Рудольфа, ни Гарго за ней не появлялось. К полудню, когда я устроилась на шатком стуле за вязанием и чашкой кофе (узлы никак не накидывались дрожащими спицами, и ещё больше мотали нервы) дверной колокольчик звякнул и в зал ворвался приторно-сладкий аромат цветочных духов. Я подняла голову. Катарина.

– Сделай кофейку, а! – выпалила она вместо приветствия.

Я хмыкнула, но на кухню пошла.

– Милая, вязание должно выглядеть не так! Неужели матушка тебе не говорила? – донеслось из зала.

Я не ответила. Впрочем, она и не ждала.

Когда я появилась в зале с кофе и тарелкой шоколадных печений, Катарина уже устроилась на стуле, уложив на край стола свою огромную шляпу, больше похожую на поднос с лентами и искусственными цветами. Светлые, отдающие в канареечную желтизну, кудри рассыпались по её плечам, что лимонная стружка.

– Марта! Ну ты же знаешь, я не ем мучное! – застонала Катарина, притянув к себе печенье.

Я принесла из кухни трёхногую табуретку и снова устроилась за столом. Отхлебнула остывший кофе и спрятала вязание в шляпную коробку.

– Как дела? Что новенького? – с набитым ртом начала Катарина.

Я напряглась – распространяться о том, что произошло вчера не хотелось. Поэтому я просто пожала плечами. Катарина тут же сменила тему.

– Как там мой милый Гарго? Не заходил? – светло-голубые глаза заблестели.

Я расхохоталась. Милый Гарго. Вот зачем она пришла! Начинается…

– Душегоб твой Гарго… – начала было я, но Катарина меня перебила:

– Марта! Ты слишком строга к мужчинам! Все они не без недостатков! А вот ты с таким характером точно останешься одна!

Я уязвлённо поджала губы.

– Только не обижайся, милая! Я же тебе добра желаю… а то ты ходишь букой и отпугиваешь всех мужчин в округе. Ещё и ругаешься, как Гаргулья!

– Ну, не всем же дано быть такими как ты, – съязвила я. Великая Бездна, да попробовала бы Катарина хоть день прожить моей жизнью! Она бы взывала, что волк на луну. Хотя, Катарина бы скорее мужчину нашла, способного решить её проблемы… Что ж, у всех свои пути к Великому.

– Ну вот ты к исповеди не ходишь, а там новый пастырь! – Катарина мастерски пропускала все мои колкости мимо ушей. – Хорошенький такой! Высокий, глаза умные… добрые! И грехи отпускает лучше всех.

Я прыснула:

– Это-то ты как поняла?

– Моей душе становится легче. Будто сам Великий смотрит на меня его глазами! – Катарина мечтательно устремила глаза в потолок.

– Это что, получается, милый Гарго теперь в прошлом? – я изобразила удивление.

– Нет, что ты, глупая! Моё сердце хранит верность только ему…

– Хорошо, что ты уточнила про сердце. По остальному могут быть вопросы… – уколола я, но Катарина и бровью не повела.

Дверной колокольчик снова зазвенел. Тяжёлые шаги, сопровождаемые звоном шпор. Великая Бездна!

– Гарго, милый! – Катарина расплылась в улыбке, как кусок масла на горячем хлебе.

Гарго кивнул в её сторону, выдернул из-за стойки стул и с глухим стуком поставил его рядом со мной. Деловито уселся, облокотившись на край стола и прожигая меня взглядом.

– Спонсора нашла?

Я с самого утра пыталась отрепетировать невозмутимое выражение лица, но всё было тщетно. Прямой взгляд исподлобья, сжатые губы, сведённые брови… Вся моя спесь испарилась вмиг. Я молча отвела глаза.

– О чём это вы? – Катарина непонимающе захлопала густо подведёнными ресницами.

– И как он собирается заработать миллион шиллингов за год? – продолжал наседать Гарго.

Я ожидала насмешек, подколок, всего, что угодно, но тон его был суров и серьёзен. И это заставляло волноваться. Я молчала, но кожей чувствовала: Гарго ждал ответа. Только он может смотреть вот так – будто нет для него ни жил, ни костей – одна голая душа, как на ладони.

– Марта? – Пауза тянулась.

– Я не знаю, – тихо отозвалась я.

– Прекрасно, – расхохотался Гарго. – То есть всех МОИХ ребят ты шлёшь нахер, а этого проходимца взяла с первого раза?

– Да, – я нашла в себе силы посмотреть ему в глаза. – Именно потому что он не из ТВОИХ ребят!

Гарго со смешком покачал головой.

– За заведение с тебя спрошу. Да и за выручку тоже.

