Пауль Влад
Другая война

Глава 1.Лес

Конец декабря 1939 года, Северная Карелия, у границы, которую никто не успел нанести на карты.

Лес был не просто лесом. Он был глыбой молчания, вмурованной в промерзшее небо. Сосны стояли черными, зазубренными швахами на бледной, воспаленной коже горизонта, их ветви, отягощенные снегом, напоминали скрюченные пальцы, застывшие в последнем, отчаянном хватательном движении. Воздух был сух, колок и резал легкие, как лезвие некованого железа. Тишина – не отсутствие звука, а некая плотная субстанция, в которой редкий треск ветки отдавался пушечным выстрелом, а собственное дыхание гудело в ушах, как шум далекого водопада.

По этой застывшей пустоте, цепляясь за ветки и спотыкаясь о валуны, скрытые под снежными саванами, пробирался отряд лейтенанта Гордеева. Из сорока двух человек в живых осталось тринадцать. Не от финских пуль и шрапнели, а от этой самой земли, от этого леса. От мороза, что впивался в кости и делал их хрупким стеклом. От невидимых ловушек под снегом. От истощения и тихого, ползучего безумия, что шепталось на ухо в долгие полярные ночи.

Лейтенант Гордеев, с лицом, загрубевшим от ветра и ответственности, шел первым. Его пальцы в худых перчатках бессознательно сжимали и разжимали приклад автомата. За ним, шаркая обледеневшими валенками, брел старшина Крутов – крепкий, как сибирский кедр, уралец с бесцветными, пронзительными глазами, в которых читалась не привычка к смерти, а привычка к выживанию. Дальше – остальные, по большей части: молодые, испуганные, поседевшие за три недели этой зимней войны.

Среди них был Алексей Прокошин, двадцатилетний, худощавый, с тихим, задумчивым лицом, не свойственным солдату. Он редко говорил, но его глаза, темные и слишком глубокие, постоянно что-то искали на стволах деревьев, на узорах инея, на поверхности валунов – словно читал невидимый текст, начертанный на самом лесе. Родом он был из глухой вологодской деревни, затерянной среди болот и вековых лесов – из тех мест, где древность жила не в учебниках, а в шепоте старух у печки и в оберегах, вбитых в косяк двери. В его нагрудном кармане лежала не листовка и не фотография, а потрёпанная полевая тетрадь ссыльного старика – этнографа – странное наследство, которое теперь, в этом аду, начинало казаться единственной картой к спасению.

Рядом с Прокошиным ковылял Ваня, юный ординарец, чья винтовка казалась ему самому тяжелее, чем он мог вынести.

– Надо вставать на ночевку, товарищ лейтенант, – голос Крутова был хриплым, как скрип снега под полозьями. – Люди валятся с ног.

Гордеев молча кивнул, осматривая редкую поляну между двух особенно мрачных валунов, похожих на черепа доисторических чудовищ. Место казалось нехорошим – это чувствовалось кожей. Воздух здесь казался еще гуще, еще враждебнее.

– Здесь. Быстро, без костра. Сухой паек. Часовых по два, смена каждый час.

Солдаты сбились в кучу под нависающей каменной глыбой, пытаясь найти укрытие от вечного, тоскливого ветра. Алексей сел чуть в стороне, прислонившись к камню. Пока другие вскрывали консервы, он достал потрёпанный, зачитанный блокнот в кожаном переплёте – тот самый, завещанный стариком, и при тусклом свете сумерек начал что-то в него заносить обгрызенным карандашом.

– Что это у тебя, Прокошин? Дневник пионерский? – съязвил кто-то из солдат.

Алексей не ответил, лишь прикрыл блокнот ладонью. Но Крутов, сидевший рядом, успел мельком увидеть – это были не буквы, а странные зарисовки: узоры, похожие на те, что иногда виднелись на старых деревенских наличниках, схемы из пересекающихся линий.

Ночь наступила мгновенно, поглотив остатки света. Темнота в карельском лесу зимой была физической тяжестью, черной шерстяной материей, давившей на веки. Часовые – Петров и Семенов – замерли у края поляны, лишь смутные силуэты, чуть темнее общего мрака.

Первый крик пришел из леса. Не человеческий – протяжный, визгливый, похожий на скрежет льда по стеклу. Все вздрогнули в темноте, схватившись за оружие.

– Что это?! – прошептал голос Вани где-то рядом.

– Рысь, наверное, – неуверенно сказал чей-то невидимый рот.

– Не рысь, – пробормотал Алексей из черноты под валуном. – Пахнет… болотной ржавчиной. И полынью. Так не должно пахнуть зимой.

Крики повторились, уже ближе. Вспышка выстрела, у кого-то не выдержали нервы, на миг осветила застывшие в ужасе лица. Затем снова тьма.

– Петров! Семенов! Отозваться! – скомандовал Гордеев, его голос был единственным ориентиром.

Тишина.

– Семенов! Петров! Черт вас возьми, отзовитесь!

Из мрака между деревьями выкатилось и упало на снег черное пятно – Семенов. Хриплые всхлипы, звук биения тела о снег.

– Лица… у них нет лиц… только дерево… и глаза… светятся… – лепетал он.

