# Наша погибель

Эбигейл Дин

ЭТО ИСТОРИЯ О СТРАХЕ.

Маньяк внушал ужас всему Южному Лондону, проникая в дома к семейным парам. Спокойный сон стал роскошью. От каждой тени у двери, от каждой скрипнувшей половицы ладони покрывались липким потом: а вдруг сегодня наш черед? И однажды пришел черед Изабель и Эдварда. Обоим повезло: они остались живы. Но то, что связывало их, умерло.

ЭТО ИСТОРИЯ О МОЛЧАНИИ.

Ту ночь они почти не обсуждают, но оба знают: тогда их брак дал трещину. Стыд, вина, невысказанные обиды и недомолвки превратили трещину в зияющую пропасть. Но вот преступник пойман, близится суд. Решатся ли Изабель и Эдвард открыто говорить о нападении перед столькими людьми, а главное – друг перед другом?.

ЭТО ИСТОРИЯ О ЛЮБВИ.

Готовясь выступить в суде, Изабель составляет подробные показания. И постепенно сквозь повествование, проникнутое ужасом и болью, проступает совсем другая история – история неидеальной, но подлинной любви, история жизни, полной ошибок, но стоящей каждого дня…

Впервые на русском!

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

> Ричарду, с любовью

Abigail Dean

THE DEATH OF US


Copyright © Abigail Dean, 2025


© С. Б. Удалин, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

## Часть первая

### Изабель

Итак, позволь мне еще раз поведать о том вечере, когда ты зашел в наш дом. Ты, конечно, не знаешь, но одно время я постоянно об этом рассказывала. Кажется, ничем другим больше и не занималась. Рассказывала полицейским, когда еще надеялась, что они тебя найдут. Рассказывала журналистам. Психологам, психотерапевтам и психиатрам. Рассказывала друзьям и родителям и даже – о ужас! – одной женщине в туалете на вечеринке. И люди, конечно же, хотели это услышать. В том, как все они слушали, как округляли глаза и наклоняли голову, чувствовалась какая-то жадность, хотя я тогда была добрее, терпимее и честно старалась их развлечь. С годами я сделалась менее общительной, ты вскоре и сам это заметишь, и в конце концов совсем прекратила свои откровения.

А ты… Должно быть, ты никогда никому об этом не рассказывал. Но наверное, был близок к этому? Случалось ли с тобой такое, что ты сидишь за дубовым кухонным столом, отделанным бежевой керамической плиткой, а твоя жена стоит у плиты и слова сами рвутся у тебя с языка? Я видела твою кухню, весь мир ее видел. Она ужасно безвкусная, и хочешь верь, хочешь нет, но мне было приятно это узнать. А потом ты кладешь руки на эти манерные салфетки с нарисованными на них лесными животными и проглатываешь слова исповеди?

В полиции мне сказали только, что ты признал свою вину, и больше ничего. Они считают меня хрупким созданием и сами решают, что мне нужно сообщить. Полицейским и в голову не придет, что я не прочь бы поговорить с тобой. А жаль. Мне бы хотелось услышать, что́ ты помнишь. Хотелось бы узнать, совпадают ли наши воспоминания. Кто может определить спустя столько лет, чьи воспоминания верны? Мне представляется, что это произошло в начале лета. День увеличился, отгоняя темноту. В тот год мы с Эдвардом много работали. А по пятницам сбрасывали накопившееся за неделю напряжение, болтали за бокалом холодного вина, закусывая чипсами. Эдвард готовил ужин. В последние недели случались разные неприятности, выбившие меня из колеи. Ты действовал ловко и оставил нам несколько подсказок, от которых Эдвард отмахнулся, а я подумала о них только по пути в туалет посреди ночи.

Но тогда, в пятницу вечером, я ни о чем даже не подозревала.

Мы стояли в кухне, расслабленные и благодушные в преддверии выходных, и обсуждали стажерку из фирмы Эдварда, которая, похоже, обессмертила свое имя тем, что расплакалась прямо у него в кабинете. Эту девушку звали Элли, и я до сих пор иногда вспоминаю о ней. Удачи тебе, Элли! Интересно, как сложилась твоя жизнь? Надеюсь, ты научилась плакать в туалетной кабинке или дома в спальне, как и все мы. Эдвард еще сказал тогда в обычной своей манере, что собирается ей помочь. В понедельник утром он поговорит с партнерами и объяснит, что бедняжка места себе не находит. Эдвард – великий посредник. Сейчас он выступает посредником в настоящих спорах, по делам, где задействованы тысячи документов и крутятся сотни миллионов долларов. Но тебе это, конечно, известно. Представляю, как ты следил за нами все эти годы. И как тебе нравилось знать, что мы делаем.

Наверняка ты интересовался всеми нашими успехами, моими и Эдварда. Не думаю, что нас трудно было отыскать.

Вообще-то, Эдвард редко делился со мной в подробностях всем, что происходило у него на работе (если только я сама не настаивала), и помню, как в тот вечер меня обрадовало, что он принимает историю с Элли так близко к сердцу. Эдвард вообще не склонен к излишней откровенности, и в тот момент я чувствовала себя так, словно бы оказалась на вечеринке, куда пускают только избранных. Должно быть, ты видел мое счастливое лицо в окне кухни, словно бы на теплой, уютной картине, обрамленной сумерками.

* * *

Я узнала, что тебя арестовали, на следующий день после того, как мне исполнилось пятьдесят пять. Я провела тот вечер в одиночестве на террасе своего любимого ресторана, предусмотрительно забронировав столик еще несколько месяцев назад. Официантка знала, как меня зовут и какие блюда я предпочитаю, но, когда она поинтересовалась, не пришла ли я сюда по какому-то особому случаю, я только пожала плечами. Так, ничего особенного. И это была правда: пятьдесят пять лет – не повод для праздника.

Мой телефон зазвонил в восемь утра. Я еще лежала в постели. Думала о всяких сентиментальных глупостях: как хорошо было бы услышать возню на кухне, ленивые с похмелья шаги и обещание принести кофе в постель. Я, вполне ожидаемо, решила, что это звонит Эдвард, чтобы извиниться за то, что не поздравил меня вчера. Но это был Джордж, мрачный, как всегда. Давным-давно Эдвард прозвал его Джорджем Смайли[1]: на нашей памяти он еще ни разу не улыбался.

Джордж сказал, что ждет меня в полицейском участке Кембриджа.

Нет, я не сделала ничего противозаконного. Машина за мной уже выехала.

Полицейский участок Кембриджа напоминал тюрьму, построенную ребенком, с оградой из проволочной сетки и бетонными плитами: здание, из которого никто и никогда не должен был выйти. Меня встретила женщина по имени Клэр. Она приветливо улыбнулась, предложила чаю и проговорила:

– С прошедшим днем рождения! Он ведь был у вас вчера, если не ошибаюсь?

Браво, Клэр! Не поленилась прочитать дело. Она провела меня мимо столов в комнату с мягкой мебелью и коробками бумажных салфеток. Окно было открыто, и жалюзи дребезжали на ветру.

– Ну что ж, приступим, – объявила Клэр, усаживаясь на диван. – У меня для вас важные новости.

Мне часто доводилось бывать в таких помещениях, и я уже догадалась, в чем дело.

– Мы уверены, что опознали человека, известного как Насильник из Южного Лондона, – сообщила Клэр, наклонившись вперед со сложенными на коленях руками. – Он арестован.

Должна признаться, что давно уже представляла себе, как это произойдет. Частенько тешила себя этим, если честно. Но в реальности все вышло совсем иначе. Начнем с того, что я воображала, будто сделаю это сама. Однажды повстречаю тебя на улице и сразу пойму, кто ты такой. На мне будет подходящая для погони одежда. Я загоню тебя в угол. Ты умоляюще посмотришь на меня. Я встану возле твоей постели и свяжу тебя, как ягненка. У тебя будет потрепанный и жалкий вид. Ты запросишь о пощаде. Я неторопливо раскрою ящик с инструментами и разложу их на матрасе рядом с твоей головой.