– А что, когда-то было по-другому? – я встала, собирая на поднос опустевшие кофейные чашки.

Вновь отозвался дверной колокольчик. Я вздрогнула. На пороге стоял Рудольф. Чёрное пальто нараспашку, кудри прилипли колечками ко лбу. По всей видимости, он очень спешил. Под мышкой внушительная кипа каких-то бумаг.

– Доброго дня всем, – он окинул взглядом нашу нерадостную компанию.

– Если хочешь здесь работать, ты должен приходить к открытию. А открываемся мы в десять, – сквозь зубы процедила я, поставив на поднос опустевшую тарелку от печенья.

– Разумеется, Марта, – Рудольф обезоруживающе улыбнулся, ловко скинул пальто, попутно оставляя кипу бумаг на столе.

– Меня зовут Рудольф. К вашим услугам, прекрасная мадемуазель, – он склонился над ручкой Катарины. Та в замешательстве заморгала, а затем звонко рассмеялась.

Я отнесла поднос на кухню. Дверь за мной захлопнулась громче положенного. Да и поднос в мойку отправился с излишним бряцанием – хорошо бы чашечки не побились. Они у нас в дефиците.

Немного постояла посреди кухни, пытаясь унять растущую внутри ярость. Хотелось переколотить всю посуду, желательно об головы Рудольфа и Гарго. Я медленно разжала кулаки. Ногти оставили на ладони круглые отметины. Великий! Если всё это части твоего плана, то мне не нравится этот план…

Спустя несколько минут я снова вышла в зал. Рудольф сидел подле Катарины, о чём-то вдохновенно рассказывая. Гарго дымил папиросой, равнодушно – что за рыбами в аквариуме – наблюдая за щебечущей парочкой. Я хотела было заметить, что вообще-то запрещаю курить в МОЁМ помещении, но слова застряли в горле.

Гарго, будто мысли прочитал – демонстративно затушил папиросу о подошву сапога и самодовольно расселся на стуле, вальяжно положив локоть на спинку. Вот индюк! Что ж ему дома-то не сидится? Шёл бы кошмарить катариненских или анненских!

Я прошла за прилавок и принялась перекладывать булки из одной корзины в другую. Смысла в этом не было никакого. Как и во всей моей жизни в целом…

– Рудольф, а правда, что вы были принцем Арсарии? – донеслись до меня восторженные возгласы Катарины. Судя по всему, моя дорогая подруга уже привела в боевую готовность весь арсенал своих ужимок и кокетливых приёмчиков, от которых млели все мужчины округи. Рудольфу оставалось только посочувствовать.

– Всё верно, – с нескрываемой гордостью ответил он.

– И каково это?

Рудольф, казалось, хотел что-то сказать, но никак не мог подобрать слов. Весь собрался – лицо напряглось и взгляд стал будто пьяный… а потом он выдохнул с грустной улыбкой:

– Арсария – это другой мир. Другая жизнь… Вам непременно надо там побывать, Катарина. Вы увидите, какой бывает настоящая жизнь!

Я усмехнулась и покосилась на часы. Должно быть, уже подошло тесто, надо пообмять и поставить первую партию выпекаться…

– А мы тут, значит, не по-настоящему?.. – на миг показалось, что Гарго стало ещё больше. Словно он заполнил собой всё пространство комнаты.

– Ну, Цингус весьма сложная и противоречивая страна… – начал было Рудольф, но Гарго его перебил.

– Да ты ж мой маленький! Такая же, как остальные.

– А вы бывали где-то ещё, Гарго? – было видно, как Рудольф старается вычистить из своих интонаций всю насмешку, но безуспешно.

– Во-первых, не вы, а ты. Нехер тут разводить… Во-вторых: – Гарго выдохнул с лёгкой снисходительной улыбочкой, – не твое собачье дело, сучёныш!

Рудольф поспешил отвести глаза.

– Марта, ты бабки выдашь сегодня, или мне тут ночевать? А то, как говорится, время срать, а мы не ели.

Проклятье! Первая суббота месяца! Я и забыла! Я быстро обтерла руки о фартук и вытащила коробку из-под прилавка. Открыла, выгребла деньги и протянула Гарго. Тот внимательно пересчитал, отделил несколько купюр и сунул их обратно в коробку.

– На тряпки и булавки. Тебе, не ему, – Гарго кивнул в сторону Рудольфа. – И ещё… – он снова поднял на меня тяжёлый взгляд, – сегодня ты идёшь к исповеди.

Бездна! Только этого не хватает.

– Нет.

– Идёшь – идёшь! Как миленькая.

