# Правило тишины

Arin V

В мире, где сильнейшей валютой являются личные воспоминания, 17-летняя Алиса обнаруживает, что её собственная память – чужое хранилище. Чтобы вернуть прошлое, ей придётся взломать самую защищённую систему – сознание самого безэмоционального и опасного парня в школе.

## Пролог

На бирже «Мнемос» лот под названием «первая влюблённость в четырнадцать» ушёл за годовой доход её матери. Клиент – шестидесятилетний финансист, желавший «перезагрузить личную историю». Лот «панический ужас от свободного падения с высоты семи метров» продан втрое дороже. Его купила студия виртуальных экстримов, чтобы вживлять в аттракционы для богатых – безопасный способ пощекотать нервы. В отраслевом дайджесте, который мать оставила на кухонном столе, это называлось «ресайклинг травмы с максимальной маржой».

Алиса прочла отчёт под заголовком «Оптимизация эмоциональных активов». Мама, доктор Елена Валерьевна, главный нейрохирург клиники «Гиперион», не только извлекает эти лоты. Она их каталогизирует, оценивает по шкале виральности и частоты нейроимпульсов. Она – и куратор, и аукционист человеческого прошлого. Для неё память – это код. Код можно прочитать, переписать или стереть навсегда.

Алиса же была её аномалией. Единственный файл в системе, который не открывался.

Вместо воспоминаний у неё была Тишина. Не поэтическая пустота, а клинический факт. Энцефалограф при диагностике выдавал ровную белую линию на тёмном экране.

Фоновый нейрошум в пределах минимальной активности, – говорил последний консультант. Мать поправляла его без взгляда:

– Синдром эмоционального дефицита. Прогноз – стабильный.

В её словаре «стабильный» означало одно: нефункционален, неликвиден. «Пустых» на бирже не котируют. Их отправляют в архив. Или в утиль.

Иногда, прямо перед сном, Тишина шевелилась внутри. Это не было чужое воспоминание – у чужих есть форма, цвет, сюжет. Это был сбой. Вспышка на экране. Внезапный солёный привкус на языке, которого не было в ужине. Обрывок мелодии, три ноты, зацикленные, как царапина на пластинке.

Ощущение падения в спину, когда я лежу неподвижно, – думала Алиса. Мать называла это фантомными сигналами:

– Мусорные данные, – поясняла она. Нервная система, лишённая контента, генерирует собственный шум из отходов.

У Алисы был единственный артефакт, который не вписывался в логику матери – бумажный дневник за седьмой год жизни. Розовая обложка, потёртая на уголках. Внутри – крупные, неуверенные буквы, рисунки:

«Сегодня был торт с вишенками. Папа подбросил меня к потолку, а я боялась, но смеялась. Мама сказала, что я кричу слишком громко».

Алиса читала и ждала – хотя бы отголоска чувства. Ничего. Только сухой, холодный анализ: глагол подбросил – сильные руки, вишенки – красный цвет, кричу – громкость выше нормы. Информация была. Памяти – нет. Почерк узнавался, но движения руки казались чужими, как будто кто-то изнутри писал, а потом захлопнул дверь.

Школа была территорией, где Тишина Алисы становилась физической. Её не травили – её игнорировали. В мире, где валюта – эмоция, быть пустой означало социальную смерть. Она наблюдала за одноклассниками: они обменивались не словами, а вспышками переживаний – восторг от нового трека, зависть к чужой обновке, мнимая тоска по утраченной возможности. Это был их язык. Алиса его не понимала. Она лишь видела, как они потом становились вялыми, отдав часть заряда, и спешили зарядиться новой, более вирусной эмоцией.

И была другая крайность. Лев из параллельного класса. Его называли призраком, аутичным гением, чёрным хакером. Говорили, что он может взломать нейрошар взглядом. Говорили, что у него в рюкзаке портативный сервер с украденными воспоминаниями. На него смотрели с опаской, но и с тайным любопытством. Он был дикое, нераспакованное животное, чью ценность ещё не оценили.

Если я – нулевая точка, то он – чёрная дыра, которая поглощает всё и ничего не отдаёт.

До сегодняшнего утра их пути не пересекались. Но заведомо невинное существование Алисы закончилось утром, когда кто-то выгрузил в сервере школы неотфильтрованную паническую атаку. Волна страха и адреналина прошла по коридору, выворачивая наизнанку. Кто-то плакал, кто-то смеялся истерично, кто-то бился головой о стены, пытаясь выгнать чужой ужас. Алиса стояла посреди хаоса и чувствовала… ничего. Абсолютно ничего. Лёгкое давление в висках – как от далёкого грома. Тишина поглотила шум. Она была островом спокойствия в эпицентре эмоционального цунами. И её заметили.

Теперь ей назначили «социальную реабилитацию». Три часа в неделю помогать Льву в цифровом школьном архиве. Мать одобрила:

– Контакт с систематичным интеллектом может структурировать твой фон.