Потом я узнала, как все случилось на самом деле. Ты сидел за столом вместе с детьми, а их дети, твои внуки, играли вокруг. В духовке запекалась баранья нога к воскресному обеду. Тебя взяли раньше, чем она поспела. Я смаковала каждую деталь. Интересно, твоя семья протестовала? Может быть, родные заламывали руки и уверяли, что произошла ошибка? Взывали к здравому смыслу, снисхождению… человечности? Протягивали полицейским твои лекарства?

– Могу лишь представить, какое это потрясение для вас, – продолжила Клэр. – И возможно, вы хотите задать мне какие-то вопросы. Позвольте заверить вас, Изабель, что мы стоим на страже ваших интересов. И сделаем все возможное, чтобы на эти вопросы ответить.

Я посмотрела в окно. Там виднелась другая стена здания полицейского участка: ряды окон, в которых отражался тот блок, в котором находились сейчас мы сами. По правде сказать, я придумала не так уж много вопросов. Только почувствовала, что очень, очень устала.

– Вы можете назвать мне его имя? – спросила я.

– Найджел Вуд, – ответила она. – Семьдесят лет. Бывший полицейский, живет в Дорсете.

– Найджел?

Клэр кивнула, и я не смогла сдержать смех. На мгновение ей, видимо, показалось, что я плачу. Она пододвинула мне коробку с салфетками, но я замахала рукой.

– Извините, – сказала я. – Мне просто… – (Клэр что-то записала. Могу только догадываться, что именно.) – Прошу прощения. Не знаю, с чего это я вдруг рассмеялась.

– Все в порядке. Люди по-разному реагируют.

– Как его поймали?

– Вы сами знаете, что у нас было лишь весьма незначительное количество ДНК преступника, – напомнила Клэр.

Незначительное количество ДНК преступника? Ну это она, положим, здорово поскромничала! Мне было прекрасно известно, что работали полицейские вовсе не так тщательно, как они всех уверяли. На нашем ковре остались твои лобковые волосы без волосяных сумок. Ты оставил свою сперму во влагалище у миссис Боско и частички кожи под ногтями у Этты.

– Весьма незначительное, – повторила Клэр. – И от образцов ДНК не было пользы до тех пор, пока мы не получили совпадения. Как вам известно, мы очень долго не могли их получить.

Эту речь она явно уже затвердила назубок. Я представила себе десятки таких вот Клэр по всей стране, сидевших перед людьми, которых ты избрал своими жертвами. По крайней мере, мне не пришлось выслушивать это от Джорджа, который способен был испортить даже такое событие – окончание длившейся четверть века охоты на человека.

– Как вам известно, мы поделились уликами с правоохранительными органами США. Это произошло после нападения на старшего инспектора Этту Элиогу. Наши американские коллеги включили образцы ДНК в расширенную базу, и вот недавно наконец-то, впервые за столько лет, обнаружилось совпадение с преступником. Вернее, не с самим преступником, а с его близким родственником. Этот человек, надо отдать ему должное, проявил удивительную готовность к сотрудничеству. И через шесть месяцев нам удалось сузить круг его кровных родственников до одного подозреваемого.

– Вот это да! – восхитилась я, хотя из всего объяснения запомнила лишь одно слово. – И кто же этот родственник?

– В данный момент я не могу раскрыть его имя.

– Но семья-то у него есть?

– Да, – тихо ответила Клэр. – У него есть семья.

Позже я выяснила, что это твой племянник. Он уехал из Бекслихита в Силиконовую долину и даже не оглянулся. На сорокалетие жена подарила ему сертификат на составление генетического паспорта. Сертификат действовал год, но за восемь месяцев он так и не удосужился прислать образец слюны. А потом, по причинам, которые мы вряд ли когда-нибудь узнаем, все-таки сделал это. После того как стало известно о твоем аресте, Найджел, этот племянник дал серию интервью и, на мой взгляд, выглядел на удивление самовлюбленным и торжествующим, учитывая его роль в этом деле. Порой я улыбаюсь, представляя, как тщательно ты соблюдал осторожность, однако по иронии судьбы из всех возможных вариантов выпал именно этот: тебя поймали благодаря маленькому лицемерному говнюку, когда-то сидевшему за твоим столом.

* * *

Возвратившись домой, я опустилась в кресло и смотрела в сад, время от времени совершая маленькое паломничество за вином и тостами. Просидела так до вечера. Наверное, думала о тебе. Гулливер устроился в кресле напротив, толстый и довольный.

– Нам пора спать, – наконец объявила я.

Полежала немного в темноте, прислушиваясь, как кот укладывается рядом со мной. Гадала о том, где тебя держат, Найджел. А через два часа потянулась к телефону и позвонила Эдварду.

– Алло, – ответил он сонным голосом.

Эдвард тщательно соблюдает режим сна. У него есть будильник, имитирующий восход и закат солнца; терпеть не могу этот будильник. Телефон напоминает Эдварду, что нужно ложиться спать в строго определенное время, как будто он сам не в состоянии это запомнить. Мой телефонный номер – один из трех, которые Эдвард не блокирует на ночь, хотя подозреваю, что он уже подумывал об этом, и не единожды.

– Привет, – сказала я.

– Значит, тебе уже сообщили.

– Да, сегодня. Ты можешь говорить?

– Только недолго.

Я слышала, как он приподнялся в кровати, сдвинул подушки и одеяло. Слышала Эми: слов не разобрала, уловила лишь беспокойство в ее голосе.

– Это всего лишь Изабель, – проговорил Эдвард в сторону от трубки.

«Ну конечно, какие пустяки, – подумала я. – Всего лишь Изабель».

– Его зовут Найджел, – продолжила я, почесав Гулливера за ухом.

– Мне так и сказали.

– Такого я не ожидала. Разве тебе не смешно? Найджел!

– А ты чего ожидала? Что он окажется Адольфом?

– Не знаю. Но больно уж заурядное имя.

– Уже поздно, Изабель.

– Что ты почувствовал?

– Когда?

– Когда услышал, что его зовут Найджел, разумеется.

– О господи! Не знаю. А что тут можно подумать?

– Я спросила, что ты почувствовал, а не подумал.

Эдвард не ответил.

– Что они тебе сообщили? – осведомилась я.

– Совсем немного. Его имя. И то, что он был полицейским.

– Мне рассказали, что у него была семья.

Мне было немного жаль, что Эдвард сейчас не со мной, но в то же время я была рада, что одна, потому что глаза мои наполнились слезами. Мы помолчали.

– Долго же они тянули с этим, правда? – сказала я наконец.

– Знаешь, мы, вообще-то, уже спали, когда ты позвонила, – ответил Эдвард.

– Жаль, что Этты нет с нами. Я скучаю по ней.

Наверное, это было нечестно – удерживать его у телефона с помощью Этты, но я уверена, что она бы меня простила. Скорее, даже поддержала бы мою тактику.

– Я тоже по ней скучаю.

– Может быть, она уже знает. Как раз открывает шампанское в тот момент, когда мы говорим.

– Ага.

– Ты мог бы быть со мной и полюбезнее, в конце-то концов. Хотя бы этой ночью.

– Прости, я очень устал.

– Но пожалуйста, не клади трубку. Еще немного поговорим…

– С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо.

– У меня утром важная встреча. Я не могу говорить с тобой долго.

– Тогда как-нибудь потом. Хорошо бы увидеться в ближайшее время.

– Да, обязательно. А еще я хотел поздравить тебя с прошедшим днем рождения. Извини, что вчера не позвонил: я был в полете.