Я подавила в себе желание убежать. Кинуться вперёд и бежать куда глаза глядят. Хорошо бы ещё и выть, пока бегу – громко и протяжно. Пальцы машинально принялись переплетать и без того собранные в косы волосы.

– Ты слышала меня? – спокойный и простой вопрос, а кровь леденеет, будто Гарго орёт на меня.

– Марта! – мне не нужно было поднимать на него глаз, чтобы понимать, что он закатывает глаза и сжимает губы.

– … я не явлюсь к исповеди, Гарго, – наконец, ответила я.

– Тогда я отволоку тебя силой.

– Давай! – я старалась смотреть на морщинку между сведённых бровей Гарго, а не в глаза. Только бы он не понял, что я в ужасе.

Гарго хмыкнул, медленно поднялся с места, лениво обогнул прилавок. Тяжёлая рука легла на основание моей шеи, из-за чего всё внутри и вовсе слиплось и замерло, как кусок сырого теста. Мгновение – и он либо сломает мне хребет, либо и вправду потащит волоком… и это точно не будет приятной прогулкой до храма.

– Да ладно вам, – Катарина вспрыгнула с места. – Марта, ну что тебе мешает сходить сегодня?

– Да, и я бы очень хотел посмотреть… в целях культурного просвещения, – прибавил Рудольф.

 Я чувствовала, как подрагивают пальцы Гарго на моих обтянутых кожей позвонках. Собрав последнюю волю в кулак, я вывернулась и отскочила на полшага назад.

– Один раз. Сегодня.

Гарго усмехнулся уголками губ.

– Посмотрим, – еле слышно бросил он, развернулся и вышел прочь.

 Я быстрым шагом направилась в кухню, ища там убежища. Рудольф последовал за мной.

– Чего ты стоишь? У нас работы непочатый край! Взялся помогать, так давай за дело! – прикрикнула я.

 Он спокойно кивнул, расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава, обнажая острые локти.

– Приказывай, Марта. Я здесь, чтобы помочь тебе.

Гарго.

Упрямая дура! Глупая сука! Я так не злился на Марту со времён её тупой интрижки с тем алкашом-картежником. Если я сказал – к исповеди, она должна была спросить: к какому пастырю?! А не закатывать сцены. Тем более при посторонних… Вечно с ней так.

Я шёл по направлению к Елизаветинскому храму. Странное время папаша выбрал для беседы – исповедь через пару часов, а ему вздумалось со мной говорить. Не к добру. Этот старый маразматик становится всё непредсказуемее, а разгребать всё это приходится мне.

Ещё Рудольф этот – худой, скуластый, кожа белая, почти светится. Цингус ему не нравится… вот же изнеженный мудак! Я сплюнул на мокрую землю. Поднял глаза: крыши заканчивались – начиналось ватное небо. Каменные гаргульи, древние боги, шпили и завитушки – вот и весь Садр. Те, кто ноет о его серости, просто не умеют смотреть. Да и хер бы с ними. Пусть дальше ковыряют грязь своим ботинком.

Свернул за угол. Алая глыба Храма двинулась на меня, будто нос парохода. Мартины деньги оттягивали карман. Мысли снова унеслись куда-то, как подстреленные. Что за беда – который день никак не мог их собрать! И вот я опять вернулся к тому далёкому дню, когда Марта впервые переступила порог моего дома. Злая, темноглазая, недоверчивая. Сестра её помирала и вот-вот должна была дать дубу, а этой дуре вздумалось найти денег на врача. Никто ей на такое гиблое дело, ясен хрен, не давал и она заявилась к нам. Я денег дал под конский процент и, разумеется, объяснил, что будет, если она не вернёт.

На следующий день её сестра отдала концы. А уже к вечеру все деньги лежали у меня на столе – бумажка к бумажке – в том же порядке, что я выдал. Но, к беде Марты, без процентов.

Я нахмурился. Передо мной снова стояла та Марта – десятилетней давности. Сухие глаза, сжатая до судорог челюсть, взгляд исподлобья. Загнанный зверёк перед последним броском. Я всерьёз хотел сдать её в бордель, но блядские белые пятна по всей коже и белые пряди вперемешку с чёрными делали её слишком дешёвым товаром. Никто не захочет платить за пятнистую девку, хоть на лбу ей нацарапай, что это не заразно. К тому же, Марта знатно повеселила меня бесконечным перечислением того, что она может делать помимо работы в барделе. Какого-то хрена, я согласился и дал ей шанс.

Небо загустело. Непросохшие лужи покрылись пузырями от нового дождя. Я подставил лицо каплям. Температура у меня, что ли? Не хватало ещё по прошлому тосковать. Так и спиться недолго.