Она не знала, что в школьных мифах Лев не систематизатор. Он – архивариус. Тот, кто сохраняет то, что система пометила как мусорные данные.

Алиса стояла на пороге лаборатории. Дверь перед ней – матовая, без таблички. За ней – либо ответ, либо окончательная тишина. Её первое воспоминание, если оно когда-то существовало, давно стёрто и, возможно, продано на аукционе «Мнемоса» под видом чужой невинной радости.

Но Алиса понимала одно: Тишина – это не отсутствие звука. Это – звук, заглушённый. Её голова – не пустое хранилище. Это библиотека, все полки которой заперты, свет выключен, окна закрашены чёрной краской. Она слышала шелест страниц сквозь стеллажи, чувствовала запах старой бумаги, тяжесть тысяч непрочитанных книг на плечах.

Меня зовут Алиса. И я пришла, чтобы включить свет.


## Глава 1. Эхо эха.

Седьмой урок пах озоном и надеждой. Резкий запах работающих проекторов смешивался со сладковатым ароматом нейрогеля – его наносили на виски для «лучшей проводимости». Урок назывался «Социальная этика и управление эмоциональным капиталом», но, по сути, был еженедельным аукционом человеческих душ. Актуальным только для тех, у кого душа ещё была.

Лидия Михайловна парила у кафедры на подушке энтузиазма. В стерильных сенсорных перчатках она держала нейрошар – жемчужину размером с фалангу пальца. Изнутри его пронизывал холодный золотистый свет, пульсирующий в такт невидимому ритму.

– Коллеги, – её голос звенел, как стекло о стекло. – Лот номер семь-десят три – альфа. Воспоминание о восхождении на Эльбрус. Восемнадцать минут субъективного времени.

По классу прошёл шёпот. Сумма – две тысячи семьсот кредитов – повисла в воздухе, как запах дорогого парфюма. Цена эмоции. Цена чужой гордости.

– Чистота сигнала – 94%. Виральность – 9,8, – продолжала она. – Кто желает имплантацию на одну минуту?

Лес рук. Глаза, отражающие только мерцание шара. Алиса опустила взгляд. На парте, рядом с портом нейрошара, тянулась царапина – глубокая, неровная. Она провела по ней пальцем.

Это настоящее.

У Алисы не было воспоминаний с виральностью выше трёх. Если они вообще были. Её нейроснимки всегда выглядели одинаково: ровная линия, минимальные колебания. В отчётах краснело: «Фоновая апатия. Рекомендована социальная интеграция».

Кальебир – радость в леденцах. Мать покупала их ящиками. Алиса смывала их в унитаз. Вкус металла и предательства.

Звонок прозвенел резко, почти болезненно. Алиса собрала вещи привычным ритуалом и влилась в поток учеников, стараясь стать фоном.

Не получилось.

– Алиса, подожди.

Глеб. Капитан команды по нейронетболу. Его прикосновение к плечу было идеально выверенным – тёплым, но пустым.

– Тебе дали Левиафана, – доверительно сообщил он. – Серьёзно, держись от него подальше.

Алиса смотрела на его лицо, на задержку зрачков, на отработанную полуулыбку. Протокол заботы. Без чувства.

– Поняла, – сказала она.

Он ушёл. Осталась шероховатость ремня рюкзака под пальцами.

Дорога домой была маршрутом. Шаги, остановки, реклама состояний: ностальгия, экстаз, умиротворение. Лица людей – расслабленные, пустые.

Дом в секторе «Гиперион» был стерилен, как клиника. Внутри пахло антисептиком и тишиной.

Мать уже работала. Перед ней парила нейрокарта чужого мозга.

– Нейроснимок, – сказала она, не поднимая головы.

Данные ушли на экран.

– Фоновый шум, Алиса. Не эмоция. Мусор, – произнесла мать спокойно. – Работа со Львом – терапия.

Всё, что не продаётся, – мусор.

В своей комнате Алиса достала дневник. Бумага была тёплой. Реальной.

«Мне семь лет. Сегодня День Рождения!!!»

Она читала и ловила себя на том, что задерживает дыхание. Тело знало что-то, чего не знала голова.

Кабинет интеграции находился в старом крыле. Пыль, металл, старая изоляция. Лев Коробов сидел за столом среди проводов и устройств.

Он был острым – черты, жесты, взгляд. Серые глаза скользнули по ней, как сканер.

На столе лежал чёрный куб.

Тишина здесь была другой. Живой.

Алиса протянула руку.

– Не трогай!

Поздно. Куб ожил. Луч света. Комната. Торт в виде замка. Семь свечей.

Я. Маленькая. Смеющаяся.

Смех ударил в Алису, как ток. Сердце исчезло, потом вернулось болью.

– Отключи! – голос Льва дрогнул.

Свет погас. Остался запах воска.

– Что это было? – прошептала она.

Лев смотрел на неё иначе.

– Это было твоё воспоминание. Седьмой день рождения. И… его не должно было у тебя быть.

Белый шум внутри неё взревел. Тишина кончилась. И началось что-то другое.