– Куда ты летал?

– В Катар.

– И как выглядел твой отель?

– Весь в золоте. Роскошный и уродливый. Мне пора спать, Изабель. Но я буду рад пообщаться с тобой в ближайшее время.

– Мне позвонить твоему секретарю?

– Если хочешь. Или пришли мне сообщение.

– Ну что ж, может быть, и пришлю.

– С тобой все в порядке? – снова спросил он.

– Да, все хорошо.

* * *

Джордж пришел в мой кембриджский дом через несколько месяцев после того, как тебе предъявили обвинение. Интересно, говорил ли Джордж с тобой, Найджел, и если да, то не показался ли он скучным и тебе тоже? Джордж печально прошел по садовой дорожке с портфелем в руке и негромко, но настойчиво постучал в дверь. Я не стала чинить звонок, когда тот сломался. И многое могу сказать о человеке по тому, как он стучится.

– У вас очень красивый дом, – остановившись в прихожей, произнес Джордж таким тоном, будто я должна за это извиниться.

Я провела его по деревянной лестнице наверх, в кухню. Задняя стена дома была застеклена, и за стеклом виднелись лужайка и высокая ива, которая летом скребет ветвями по окнам. Когда Этта впервые попала в этот дом и увидела стеклянную стену, то посмотрела на меня, вопросительно приподняв брови, а я объяснила, что мои архитектурные вкусы пошли наперекор психологическим травмам и одержали победу. Я стояла в кухне перед греющимся чайником, слушала разглагольствования Джорджа и ужасно, просто катастрофически тосковала по Этте.

– Как вам известно, день вынесения приговора быстро приближается, – сказал Джордж.

Он приближался с той же скоростью, что и все остальное, после того как тебя поймали: поначалу медленно, а затем почти вплотную подобравшись и ко мне, прежде чем я успела это осознать. Поэтому я и начала пропускать разные события, премьеры и ужины. Меня застигли врасплох. В такие дни я часами стояла в спальне, разглядывала одежду на вешалках и не могла выбрать подходящую к случаю. А еще у меня вошло в привычку выпивать слишком рано, в середине дня, и к вечеру я уже довольствовалась тем, что сижу одна за столом и мне не нужно ни с кем разговаривать. Я ощутила возвращение прежней слабости, приносящих беспокойство недугов, от которых, как мне хотелось думать, уже давно избавилась. Пришлось даже пропустить премьеру «Бренных деяний», что, по словам моего агента, только добавило мне загадочности. Я сидела на диване, ела приготовленную в микроволновке лазанью и смотрела документальный фильм о пингвинах.

– Мы хотели бы, чтобы вы подготовили заявление потерпевшей стороны, – продолжил Джордж.

– Заявление об агрессивных действиях?

– Это американская терминология, – произнес он с нажимом и взглянул на меня неодобрительно.

– А разве в деле и без того недостаточно материалов? – спросила я.

Он посмотрел на меня так, будто пытался просверлить взглядом.

– Для вас это возможность описать урон, нанесенный в ходе преступления.

Я хмыкнула в ответ:

– Постараюсь изложить покороче.

– Вы можете написать все, что пожелаете. Есть разные варианты. Можно сделать упор на физическое или эмоциональное воздействие, например. Или на финансовый ущерб. Пострадавшие выбирают различные подходы. Все зависит исключительно от вас.

Я налила ему чай в самую уродливую чашку, какую только нашла, – фарфоровую, с цветочной росписью и доводящей до бешенства неудобной миниатюрной ручкой.

С чаем всегда такая беда: сначала его нужно заварить, затем налить в чашки, а потом еще и дождаться, когда гости его выпьют. Джордж с довольным видом сидел за моим кухонным столом. А я стояла и смотрела на него.

– Да, вот еще что. – Он открыл портфель, достал три прозрачных пластиковых пакета и без лишних церемоний разложил их передо мной. – Думаю, это ваши вещи.

Мне не хотелось открывать пакеты у него на глазах, но я и так прекрасно видела, что там находится. В первом лежало кольцо в стиле ар-деко, так заботливо выбранное Эдвардом много лет назад: с сапфиром и бриллиантовой инкрустацией. Во втором – большие наушники. В третьем – плюшевый медвежонок в темно-синем свитере. Должно быть, ты бережно хранил свои трофеи, Найджел. Все вещи были в таком же хорошем состоянии, как и в последний раз, когда я их видела. Мне не терпелось достать медвежонка из пластика, но я сознавала, что Джордж внимательно за мной наблюдает и ждет от меня именно этого. А потому оставила все лежать на своих местах.

– Вы и Эдварда тоже попросите составить заявление? – поинтересовалась я.

– Ну да, как и всех остальных потерпевших. Такова стандартная процедура.

– Вот и прекрасно. Он любит рассказывать о своих чувствах.

* * *

Итак, заявление потерпевшей стороны. По правде говоря, я предпочитаю формулировку «заявление об агрессивных действиях». Когда Джордж ушел, я села в кабинете, посадила на стол плюшевого медвежонка и раскрыла свой любимый Оксфордский словарь английского языка. Оказывается, слово «агрессия» восходит к латинскому «ad-gressere» – приближаться к другому человеку. Вспомнив ту страшную ночь, я подумала, что «сближение» – не такое уж и неточное слово. Я лежала на животе и не могла тебя видеть, Найджел, но чувствовала каждую часть твоего тела. Нож казался продолжением твоей руки, и я не сразу поняла, что он тоже находится внутри меня, нелепо застрявший где-то в районе ключицы. Ты сказал, якобы это все из-за того, что я тебя рассердила. Я все еще чувствую твою тяжесть, давящую сильнее, чем самые крепкие дружеские объятия, чем тело любимого. Может быть, Джордж хотел, чтобы мы поделились этим? Теперь, спустя столько лет, насилие кажется мне лишь малой долей того, что произошло, хотя именно оно обычно и волнует людей, их мягкие и чувствительные маленькие сердца.

Так ли все было на самом деле, Найджел? С этого ли мне нужно начать?

### Эдвард

Эдвард вовсе не имел намерения останавливаться в одном отеле с Изабель, это получилось совершенно случайно. В «Савое» произошло нечто вроде потопа, и верхние этажи теперь нуждались в ремонте – неудивительно, ведь почти весь ноябрь лил дождь. За две недели до начала слушаний Эдвард получил написанную управляющим от руки записку с извинениями; к ней прилагался список других возможных вариантов.

Всю осень он прожил в доме Эми, пока строители занимались ремонтом его квартиры в Клеркенуэлле. Эдвард поймал себя на том, что одобряет все, что предлагает дизайнер: ему не хватало воображения для подобных дел, и он был не в состоянии даже представить, как все будет выглядеть, а уж тем более решить, нравится ему это или нет. Окна со стальными рамами, двухъярусная кухня, гранит и венецианская мозаика на полу… Проще было согласиться. Оглядывая перед уходом дом Эми – девочек, склонившихся над уроками за кухонным столом, сохнувшие в прихожей резиновые сапоги, сиявшую за занавеской рождественскую елку, – он ощутил несоразмерную обстоятельствам тоску, как будто прощался навсегда.

Вечером в понедельник он приехал на вокзал Мэрилебон и взял такси до отеля «Роузвуд». К тому времени, когда поезд прибыл на конечную станцию, уже стемнело, и улицы были залиты огнями театров, светом автомобильных фар и блеском витрин, украшенных к Рождеству. Эми накануне смотрела по телевизору новости, и синоптики обещали на сегодня снегопад, но в лучах уличных фонарей моросил только холодный мелкий дождь.

Швейцар забрал у водителя чемодан и проводил Эдварда во внутренний дворик отеля. По углам кучки постояльцев, одетых в смокинги, пялились в экраны своих телефонов, проверяя, не подъехало ли такси.