– Наше вам почтение, – сбоку ко мне подрулил Тень. Рядом плёлся Эхо. – Шо, идём к папаше?

– Идём, – я снова сплюнул себе под ноги. Что-то мерзко сегодня.

– Поглядим, что там за срочность. И задобрим нашего старика. – Я похлопал по карману с деньгами.

Храмовые служаки серыми крысами сновали по залу, готовя помещение к вечерней службе. Наша троица прошагала к боковой двери, оставляя грязные следы на свежем вымытом полу. Дверь открылась прежде, чем мы постучали. На пороге показался бледный худющий мальчишка. Увидев нас, он с такой силой отшатнулся вбок, что чуть не завалился на спину.

– Гарго, мальчик мой, входи! – раздался из недр комнаты голос Петера.

Мы прошли внутрь. Папаша Петер грузно развалился в кресле и смотрел на нас из вороха подушек. Рядом на беспорядочно расставленных стульях сидели остальные пастыри елизаветинского прихода – морщинистые лица, лоснящиеся лысины, выпирающие из-под ряс животы. Поодаль, у окна, вытянулась струной незнакомая мне до этого фигура – светловолосый, высокий мужчина с покорно сложенными руками. Небось, это и есть хваленый Стефан. Что ж, охереть, как интересно – и какой Бездны его уже пригласили на неформальный совет, минуя пастырские обеды? Кажись, папаша стал совсем плох и берегов не видит.

– Да благословит вас Великий! Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу, – нестройным хором поприветствовали нас пастыри.

 Я следил за Стефаном. То, с каким вдохновением он произносил эту набившую оскомину дребедень пугало.

– Садитесь, мальчики, – Петер повёл пухлой рукой в сторону пары табуреток. Мои парни уселись, а я остался стоять. Мальчики… столько лет прошло, а папаша всё никак не привыкнет, что больше мы не дети, решившие поиграть в Царя горы. Если бы мы захотели, могли бы прямо здесь порешить и Петера и всю его паству…

– Самое худшее из наших опасений оправдалось, – Петер со скорбным видом подался вперед, вывалившись из подушек. – Непричащённые стали собирать сторонников.

– Откуда известно? – я так и стоял посреди комнаты. Нравилось смотреть на Петера сверху вниз.

– Анненские поймали одного из заговорщиков, – отозвался один из пастырей.

 Твою-то мать! Анненские… конечно! Небось что-то личное… Химеры всегда любили прикрывать свои внутренние разборки церковной надобностью. А теперь и наш папаша боится отстать от папаши Филиппа. А то ребята в песочнице засмеют. Вот же бред…

– … и он рассказал, что заговор готовится уже несколько месяцев… – продолжал тем временем пастырь. Несколько месяцев! Хуесицев! Ебаные параноики. Так трясутся за свои поджопные подушки, что теперь заставят нас, что шавок, рыскать по улицам и кошмарить всех, кто не очень хочет каждый грёбаный день ходить к причастию и рассказывать, сколько раз в день и на что он подрочил.       Я пытался успокоиться. Не хватало ещё взорваться прямо тут. Покосился на Тень. Тот изобразил крайне красноречивую гримасу, означающую на нашем языке – Ситуация – херь редкостная!

– Мы тут подготовили список, – Петер похлопал ладошкой по пухлой книженции. – Фамилии тех, кто не является к причастию больше года. Разумеется, кроме вас и ваших семей, – он улыбнулся сладкой улыбочкой.

– И что прикажете с этим делать? – я взял в руки книгу и пролистал – куча фамилий, выведенных ровным, спокойным почерком. Чтоб проще было читать.

– Ну, мальчик мой! – искренне удивился Петер. – Поражён, что ты спрашиваешь! В этом списке явно есть ваши… знакомые. Те, кто не платит… или платит, но маловато. С ними всегда можно потолковать, например, о пользе причастия и о причинах их неявок…

Петер растягивал слова, как деревянную лошадку качал.

– Разговоры – не наш метод, преподобный, – я с грохотом хлопнул книгу на место.

– Но в этом случае слова будут намного лучше ударов…

Глядите-ка, кто заговорил! Стефан выглядел так, будто проглотил фонарный столб. Лицо сосредоточенное, одухотворенное. Аж бесит!

– Так сами с ними и говорите, – огрызнулся я.

– Для этого нужно, чтобы они пришли к исповеди, – снисходительно улыбнулся Стефан.

– А сами вы что? Боитесь, что если выйдите в город, подхватите какую-нибудь кишечную заразу? – хмыкнул я.