Кто-то чиркнул ракетой. Ослепительная белая вспышка превратила ночь в день. В её свете они увидели Семенова, дергающегося в конвульсиях, и Гордеева, склонившегося над ним. И еще что-то – на границе леса – высокие, неверные тени, отбрасываемые не на снег, а как бы внутрь самих деревьев. Ракета погасла, оставив после себя лишь ядовито-зеленые пятна в глазах и еще более непроглядную тьму.

Тучи на минуту разорвались, и проступил тусклый, больной свет ущербной луны. Он не освещал, а лишь делал тьму рельефной, придавая снегу мертвенный, фосфоресцирующий отсвет. В этом призрачном сиянии они и увидели Петрова.

Глава 2. Они

Он был бледным пятном, плывущим по снегу. Походка неестественно плавная, скользящая. В лунном свете его лицо казалось гладким и белым, как гипсовая маска. Он прошел мимо сгрудивших солдат, не поворотив головы, и стало видно – его открытые глаза были заполнены чем-то плотным и черным, что не отражало лунный блик.

И тогда из леса показались. Другие.

Они отделились от самих теней под деревьями. В свете Луны они казались сгустками еще более глубокой темноты. Только их глаза и знаки на теле светились – не отраженным светом, а собственным, холодным гнилушечным сиянием.

Алексей ахнул, и его рука инстинктивно схватилась за нагрудный ладан-лемех.

– Ноукки… – вырвалось у него сдавленным шепотом, полным не столько страха, сколько ужасного узнавания. – Духи дерева… лесные призраки… Так он, старик, описывал и зарисовывал…

– Кто? Какие «ноуки»? – прошипел рядом Крутов, не отрываясь от прицела.

– В блокноте! – Алексей говорил быстро, спотыкаясь, глотая слова. – Учёный один… этнограф. Он писал: «Ноукки – дух-хозяин конкретного места: дерева, пня, болотной трясины. В обычном виде – нейтрален, даже пуглив. Но если его призвать, осквернить место или направить злой волей – становится орудием». Это они… только испорченные. Не свои. Ими кто-то командует!

– И кто командует? – рявкнул Крутов, всё ещё целясь в приближающиеся тени.

– Тот, кто носит рога! – выкрикнул Алексей. – В блокноте… там схема была. Три круга. Мир людей, мир духов-помощников и – Танойнен, подземный мир. Его хозяин – Хийси. Не бог, а… сила. Дух дикой природы, но не добрый, как наш леший. Злой, древний, жаждущий жертв. Его объяснение, выкрикнутое в темноте, было похоже на отчаянную попытку понять кошмар через чужие, но четкие записи. И это делало тварей еще страшнее – они были не просто неведомым ужасом, а классифицированной угрозой из чьей-то научной тетради, частью чужой, чудовищно логичной системы.

За ними, казалось, не касаясь снега, плыла фигура в плаще цвета ночного неба. Её почти не было видно, лишь угадывался силуэт, нарушающий узор теней, и сияющая в воздухе корона из рогов, будто вырезанная из лунного диска.

– Tulitte maahan, joka ei teitä kaipaa. Jätätte verenne lumeen, lihanne mullille. Te olette uhrini Talvenjumalalle. – Голос был похож на скрип льда, но странно отчетливый в морозной тишине.

Слова, чужеродные и гортанные, повисли в воздухе. И тогда Яков Сухов, самый старший по возрасту из бойцов, «Степаныч», как звали его товарищи, медленно опустил винтовку. Его лицо, обветренное и жесткое, исказилось не то ужасом, не то озарением.

– «Пришли на землю, что вас не ждала…» – пробормотал он. – «Оставите кровь на снегу, плоть земле… Жертвы… Зимнему богу…»

Все, включая Крутова, уставились на него. Степаныч был родом из-под Ленинграда, со старой финно-ингерманландской границы.

– Степаныч? Ты… ты понимаешь? – хрипло спросил Крутов.

– Баловался в детстве… соседские пацаны финны были… язык учили… – старый солдат кивнул, не отрывая глаз от темной фигуры. – Это как в старинных песнях. Как у них в сказках страшных…

Алексей, вглядываясь в фигуру, не просто смотрел – он сопоставлял.

– Тайта…– вырвалось у него почти беззвучно.

– Что? Что «тайна»? – резко обернулся к нему Крутов.

– Не «тайна»! – сквозь зуба выдавил Алексей. – Тайта. Так у них зовут колдуна-шамана. Рога на нём – знак договора. Он не просто колдует. Он приносит жертвы Хийси. А конец декабря… – Алексей судорожно глотнул воздух, – это их время. Грань тонка. И мы, чужаки с оружием, мы и есть самая желанная жертва!

Вспышка, Гордеев выстрелил из нагана. Оранжевый язык пламени на долю секунды высветил личину колдуна, синий плащ. Пуля ударила в центр личины и… застряла там. Из отверстия медленно поползла жидкая тень.

Тайта шевельнул пальцами.

Петров, стоящий в центре поляны, вздернул голову. Из его рта, ушей, глазниц хлынул поток черного инея, приняв форму щупальцевидных жгутов. Они рванулись к людям. Один жгут обвил шею молодого бойца Каширина. Тот не успел даже вскрикнуть. Его лицо побелело, покрылось узором морозных цветов, и он рухнул, разбившись на сотни ледяных осколков.

Начался ад. Стрельба была беспорядочна. Пули проходили сквозь ноукки. Штыки ломались. А черные жгуты косили людей. От прикосновения живая плоть мгновенно кристаллизовалась и рассыпалась с тихим, ужасающим звоном.