Эдвард сразу заметил Изабель. Она стояла в одиночестве возле рождественской елки, высокой, как дом, и как будто поджидала его. Эдвард усмехнулся про себя. Он не стал бы исключать возможность того, что это его бывшая жена устроила диверсию на крыше «Савоя». Подойдя ближе и готовясь к встрече с ней, он заметил, что волосы у нее больше не каштановые, а седые. Изабель была одета в хорошо знакомый ему плащ. Эдвард помнил, как много лет назад его доставили в большой кремовой коробке, перевязанной лентой.

Что уж греха таить, одно время Эдвард всячески избегал встречаться с Изабель. Он знал за собой эту слабость, знал, каким неловким может показаться, когда дело доходит до светских бесед, пикников и случайных встреч. Однажды в самолете он двенадцать часов прятался за газетой от адвоката противной стороны, сидевшего через проход и смотревшего сериал, снятый по комиксам «Марвел». Нет, лучше уж дайте ему идущее ко дну совместное предприятие, протекающий нефтепровод, плохо составленную тарифную сетку – вот тут Эдвард чувствует себя как рыба в воде. А поскольку Изабель не была ему чужой – конечно же нет, – она, разумеется, знала эту его слабость и охотно ею пользовалась.

Вот и сейчас она обернулась к Эдварду, как только он подошел, и сказала:

– Боже, ну и погодка.

– Напоминает о родном доме, – ответил он.

Школьное утро, мокрое поле для регби. Воспоминания походили на крупнозернистые кадры хроники, вовсе не обязательно правдивой. Но там частенько было холодно и обычно шел дождь.

– И все же привет.

Изабель поднялась на цыпочки, подставила щеку и получила от него дежурный поцелуй. Щека ее была довольно теплой, хотя и разрумянившейся от холода.

– А я думала, ты остановишься в «Савое».

– Там случился потоп.

– Обычное дело.

Чемодан куда-то пропал. Эдвард огляделся, но заметил только открывающих дверь мужчин в цилиндрах.

– Я собираюсь поужинать, – продолжила Изабель. – Но могу и просто пойти в бар. Составишь мне компанию?

– Меня нетрудно уговорить, – кивнул он, торопясь уйти с холода и увести Изабель.

Она подошла к двери, и швейцар бросился помогать ей.

– Знаешь, чем я занималась, пока стояла на улице? – спросила Изабель.

– Нет. И чем же?

– Пыталась определить, нет ли здесь других его жертв, – объяснила она.

– Думаешь, ты смогла бы их узнать через столько лет?

– Да, наверняка. А ты?

– Сомневаюсь.

Но Изабель была так одержима этими людьми, что знала о них буквально все. Сведения, включая сплетни, она получала от Этты, а потом пересказывала Эдварду чуть ли не торжествующим, как ему казалось, тоном. Кто-то покинул страну, кто-то стоял в пикете у полицейского участка, призывая стражей закона к более активным действиям. Так было в те дни, когда их с Изабель жизни еще вызывали у других зависть и были тесно переплетены.

– Лаура Бишоп приедет, – сообщила Изабель. – Думаю, она уже на крыльце. Наверняка снова заведет свою шарманку. Все никак не угомонится.

– Мне кажется, это не повод для шуток. По-моему, несколько жестоко ее высмеивать.

В баре Изабель заказала две порции джина с тоником и расстегнула плащ. Ногти у нее были выкрашены очень темным, почти черным лаком. Она надела длинный джемпер. Или, может быть, короткое платье, Эдвард не разобрал. Но наверняка наряд элегантный и продуманный. Ему были знакомы эти безмолвные приготовления: привередливый выбор, перезвон вешалок, неторопливое одевание перед зеркалом. Если уж ее будут фотографировать на входе и рисовать в зале суда, она не должна вызывать жалость. Изабель была не такой, как Лаура Бишоп, чернокожая женщина с голубыми волосами и мегафоном в руке. Эдвард всегда относился к Лауре с легким восхищением, но всякий раз, когда он заговаривал об этом с Изабель, та недоверчиво качала головой.

– Уверен, завтра ты всех их увидишь, – сказал он.

– Это будет наше великое воссоединение.

– Что-то вроде того.

– И все же я рада, что ты сейчас со мной, – заявила она. – Мы ведь можем поехать туда вместе, правда?

– Да, если хочешь.

– Ты будешь держать меня за руку, когда мы войдем? – спросила Изабель.

В баре было слишком темно, чтобы понять, шутит она или говорит серьезно, улыбается мстительно или с надеждой. В былые времена Эдвард, вне всякого сомнения, без труда понял бы это. Принесли выпивку. Он так и не ответил. Изабель подняла стакан, он поднял свой, и они выпили.

* * *

Они еще дважды повторили заказ, а потом Эдвард извинился и ушел. Ему нужно было работать. Изабель сказала, что ему вечно нужно работать. И это была правда, всегда находилось что-нибудь срочное. Разобрать претензии, проверить счета, уточнить позиции сторон, изучить заявления. Каждую неделю случались какие-то бедствия, клиенты пытались взять дело в собственные руки, свидетели начинали говорить не то, что требовалось, появлялись документы, которые необходимо было предать гласности или, наоборот, скрыть. Чемодан стоял в номере Эдварда. Он достал из переднего отделения ноутбук с зарядным устройством и поставил его на стол. Повесил в шкаф рубашки и костюмы, положил несессер с туалетными принадлежностями между двумя мраморными раковинами. Все точно так же, как и в любом другом отеле мира.

Он послал сообщение Эми, написал, что скучает по ней. Минуту спустя она ответила. Спросила, точно ли он не хочет, чтобы она приехала.

Эдвард объяснил, что это только доставило бы лишние неудобства.

И вообще с ним все будет в порядке, добавил он.

Эдвард никак не мог взяться за работу. Поймал себя на том, что открывает ненужные вкладки, всматривается в лицо Найджела Вуда. Верил ли он, что сумеет подготовиться к суду? И если он будет знать, как выглядит этот человек – бородатый, худой, с неровными пятнами загара, – точно ли все пройдет легче? Глупо так думать. Эдвард достал наушники из зарядного чехла, вышел из номера и направился к лифту.

На улицах стало тише. Был вечер понедельника, и театры уже опустели. Он прошел через виадук в сторону жилого комплекса «Барбикан». Много разных воспоминаний связывало его с Сити. Эдвард проработал тридцать лет в фирме, взявшей его когда-то на стажировку, и со своего рабочего места мог увидеть купол собора Святого Павла. Каждое утро статуя Правосудия наблюдала, как он идет по Хай-Холборн. Однажды ему назначили собеседование в магазине, мимо которого он сейчас проходил: с отделанным мрамором салоном, освещенным так ярко, словно сейчас был разгар дня. Эдвард замедлил шаг у витрины и улыбнулся. Помнится, он опоздал на то собеседование, застрял в метро по дороге с Юстонского вокзала да еще и выскочил на станции «Бэнк» не на ту сторону. В результате прибежал запыхавшийся, весь взмокший от пота и растрепанный. Сотрудник, который проводил собеседование, смахивал на сигарету: тощий и слишком длинный для своего кресла, и, едва войдя в кабинет, Эдвард уже понял, что все бесполезно, – с ним позабавятся, как с игрушкой, а потом разломают и выбросят.

– Вы не из Ланкашира? Ощущение, что с другого конца страны добирались, – иронически осведомился рекрутер.

Стараясь говорить спокойно и сдержанно, Эдвард ответил, что на Северной линии метрополитена произошла авария и поезда некоторое время не ходили. После чего снова извинился.

– Такова работа юриста, – заметил собеседник. – Нужно быть готовым к любым неожиданностям.