Все замолкли. Петер с нескрываемым интересом наблюдал за мной и Стефаном, а я спиной чувствовал, как напряглись мои ребята, готовые в любую секунду рвануть мне на помощь.

– Справедливо, – после недолгой паузы кивнул Стефан. – Но я открыт к предложениям. Могу ходить к этим людям с вами.

Этого ещё не хватало. Таскать его за собой балластом, ещё и следить, чтоб никто не перерезал бедолагу. Хотя, может, пускай перерезали бы… невелика потеря.

– Времени свободного у меня не много, но если у нас получится как следует всё спланировать… – продолжал он, – быть может, и сами Гаргульи обретут веру и вновь возродят традицию приходить к исповеди. Полагаю, вы устали носить внутри своих душ такой груз.

Ах ты ж сука! Вот что ты хочешь сделать! Ну, давай, попробуй… Или ты действительно считаешь, что мы перейдём по наследству от Петера, как и его пропуканные подушки?

– У Гаргулий нет времени на исповеди. Они охраняют благополучие ВСЕГО прихода, – хмыкнул я с нескрываемым презрением.

– А как же их семьи? – Стефан сделал шаг ко мне. Я молил Великого, чтобы этот бледный хрен дал мне повод!

– А их семьи охраняют благополучие Гаргулий, – продолжил я.

 Стефан улыбнулся и снова отошёл к окну, демонстрируя, что разговор окончен. Я снова взял в руки книгу с фамилиями и протянул её Тени. Проще согласиться, чем собачится впустую.

– Заберём книженцию. Посмотрим. Потолкуем. Если что найдем, сообщим.

– Вот и славно, мой мальчик… Вот и славно! – Петер снова облакотился на подушки. – А что там по деньжатам?

Я швырнул на стол деньги Марты. Обычно мы забирали свой процент сразу и выручка, что отходила пастырям, была поменьше. Но в тот раз шибко хотелось поскорее заткнуть папаше рот. Петер удовлетворенно кудахтнул и принялся пересчитывать бумажки. Я развернулся на каблуках и кивнул своим на выход.

– Гарго, – окликнул меня Стефан. Я нехотя обернулся. – Если вам всё же захочется с кем-то поговорить – мои двери всегда открыты.

Мы с Тенью многозначительно переглянулись. Эхо опасно подавился смешком. Я, не убирая с лица улыбки, вышел из комнатки.

* * *

В Красную розу мы решили не идти – засели у меня с этой проклятой книженцией. Уселись прямо на пол, без конца перелистывая страницы взад и вперёд. Из угла комнаты хрипела радиола – разгоняла нависшую тишину. Я не любил долгой тишины. Она давила на мозг, что свинцовая скоба.

– И что, нам ходить по домам, как проповедники? – наконец, подал голос Тень.

– Хер его знает… – ответил я.

– Во, смотри – Шнобель. Какова фамилия! – заржал Эхо, тыкая пальцем в строчку. – Может, к нему пойдём?

– Пойдём и приведём его Петеру? Думаешь, отвяжется? – заинтересованно заглянул в книгу Тень.

– Шнобель заговорщик? – я хмыкнул. – Да он к причастию не ходит, потому что четверо мелких детей и жена лежачая.

– А нам-то что за дело до этого? Скормим его Петеру – пущай сам и разбирается.

– Скормим? Скормим, говоришь? – я вытащил папиросу, стараясь не сорваться на крик. – Это минус пятьдесят тысяч и четыре оборванца, которые пойдут под надзор Гаргулий. Нихера оно нам не надо?!

– Значит, надо найти того, кто не платит…

– У нас все платят. Учёные, – я устало прикрыл глаза. Голова начинала гудеть. Хриплый голос из радиолы уже не успокаивал – раздражал, будто иголкой в темечко.

– Ну, тогда подождём. А там скажем, что не нашли никого…

– Анненские нашли. Катариненские найдут. А мы, значит, обосрались? – скривился я.

– Ну, может у нас приход такой… мирный, – пожал плечами Тень. – Папаше скажем, шо с хорошим пастырем и заговоров нет.

– В башке папаши в хорошем приходе этой книги вообще не должно существовать, – я с грохотом закрыл книженцию.

 Сука, как быть? Расстроим Петера – он быстрее поставит Стефана. А этот хер мутный, что вода у нужника.

Я встал, размял ноги, выключил радиолу.

– Что там, никто на наш причал не совался сегодня? – Жутко хотелось подраться.

– Не, сегодня тишина, – разочарованно отозвался Эхо.

– Может, тогда на ту сторону пойдём? С Химерами поцапаемся? – с энтузиазмом предложил Тень.

– Может, и пойдём… может, и поцапаемся, – пожал плечами я. Усталость навалилась китовьей тушей. И со всем этим дерьмом разбираться именно мне…

Я оглянулся на своих ребят. Они уже увлечённо обсуждали предстоящую вылазку к Химерам и как кто кому сломает нос и в каком порядке пересчитает рёбра. Может, и правда надо кого-то скормить папаше? Но хватит ли одной жертвы, чтобы набить это бездонное брюхо? И что, если у Стефана аппетит посерьёзнее, чем у Петера?

Глава 5. Благословение Святой Елизаветы.

Рудольф.

Марта отвечала отказом на все мои предложения. Даже с моим талантом убеждать мне пришлось сильно попотеть. Она вспыхивала, как горючая смесь, стоило мне только начать говорить и вносить предложения. Я уже терял самообладание, но держался на морально-волевых. Слишком многое было на кону.

– … и Гаргулий мы больше кормить бесплатно не будем… – в четвёртый раз повторил я.

– Мы? Ты тут пока никто, маленький! – Никогда не думал, что можно яростно мыть посуду, но женщины в Цингусе, кажется, могут удивлять. – Да и попробуй объяснить это этим прожорливым кровопийцам…

– Марта, это сэкономит денег…

– Им это и говори! – Вот, уже хоть какие-то сдвиги в правильную сторону.

– Разумеется, скажу, – я улыбнулся.

Марта устало выдохнула и вытерла руки о полотенце. Она была бы очень даже красивой, если бы не вечно злое выражение лица, уставшие глаза и яростно сжатые губы. Да уж, изнурительная работа ни одну женщину не украшает… При более внимательном взгляде на Марту я рассмотрел слабые белые пятна на и без того бледной коже: на руках, шее, лице. Белые нити волос в чёрных косах.

– Это не заразно, – поймав мой взгляд, пояснила Марта, откидывая за спину косы.

– Я знаю, – соврал я и снова улыбнулся. Кажется, нащупал правильную тактику – к Марте надо как к дикому зверьку. Осторожно, настойчиво и маленькими шажками, не то укусит и сбежит. Ну, ничего, и не таких приручали.

В комнату радостным вихрем вбежала Катарина. Девушка-праздник: яркая, светлоголовая, высокая. Она заполняла собой всё пространство. Казалось, куда ни посмотри, Катарина будет там.

– Вы готовы? – она сняла безвкуснейшую шляпку и тряхнула светлыми кудрями.

– К чему? – уныло отозвалась Марта.

– Идти на исповедь, конечно же! – Катарина вся светилась от предвкушения. Я усмехнулся. Сцена, которую я наблюдал несколько часов назад между Мартой и Гарго, поставила в тупик. Осталось много вопросов, на которые я пока никак не мог нащупать ответы. Почему Марта не ходит к исповеди? Почему Гарго так хочет, чтобы она туда ходила? Что вообще не так с этим городом?

– Грёбаная Бездна! – выругалась Марта. – А пекарню на кого оставлю?

– Я послежу, – из-за спины Катарины выглянул золотоволосый парень с кротким взглядом.

– Не хватало ещё на Гаргулью дело оставлять! – фыркнула Марта.

– Это всего на один вечер, Марта, – попытался убедить её я. – Тем более ты обещала Гарго…

– Что, Гарго?! – Марта сверкнула глазами в мою сторону, и я внутренне приготовился, что в меня сейчас полетит сковорода.

– Светлячёк справится! А мы с вами быстро – туда и обратно! Вернёшься к самому наплыву, вот увидишь! – защебетала Катарина. Марта со стоном закатила глаза. Потом решительно сорвала с себя фартук и швырнула его пареньку:

– Увижу, что разворотил пекарню – прокляну!

Светляк поёжился. Марта направилась к выходу.

– Так. Ты со мной, – скомандовала она через плечо тоном, до дрожи напоминающим тон Гарго. Я спрятал усмешку.

– Марта, а ты так и пойдёшь? Не хочешь переодеться? – Катарина вопросительно склонила голову. Марта поправила рукава белой блузки, расправляя их и застёгивая манжеты.

– Не хочу, – отрезала она.

– Ну… – Катарина разочарованно вздохнула. – Распусти волосы хотя бы!

– Нет, – Марта двинулась к выходу.

– Она так никогда не найдёт себе мужа, – расстроенно выдохнула Катарина, косясь в мою сторону. Впрочем, в её голубых глазах не было ни капли сожаления из-за якобы печалящего её факта.

 Я быстро накинул пальто и направился вслед за Мартой.