Эдвард пошел дальше к Ливерпуль-стрит, сознавая, что на лице у него сейчас точная такая же улыбка, как и тогда, – вежливая гримаса, возвращавшаяся каждый раз, когда он чувствовал себя растерянным или униженным. Впрочем, унижение Эдвард в последнее время испытывал редко. Вечером после того собеседования он сел на вокзале Кингс-Кросс в поезд до Йорка и остался на ночь с Изабель. Она была слишком рассержена, чтобы уснуть. Ворочалась с боку на бок на односпальном матрасе, раздраженно сопела. А потом наконец села и сказала:

– Ты должен подать жалобу. Непременно должен.

Но Эдвард не стал жаловаться. Только дождался неизбежного звонка от менеджера по кадрам, который вежливо сообщил ему, что фирма искала не совсем такого сотрудника, и поздравил с тем, что он вообще добрался до этого этапа.

Когда Эдвард уже возвращался обратно и подходил к отелю, дождь зарядил снова. Швейцар выглядывал из-под навеса, ожидая, когда наконец пойдет обещанный снег. В лифте Эдвард задумался о том, где, интересно, расположен номер Изабель. Может, зайти к ней? Мелькнула мысль, что они оба оказались здесь не случайно. Эдвард знал, что́ она ответит, если послать ей сообщение. Знал, какое у нее будет выражение лица, когда она откроет дверь. Он почувствовал, как в груди шевельнулась печаль, угрожая испортить все удовольствие от прогулки.

Эдвард вышел из лифта на своем этаже, и на мгновение ему показалось, будто он силой мысли вызвал ее. В конце коридора, как раз там, где должна была находиться дверь в номер Эдварда, кто-то стоял, словно поджидая его. Эдвард сделал несколько торопливых шагов, проходя дверь за дверью, и, хотя по-прежнему не мог разглядеть лица, однако уже понял, что это не Изабель. Выше ростом, голова скрыта под капюшоном. Заметив его, незнакомец поспешил прочь. Когда Эдвард дошел до того места, где стоял человек в капюшоне, – как раз перед его дверью, неизвестный уже повернул за угол и скрылся. Эдвард нахмурился, постоял немного, а потом достал из бумажника ключ, вошел в номер и запер изнутри дверь на засов.

### Изабель

Август 1990 года

Клэр сказала мне, что у тебя есть жена. Когда объявили о твоем аресте, в прессе появилось много ее фотографий, и, должна признаться, я видела каждую из них. Всем интересно посмотреть на жену серийного убийцы. А ведь она была хорошей женой. Покорная, хрупкая и усталая – даже на подростковых снимках с подписью «Линда Вуд в год знакомства с Насильником из Южного Лондона». Глядя на простодушное выражение ее лица, не менявшееся все эти годы, я ощущаю ужасную злость, хотя все и сходятся на том, что жена твоя ни о чем даже не подозревала. Вела обычную жизнь, опустив глаза: готовила, рожала детей, смотрела телевизор. Она работала администратором в каком-то мотеле. Расчищала себе путь от уборщицы и дежурной до собственного кабинета, обшитого асбестовыми листами. Вы познакомились еще в школе, и это немыслимо старомодно.

Вы были влюблены друг в друга с детства. Представляю, как ты лежишь в постели, разглядывая ее разметавшиеся по подушке завитые волосы. Это казалось тебе скучным? А вот нам с Эдвардом не было вместе скучно никогда. Странно чувствовать торжество, но такое случается очень редко, так что прояви ко мне снисхождение, Найджел.

Тебе стало скучно с Линдой, и ты отправился к нам.

Мы с Эдвардом тоже познакомились еще в юности. Нам было по девятнадцать. Мы повстречались в баре, на следующий год после того, как меня выписали из больницы. До начала семестра в университете оставалось еще несколько недель, и у всех моих друзей были свои планы на лето: кто-то преподавал английский за границей, кто-то нашел нового возлюбленного. А вот мне заняться было нечем. Я уже обзавелась ужасной короткой стрижкой, тремя новыми пирсингами, одеждой из секонд-хенда. Ничего хорошего в обозримом будущем я не видела: ни тебе экзаменов, ни друзей, ни цели. У меня было слишком много времени для того, чтобы сидеть в своей спальне и размышлять о череде унижений, что привела меня сюда. В каком-то смысле за эти шесть месяцев бесконечных разговоров и больничной скуки я превратилась в древнюю старуху. С другой стороны, я застряла в детстве. Мне нельзя было водить машину и путешествовать, поскольку мое поведение не внушало доверия. Я нашла работу в книжном магазине в Манчестере, где меня отправили расставлять книги на полках и велели не попадаться на глаза покупателям. Когда рабочий день заканчивался, я бродила часок-другой по городу в теплой куртке с капюшоном и фирменной толстовке нашего магазина, с аудиоплеером в кармане. Я любовалась домами, красными башенками и каминными трубами, фантастическими орнаментами на здании библиотеки. Покупала джин с тоником в привокзальном баре, дожидалась, когда пройдет время ужина, а затем садилась в поезд и отправлялась домой.

Все это говорит о том, что когда я познакомилась с Эдвардом, то пребывала не в лучшем расположении духа.

Иногда друзья ненадолго возвращались из своих взрослых приключений. Однажды вечером я выпивала с Элисон. Она приехала домой из поездки по островам и вскоре собиралась снова отправиться в Оксфорд.

– Хорошо выглядишь, – заметила она, как норовил сделать каждый, кто видел меня в последнее время, избавленную от больничного халата и тапочек. – Что нового?

Я мало что могла рассказать ей, кроме того случая, когда на прошлой неделе один из покупателей вытряхнул дерьмо из штанины, так что в основном говорила Элисон. Она рассказывала о мантиях, кампусе, университетских строгостях. Рассказывала по порядку о каждом, кто учился вместе с ней в колледже. Я чувствовала, что все это не просто так и дело близится к развязке, и оказалась права.

– Я тут познакомилась с одним парнем с юридического, – объявила Элисон. – Он очень умный. Но немного самовлюбленный. – А затем приподняла бровь и добавила: – Между прочим, он видел твою фотографию на заставке моего телефона.

Я представила себе эту сцену.

– Он считает, что ты хорошенькая, и хочет с тобой познакомиться. А живет этот чувак в Дентоне. И не надо делать вид, что у тебя есть развлечения получше.

Я задумалась о том, какую же именно фотографию мог видеть этот парень. Оставалось надеяться, что на ней волосы у меня лучше подстрижены, но не так ярко окрашены.

– Можно я хотя бы дам ему твой номер? – спросила Элисон.

И я согласилась, а потом протерзалась всю ночь без сна, представляя себе, как Элисон позвонит мне и жизнерадостно сообщит, что мальчик передумал знакомиться – вернее, забыл о моей фотографии еще в прошлом году и никак не мог взять в толк, о ком речь.

Однако Эдвард позвонил. По телефону он говорил, сильно смущаясь – отрывисто и неловко. Нет, он не ездил за границу, а все каникулы проработал в винном магазине «Оддбинс» на Купер-стрит, чтобы скопить денег на учебу в следующем семестре. Их дважды за лето обокрали. А не считая этого, каникулы выдались не слишком богатыми на события.

В конце концов Эдвард предложил встретиться.