* * *

Храм святой Елизаветы возвышался над крошечными домами, как массивный корабль над мелкими лодчонками. Алый кирпич, корчащиеся на крыше гаргульи, колонны, как стволы старых дубов. Все четыре входа были открыты, и по широким мраморным ступеням неспешно двигались ряды людей, стекавшихся к исповеди. Они огибали нищих, развалившихся на грязных тряпках у подножия храма, и упирались в ворота, расходясь от высоких дверей, словно паучьи лапки.

Мы встали в одну из очередей – самую длинную и долгую.

– И почему сюда? – мрачно спросила Марта. Катарина не ответила, лишь указала куда-то за распахнутые двери. Там мелькали красные одеяния и светлая голова высокого пастыря.

– Понятно… – протянула Марта и скрестила руки на груди. Чёрное пальто её колыхалось на ветру – пуговицы не застёгнуты, а дождь уже промочил край блузки. Я огляделся. Народу было много. Все галдели, обсуждая последние новости и свежие сплетни.

– Кажется, я понимаю, почему Цингус такая бедная страна. Если проводить столько времени в очередях у храма, работать и впрямь будет некогда, – тихо заметил я.

 Марта еле заметно улыбнулась, и у меня на сердце потеплело.

Очередь двигалась сильно медленнее остальных. Уже минут через десять Марта начала терять терпение – без конца вытягивала шею, в попытках посмотреть, почему так долго, и много ли ещё прихожан перед нами. Цокала и закатывала глаза.

– Да он там каждого по новой Великому представляет, что ли? – не выдержала она, в очередной раз вытягиваясь во весь свой небольшой рост.

 Я достал припасённый свёрток с заранее захваченными из пекарни булочками и взял одну.

– Ты чего это? Кто тебе разрешил тащить мои булки?

Я помотал головой, смакуя.

– Ой, как аппетитно! Дай одну! – До этого момента молчащая Катарина выхватила из моих рук булку. – Великий, как вкусно! Ты определенно гений, раз решил взять их сюда!

Я удовлетворенно осмотрелся по сторонам. Громкий голос и нелепая шляпка Катарины привлекли зевак. Со всех сторон на нас смотрели голодные глаза жителей Садра. В толпе я приметил худенького мальчика в широкой одежке. Явно с чужого плеча. Наклонился и вручил ему булку.

– На, держи.

– Спасибо! – мальчик с благодарностью принял угощение и с аппетитом принялся поглощать Мартину стряпню. Та смотрела на меня ненавидящим взглядом.

– Что ты творишь, идиотина? – она дёрнула меня за рукав. Тем временем я раздал последнее из принесённого.

– За сегодня мы могли бы заработать пятьдесят шиллингов, – пожал плечами я.

– А больше булочек не осталось? – робко спросила одна из женщин в очереди.

– С собой нет, но вот в пекарне у Марты, что тут, за поворотом, у Горбатого моста, их ещё навалом. И они такие свежие! – Я мечтательно закатил глаза. Потом тихо прибавил так, чтобы слышала только Марта: – Шестьдесят.

– Я не буду продавать булки в два раза дороже в очереди на исповедь.

– Отлично. Потому что это буду делать я, – улыбнулся я, придерживая Марту за локоть – начались ступеньки.

 Она что-то прошипела и раздражённо откинула мою руку. Я снова огляделся. Одна из подаренных булочек делилась на нескольких детишек. Вот и славно. Всё-таки я что-то понимаю в том, как работает неразумная толпа…

Спустя ещё несколько минут бесконечного ожидания мы, наконец, поднялись на площадку перед храмовыми дверьми. Я с интересом заглянул внутрь. Наконец, мне удалось разглядеть светловолосого мужчину в алых одеяниях ближе. Перед ним на коленях стояла женщина и сбивчиво что-то рассказывала. Он тихо отвечал, то и дело кладя ладонь на её затылок. От этой картины подобострастного унижения по всему телу пробежала дрожь отвращения. Теперь ясно, почему Марта не ходит сюда – не в её характере преклонять колени каждый вечер в попытках заслужить чью-то благосклонность. Уж это я уже успел понять.

 Довольно скоро настала наша очередь, и Катарина с силой пихнула Марту в спину, давая понять, что она пойдёт первой. Марта злобно оскалилась на неё, но сделала шаг к грязной подушечке для коленей. Я с интересом смотрел, как она опускается перед мужчиной: словно плохо смазанная механическая кукла на негнущихся конечностях. С явным усилием и почти что скрипом.

– Фамилия? Имя? – спросил притаившийся за колонной мужчина в серых одеждах. Я только сейчас его заметил – он сидел на шатком стульчике и что-то помечал в большой, желтоватой книге.

– Милованович Марта, – нехотя отозвалась Марта.

– Приветствую тебя, Марта, – приветливо заговорил светловолосый пастырь. – Да благословит тебя Великий. Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу… – он говорил медленно и тихо. Я с ужасом обнаружил, что слышу каждое слово. Вот она, тайна исповеди… Марта смотрела куда-то в сторону сапог мужчины, не поднимая на него взгляда.

– В чём бы ты хотела признаться Великому?

– Да как и все… – она пожала плечами. – Прелюбодеяние, гордыня, пагубные привычки. Я много ругаюсь, преподобный. И часто сыплю проклятиями. Но думаю, что Великий и сам был охотник до крепкого словца, иначе не создал бы мир, в котором другой язык не очень-то в ходу…

Я беззвучно рассмеялся. В этой ситуации Мартой можно было лишь гордиться. Она и вправду пришла к исповеди, как и хотел Гарго, но превратила всё это мероприятие в фарс… К моему удивлению, губы пастыря растянулись в улыбке:

– Что ж, ты права. Однако Великий прощает лишь те грехи, за которые просят искренне.

Марта снова пожала плечами.

– Тогда у него сегодня немного работы. Тут и пяти человек не наберётся… с искренними раскаяниями.

Пастырь снова широко улыбнулся. У него было красивое лицо. Тонкие черты, белые зубы, ясные глаза и копна золотистых волос. Это объясняло, почему очередь к нему почти полностью состояла из женщин. И была заметно длиннее остальных.

– Я думаю, и в этом ты права, Марта. Однако некоторые могут счесть твои мысли… опасными, – он понизил голос и покосился на мужчину в сером. Тот, казалось, не обращал внимания на происходящее. Рисовал какие-то завитушки в углу страницы.

– Посмотри на меня, Марта.

Марта лишь упрямее отвела глаза в мраморный пол.

– Тому, кто честен перед Великим нечего бояться взглядов, – с улыбкой произнес мужчина, положив ладонь на затылок Марты. При его прикосновении она съёжилась, словно ожидала удара.

– Я не боюсь, – процедила сквозь зубы она и упрямо подняла голову, чуть не скинув с затылка руку преподобного.

– Великий принимает тебя, Марта. И благословляет во имя его сестры Елизаветы, – произнёс он с улыбкой.

Марта поднялась, стряхнула видимую только ей грязь с подола пальто и зашагала вниз по лестнице. Моего причастия она решила не ждать. Что ж, тем лучше.

Я до самого последнего момента сомневался в том, могу ли подойти к пастырю. Всё-таки я был рождён в другой стране, и вера, в которой пытались меня воспитывать нанятые матушкой гувернеры, сильно отличалась от местной. Но любопытство взяло верх. Я преклонил колени на подушки и опустил голову.

– Имя и фамилия!

– Рудольф Шпицен.

– Приветствую тебя, Рудольф, – услышал я уже знакомый голос. – Да благословит тебя Великий. Да будет сестра Великого Елизавета благосклонна к тебе. Да подарит она тебе спокойствие и чистую душу…

– Я… я не знаю, что говорить, преподобный. Моя вера… – я запнулся.

– Ты не отсюда?

– Да, я из Арсарии.

– И хочешь ли ты быть представленным перед Великим?

– Я не думал об этом, преподобный…

– Что ж… – в голосе пастыря звенело разочарование, – Великий принимает всех вне зависимости от вероисповедания и родной земли. Но… знаешь ли ты хоть что-то о Великом и его сестре, матери и жене?

Я покачал головой вместо ответа. Тяжёлая рука легла мне на голову.

– Если захочешь узнать о них или представиться Великому, приходи. А пока… – его голос стал мягче, – есть ли что-то, в чём ты хочешь покаяться?

– По моей вине вся моя семья вынуждена жить здесь… – я сам не понимал, как эти слова слетели с моих губ. – В лишениях и нужде…

– Все испытания, посланные нам, необходимы для крепости нашего духа.

– Но этих можно было избежать! – я поднял голову. Пастырь смотрел куда-то мимо меня, будто и правда видел за моей спиной своего Великого.

– Ты поймёшь, что ошибаешься, если примешь Великого. Ступай, – губы пастыря снова тронула улыбка.

Я поднялся.

– Великий принимает тебя, Рудольф. И благословляет во имя его сестры Елизаветы.

Я ещё раз оглянулся на преподобного. Он был выше меня – даже на цыпочках я смотрел снизу вверх. В светлых глазах мелькало что-то странное, неуловимо-загадочное. Будто говорил он вовсе не со мной, а с кем-то ещё. Но вот только с кем именно мне так и не удалось понять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.