Предчувствуя грядущую катастрофу, я оделась смелее, чем на самом деле себя чувствовала. Длинный блейзер, короткая юбка и самые большие ботинки, какие только отыскала. Минут пять я проторчала возле бара, приглаживая волосы, а потом, решив, что уже достаточно опоздала, вошла внутрь. Когда я увидела Эдварда, это не добавило мне энтузиазма. Он был в обшарпанных кроссовках и джинсах не по размеру. На футболке под ребрами красовалась дыра. Парень сидел в одиночестве у стойки и выпил уже не меньше половины кружки. Такой ужасной осанки мне в жизни видеть не приходилось. Я чуть было не повернула обратно. Время от времени мне до сих пор снится, что я так и сделала, и дальше сон развивается по-разному. Иногда он превращается в кошмар, где я скитаюсь по жизни без Эдварда, преследуемая чувством, будто упустила что-то важное. В других случаях это похоже на те сновидения, за которые цепляешься, как только понимаешь, что проснулась. Пытаешься задержаться в них хоть ненадолго. Само собой, это просто сны, глупо было бы думать иначе. Жизнь – это не шов, который можно распороть. Но все-таки, Найджел, если бы я не повстречала Эдварда, то могла бы никогда не встретиться и с тобой тоже.

* * *

– Привет! – сказал он, и мы неуклюже попытались обняться. – Что будешь пить?

– Джин с тоником, – произнесла я так легко и небрежно, как будто не думала об этом накануне почти целый день. – И еще возьми мне стакан минералки. Пожалуйста.

– Хорошо. Ты не поищешь пока столик?

Было пять часов вечера. Все столы, кроме одного, оставались свободны. Я выбрала два потрескавшихся кожаных диванчика и огромный стол, все на почтительном расстоянии одно от другого. Эдвард у бара между тем осушил свою кружку и заказал новую выпивку. Он принес три стакана, держа их за донышко в одной руке. Либо у него был большой опыт работы официантом, либо он выпендривался по полной программе.

– Странно все-таки, правда? – заметил он.

– Что странно?

Мы встретились всего пять минут назад, но я уже поверила, что могу спокойно дурачиться с этим парнем, поскольку он так и останется для меня курьезным случаем, который быстро забудется.

– Не знаю, – ответил Эдвард. – Ты так и проводишь вечера? Выпиваешь с незнакомцами?

– Не такой уж ты и незнакомец. За тебя, между прочим, поручились.

– Кто, Элисон? – рассмеялся он. – Не уверен, что ее рекомендациям можно доверять.

– Это еще почему?

– Мы с ней не всегда ладим. В смысле, в колледже.

– Она так и сказала.

– Да ну? А что она еще говорила?

– Что ты немного самовлюбленный.

Эдвард усмехнулся:

– Обычно я очень скромный.

Объективности ради должна признать, что это оказалось правдой.

– У Элисон в последнее время такой усталый вид, – заметила я.

– Это потому, что она слишком много занимается.

– И что? Тебе самому все так легко дается?

Эдвард опустил взгляд и быстро проглотил выпивку, как делают, когда волнуются. И я решила, что это хороший знак.

– Нет, конечно, но меня это не особо и колышет.

– Ой, да ладно. Можно подумать, тебя не волнуют оценки.

Он поднял руки:

– Нет, правда. Это всего лишь первый год, верно? Что-то тебе интересно, а что-то нет. Одно получается, лучше, а другое хуже. Если ты сдашь неудачное эссе, никто тебя за это не убьет.

– Готова поспорить, что у тебя не много плохих эссе, – сказала я, и Эдвард улыбнулся:

– Ну, вообще-то, ты угадала, так оно и есть.

– Да уж, скромности тебе не занимать. А что тебя больше всего интересует?

– В юриспруденции? Ты и правда хочешь об этом поговорить?

– Почему бы и нет? Знаешь какую-нибудь любопытную историю?

– Ладно, – сдался он. – Могу рассказать тебе что-нибудь такое, что большинству людей покажется интересным.

– Но не тебе?

– Поверь, меня занимают вещи, которые большинству людей представляются скучными.

– Тогда ладно, будем придерживаться общего мнения.

– Ну вот был, например, такой случай, – важно проговорил Эдвард. – Подсудимый напал на потерпевшего, как только его увидел.

– Продолжай.

– Допустим, ты преступник…

– А что, вполне возможно. Как известно, любой может оказаться преступником.

– …и ты бьешь жертву дубинкой по голове. Но не со всей силы, а легонько так.

– Легонько бью жертву дубинкой?

– Точно. Но ты сделала неудачный выбор. У потерпевшего оказался не череп, а ячная скорлупа. Врожденный физический дефект, один случай на миллион. Любой другой на его месте провел бы пару дней в больнице и оклемался, но этот умер. И то, что у него изначально имелся дефект, не имеет никакого значения. Это все равно квалифицируется как убийство. Умышленное или непредумышленное, в зависимости от обстоятельств, но убийство.

– Звучит разумно, – заметила я. – Это справедливо по отношению к тому, кого ударили дубинкой.

– Согласен. И большинство людей, наверное, согласились бы. А теперь давай рассмотрим другой сценарий. Предположим, потерпевшему необходимо переливание крови. Если сделать его, он выживет. Врачи готовы немедленно оказать помощь. Но он из секты свидетелей Иеговы, а потому наотрез отказывается от переливания крови. И умирает. По-твоему, справедливо судить нападавшего за убийство?

– Не уверена. Потерпевший сам виноват, повел себя неразумно.

– Потерпевший вовсе не обязан поступать разумно, – возразил Эдвард. – Он может быть каким угодно сумасшедшим. В общем, каждый случай уникален, в любом деле полно нюансов, – заключил он и посмотрел на меня сквозь стакан с виноватой улыбкой, как будто стыдился своего энтузиазма. – Ну что, достаточно интересно?

– Ага.

– Элисон говорила, что ты пропустила год, – сказал Эдвард, и я мысленно поблагодарила подругу за подобную формулировку: она оставила этот временной промежуток пустым, чтобы я сама могла заполнить его по собственному усмотрению. – И как ты его провела?

– Довольно бестолково. Немного попутешествовала. Таиланд. Гоа, разумеется.

Он наклонил голову и долго вопросительно смотрел на меня.

– Нет, вру, на самом деле довольно дерьмово. Я лежала в больнице. Пришлось взять паузу.

Я думала, Эдвард начнет расспрашивать меня, что случилось, сразила ли меня болезнь, или, может, это был несчастный случай. Похоже, никто не верил, что бывает и то и другое сразу. Но он просто поставил стакан на стол и заглянул мне в глаза:

– Сочувствую, что тебе пришлось пройти через это.

Что-то в его сдержанности побуждало меня рассказать ему больше.

– Такова жизнь, – продолжила я со всем легкомыслием, на какое только была способна. – В ней мало забавного.

– А что ты скажешь насчет смерти?

– Я хотела умереть, но не особенно преуспела в этом.

– Рад слышать.

– Теперь мне намного лучше, – заверила я его. – Так сказать, замок со шкафчика снят.

– Хорошие новости. Через месяц ты уезжаешь в университет, верно?

– Да, в Йорк.

Стоило мне это произнести, как тут же подкралась непрошеная мысль, что Йорк очень далеко от Оксфорда.

– Элисон говорила, что ты изучал английскую литературу. Ты любишь читать, Эдвард?

– Ох, терпеть не могу. Ненавижу все эти романы, поэмы. – Он взглянул на меня, изумленно подняв брови. – Честное слово. А ты что предпочитаешь читать?

Ты скоро поймешь, Найджел, что подшучивать над книгами мне труднее всего. Я ответила ему, что мне нравится почти все: Джуди Блум, Генри Джеймс, Джефри Чосер и Сильвия Плат. Я одинаково люблю и Хемингуэя, и Фолкнера. Я сказала, что мои родители были преподавателями английского, стараясь при этом сдержать гордость, и поспешила перевести разговор на другую тему, снова перейти к непринужденной болтовне. Эдвард усмехнулся, но по-доброму и даже, как мне показалось, с некоторым удовлетворением.

– Ты сдал литературу на отлично? – спросила я.

– Да. На самом деле это было здорово. Я скучаю без нее. В моем выпуске литературу сдавали только трое, так что я в каком-то смысле уникум.

– Неужели всего трое?

– У нас была хреновая школа. Вернее, мне нравилось туда ходить. Всех друзей я приобрел там. Но для образования ее оказалось маловато.

– А почему ты решил изучать право, если так скучаешь по литературе?

– Я первый в нашей семье, кто поступил в университет. «Туда идут не для того, чтобы романы читать», – строгим голосом проговорил Эдвард, явно изображая кого-то из родственников, а потом пожал плечами. – Кроме того, мне хотелось бы со временем получить работу.

– Можно три года читать книги и все-таки получить работу.

– Правда? Я думал, это просто слухи.

– Можно устроиться даже лучше, чем после юридического.

– Ладно, не стану спорить. А кем же в таком случае хочешь быть ты?

– Когда стану взрослой? – Я не любила делиться планами на будущее, но не потому, что они были несбыточными, а потому, что не желала показаться излишне самоуверенной. – Я хочу стать драматургом.

– Представляю себе.

– Это не смешно.

– А я и не шучу. Мне кажется, Изабель, если ты что-то решишь, то непременно своего добьешься. Ты уже пробовала сочинять?

– Было дело, еще в школе.

Я проверила выражение его лица, опасаясь, что Эдвард смотрит на барменшу или на улицу за окном. Но он ждал продолжения. Его спокойные голубые глаза, казалось, не способны были ничему удивляться.

– В этой пьесе были два действующих лица. Бывшие одноклассники. Они встретились через десять лет, и один из них, как выяснилось, все время издевался над другим. Наверное, это была история о том, как люди меняются ролями. Что-то вроде мести, но не так прямо в лоб. И все равно у меня вышло не особенно удачно. В конце концов я даже не пошла на спектакль. Все обернулось каким-то ужасом, и часть выручки за билеты ушла на благотворительность, в поддержку душевнобольных, а меня потом все жалели. Не думаю, чтобы кто-то вообще понял, о чем была пьеса.

– Тогда я не стану тебя жалеть. Но все-таки скажу, что звучит это довольно хреново.

– Хочешь выпить еще? – предложила я. – Давай теперь я угощу.

– Я и сам могу купить.

– Да ладно тебе. Я как-никак продавец книг, а ты торгуешь вином.

Мы с ним еще долго болтали. Бар постепенно заполнялся посетителями. Звучали песни не первой свежести, под которые мы когда-то танцевали с Элисон и Линдси. Под больничной койкой я хранила коробку с дисками, у меня был кое-какой культурный капитал.

– Согласись, это лучший кавер всех времен и народов, – сказала я, когда зазвучала песня «Always on My Mind».

– Лучший кавер всех времен и народов – это «Proud Mary», – ответил Эдвард.

Я смущенно призналась, что считала оригиналом версию Тины Тёрнер. А уж когда я сказала, что мне нравится «Cure»[2], Эдвард и вовсе расхохотался.

– Еще бы тебе не нравилась группа с таким названием, – сказал он.

Было еще светло, когда в восемь вечера мы вышли из бара и, сохраняя дистанцию, прошвырнулись по Пикадилли-Гарденс, мимо ранних гуляк, бездомных собак и офисных служащих с закатанными рукавами, стоявших группками возле баров.

– Это мое любимое время дня, – сказала я, и, хотя это прозвучало ужасно банально, Эдвард кивнул и не стал возражать.

Мой поезд отходил первым. Эдвард проводил меня до платформы, и мы замолчали. Приближался момент, о котором я думала с тех пор, как мы вышли из бара. До отправления оставалось четыре минуты.

«Что бы ни случилось, – подумала я, – осталось потерпеть совсем немного».

– Сказать по правде, я едва смогла тебя вынести, – заметила я. – Но рада, что все-таки смогла.

– Я тоже ужасно провел время, – ответил он.

Мы посмотрели друг на друга с притворным неодобрением, а потом я шагнула к нему и поцеловала. Мне пришлось провести слишком много времени в полной изоляции, вдали от общепринятых норм поведения, но, когда Эдвард положил руку мне на плечо, ровно настолько, чтобы отстраниться, я все же заподозрила, что поступила глупо и неправильно.

– Извини, но на самом деле… – начал он.

– Не переживай, все в порядке.

– На самом деле у меня есть девушка, – объявил Эдвард.

Что я испытала в тот момент? Пожалуй, признаваться в этом было бы неловко. Но если верить психологам, каждому человеку знакомо чувство унижения и того стыда, что на мгновение жалит тебя каждый раз, когда ты об этом вспоминаешь. Разве это не больно, Найджел? Разве нет?

– Ох, – вздохнула я. – Ну ладно.

– Извини, нужно было раньше сказать. Я просто не ожидал…

Эдвард сделал такое движение рукой, как будто я сама была виновата, а эта подружка все время бессловесно сидела у него в голове, прячась на задворках нашего разговора.

– Не думаю, чтобы это была только моя ошибка, – возмущенно заявила я.

– Извини.

– Мне нужно домой.

Я дернула ручку лязгнувшей двери. Эдвард потянулся было ко мне, но я вошла в вагон, и его рука вернулась обратно к шее.

– Изабель… – проговорил он.

– Не переживай. Правда. Пустяки.

Я села в самое убогое кресло возле туалета, чтобы Эдвард не мог увидеть меня. Какое-то время во мне теплилась нелепая надежда, что он запрыгнет сейчас в поезд, встанет передо мной на колени и еще раз извинится. Но он этого не сделал. Поезд вздрогнул, оживая, а я вцепилась обеими руками в кресло, чтобы не выглянуть в окно, и пошевелилась только тогда, когда мы, уже выехав из города, проносились мимо пригородных садов и магазинов.

«Ну, Элисон, только попадись мне!» В тот момент я готова была убить подругу.

* * *

Отец подобрал меня на машине на станции и спросил, как прошло свидание. В то время родители старались участвовать в моей жизни больше обычного. Они с преувеличенным энтузиазмом приветствовали любой слабый проблеск нормальности. У папы была теория, что, как только у меня появится парень, я сразу стану здоровой и счастливой. Он рассказывал мне о кандидатах, окончивших его школу, высоких симпатичных мальчиках из хороших семей, любой из которых скорее умер бы, чем заговорил со мной.

– Это было не свидание, – ответила я. – Но это не важно. Эдвард довольно умный, только очень противный.

– Уверен, ты поставила его на место.

Я пожала плечами и отвернулась к окну. Папа стер улыбку с лица:

– Ты еще встретишься с ним?

– Кто знает, – сказала я.

### Эдвард

На следующее утро он встретил Изабель в холле отеля. На ней был твидовый жакет, который сразу заставил Эдварда подумать о женах президентов. Он собрался было поддразнить Изабель, но не стал, только вручил ей стаканчик кофе с молоком и сказал:

– Ну что, идем?

– Ты читал рекомендации? – спросила Изабель.

– Не уверен, что понимаю, о чем ты говоришь.

– Рекомендации потерпевшему: как вести себя в суде.

– Там все изложено в стихах?

– Прости, Эдвард. Я не настроена шутить.

– Тогда нет, не читал.

– Вот и зря. Мог бы узнать много нового.

Швейцар вежливо кивнул им. Они постояли немного на крыльце, пока Изабель застегивала плащ.

– Какие у вас планы? – осведомился швейцар.

– Да так, ничего особенно, – ответил Эдвард.

– Встречаемся со старым другом, – добавила Изабель.

– Желаю приятно провести время, – сказал швейцар, и она рассмеялась.

Они двинулись вперед по серой мокрой улице. Мусор на обочинах заледенел. Эдвард с куда большим удовольствием отправился бы сейчас на работу, зная, что его ожидает. Он терпеть не мог неизвестность. При дневном свете Изабель казалась маленькой и усталой. Ее длинные пальцы в перчатках сжимали стаканчик с кофе. Она не проронила ни слова, пока они не перешли через виадук. Изабель скосила взгляд на внушительное каменное здание:

– Кажется, мы ходили сюда на вечеринку.

– Да, и не раз.

– Насколько я помню, там было очень, очень скучно.

Эдвард услышал этот звук, похожий на хруст насекомых под ногами, еще до того, как они повернули к зданию Олд-Бейли, Центрального уголовного суда Лондона. Вдоль тротуара выстроились фотографы. Пешеходам приходилось пробираться по проезжей части, замедляя движение такси и автобусов. Позади камер толпились любопытствующие, выглядывали из-за перил или читали в телефонах новости, пытаясь выяснить, по какой причине поднялся переполох. Эдвард почувствовал, что Изабель отстает, и подстроился под ее шаг, боясь, что она совсем остановится. Разве плохо было бы остаться в ресторане отеля, усевшись друг против друга за столом с белыми салфетками и чрезмерным количеством вилок? Вслух он ничего не сказал, но Изабель кивнула, и они вместе поднялись на крыльцо здания суда.

Некоторые репортеры пытались окликнуть их, когда они проходили мимо. Изабель вежливо кивала, а Эдвард с недовольным выражением лица опустил голову. Когда-то он хорошо знал многих из этих журналистов, поджидавших его возле кабинета по любому выдуманному поводу, но потом убийства прекратились, и они стали появляться реже. Однако теперь, после того как Найджел Вуд был арестован, жертвы Насильника из Южного Лондона вновь оказались в центре внимания СМИ.

Они вошли в мраморный вестибюль. Вокруг толпились юристы и журналисты, стайки студентов, которых привели сюда на практику. Сотрудники суда загоняли всех в очередь для проверки: люди стаскивали с себя пальто, раскрывали сумки.

– Вы на слушание дела «Корона против Вуда»? – спросила какая-то женщина.

– Да, – ответила Изабель, улыбаясь, словно была в вестибюле ресторана.

– Чудесно, – кивнула женщина. – Зал номер один.

– Спасибо, – поблагодарила ее Изабель, а потом, уже поднимаясь по ступенькам, повторила, обращаясь к Эдварду: – Чудесно.

Его не смутили ни строгость старинного зала, ни толпа журналистов, сгрудившихся на галерее. Мантия судьи была ему хорошо знакома, и он догадывался, о чем шепчутся адвокаты. Эдварду точно приходилось бывать в этом зале во время стажировки, когда он целый день глазел на преступников и пострадавших. Мимо прошла Лаура Бишоп и поздоровалась с ними. На ней была футболка с рекламой благотворительного фонда, который она основала: вроде бы там занимались помощью лицам, заявившим об изнасиловании. На футболке был изображен открытый рот, а под ним – надпись: «НЕ МОЛЧИ!» Изабель заняла свое место и с невинным видом повернулась к Эдварду.

Он дождался момента, когда все затихнут и в зал введут обвиняемого.

Найджел Вуд настороженно вышел из боковой двери в сопровождении двух охранников в черной форме. Он прошаркал к скамье подсудимых в передней части зала. Вокруг воцарилась неприятная Эдварду тишина, та абсолютная тишина, какая возникает обычно в присутствии высокопоставленных особ или же в случае чьей-то смерти. Изабель сидела очень тихо. Эдвард даже не мог расслышать ее дыхание. Вуд оказался не слишком высоким, на несколько дюймов ниже Эдварда, и довольно тщедушным. У него были выразительные глаза и густые брови, создающие впечатление, будто он слушает с большим вниманием. Неуверенная походка выдавала человека, знающего, что такое боль, и, подойдя к скамье подсудимого, Вуд ухватился за одного из сопровождающих, чтобы сесть на место.

Эдвард никак не мог узнать в этом пожилом мужчине того, с кем он когда-то столкнулся. Прошло двадцать пять лет, и, по правде говоря, это очень много. Но он боялся, что такое несоответствие вызвано тем, что память подвела его. Она наделяла преступника чудовищной силой. Только так Эдвард мог жить дальше, убежденный, что встретился с чем-то экстраординарным, нечеловеческим и неодолимым. Никто во всем мире не смог бы противостоять подобному злодею. Никто не проявил бы большей смелости.

– Я начну с того, что еще раз зачитаю обвинение, – сказал судья.

И тут наконец Изабель взяла Эдварда за руку.

### Изабель

Август – сентябрь 1990 года

Эдвард позвонил мне на следующее утро после нашей встречи. Хотел убедиться, что я добралась домой благополучно.

– Спасибо, нормально добралась, – ответила я. – А ты?

– Вроде того, ага.

– Рада это слышать.

Я ждала, что́ парень скажет дальше, наслаждаясь тем, как ужасно он разговаривает по телефону. Никто впоследствии так не радовался появлению цифровой связи, как Эдвард.

– Я хотел извиниться еще раз, – сказал он. – За то, как мы попрощались. Я не должен был этого допустить. – Он откашлялся и продолжил: – То есть я не хочу, чтобы ты подумала, будто я подстроил все это нарочно.

– Да я вовсе ничего такого и не подумала.

– Все равно, Изабель. У меня есть предложение. Раз уж у нас на примете нет ничего поинтереснее. Ты когда-нибудь бывала на Саддлфордской сельской ярмарке?

– Да, но очень давно, лет в семь.

– Разве это не лучший вариант провести последний уик-энд на свободе?

– У меня, вообще-то, полно дел, – объявила я.

– Ясно, – ответил он. – Так где встречаемся?

* * *

Мои родители жили в замечательной деревушке, где можно устраивать ярмарку без всякого намека на иронию. В здешней начальной школе я считалась странной, и меня быстро перевели в частную городскую, так что я привыкла думать о деревне с этаким пренебрежением городского жителя.

Я знаю, Найджел, что тебе жилось хуже. Ты рос с братом, который дважды сломал тебе руку. Твоя мать ушла от твоего отца и постоянно меняла любовников. Многие из ее дружков презирали тебя. Некоторые обижали. Твоего брата отправили сначала в центр содержания малолетних преступников, затем во взрослую тюрьму, а потом упекли туда еще раз, на большой срок. Думаю, ты стал полицейским назло всем, такое решение можно только уважать, и, наверное, это стало бы прекрасным завершением твоей истории. Когда тебя схватили и собрали вместе все подробности твоего детства: темные комнаты, полное подчинение матери, презрение к женщинам и желание унизить мужчин, – я испытала разочарование. Ты оказался таким предсказуемым.

Представь себе деревню, которую ты никогда не видел. Из пригорода, где жил Эдвард, до нее можно добраться на автобусе. Одноэтажный автобус, забитый тележками и ходунками, тащился мимо нескольких усадеб, делал последнюю остановку у супермаркета «Биг теско», переезжал через старинный римский мост и выкатывался за город. Саддлфордскую ярмарку устраивали прямо в поле через дорогу. Там стояли загоны с очумевшими животными, ветхие прилавки и пара тряских каруселей, должно быть оставшихся после Майского праздника[3] или Ночи костров[4]. Женщина-полицейский, дежурившая у здания начальной школы, переводила пешеходов через дорогу, хотя все в округе знали, что будет шоу, и отложили дела до завтра.

# Примечания

1

Джордж Смайли – персонаж шпионских романов английского писателя Джона Ле Карре, офицер разведки.

2

«Cure» – британская рок-группа, название которой можно перевести как «исцеление».

3

Майский праздник – восходящий к язычеству народный весенний праздник, который отмечается 1 мая.

4

Ночь костров, также известная как Ночь Гая Фокса – традиционное для Великобритании и некоторых других стран празднование в честь провала Порохового заговора (1605); устраивается 5 ноября.