Ками Блю
Нью-Йорк. Карта любви

Обо всем пройденном пути, о его поворотах, спусках и подъемах, пути, ведущем к тому нежданному-негаданному человеку, который все равно появится и заставит тебя расцвести, перевернет твою жизнь с ног на голову и сделает ее прекрасной

Люби меня иль ненавидь, мне все едино.

Коль любишь – жить я буду в твоем сердце,

А если ненавидишь – в разуме твоем.

Цитата, приписываемая в Интернете Шекспиру

Camy Blue

THE LOVE MAP

Copyright © Camy Blue, 2024

This edition published by arrangement with Walkabout Literary Agency s.n.c. and Synopsis Literary Agency

© С. В. Резник, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

ПЛЕЙЛИСТ ДЛЯ АТМОСФЕРЫ

1. «Someday We’ll Know» – New Radicals

2. «Two Ghosts» – Harry Styles

3. «Karma» – Taylor Swift

4. «You’re So Vain» – Carly Simon

5. «bad idea right?» – Olivia Rodrigo

6. «How You Get the Girl» – Taylor Swift

7. «Moon River» – Louis Armstrong

8. «Isn’t She Lovely» – Stevie Wonder

9. «Cry» – Cigarettes After Sex

10. «That’s All There Is to That» – Dinah Washington

11. «Kiss Me» – Sixpence None The Richer

12. «She Will Be Loved» – Maroon 5

13. «Paper Rings» – Taylor Swift

14. «What A Diff’rence a Day Made» – Dinah Washington

15. «Bad Liar» – Selena Gomez

16. «Will You Still Love Me Tomorrow?» – Amy Winehouse

17. «A Sunday Kind of Love» – Etta James

18. «Can’t Take My Eyes Off You» – Frankie Valli

19. «The Way You Look Tonight» – Frank Sinatra

20. «My Love Mine All Mine» – Mitski

21. «She» – Elvis Costello

22. «greedy» – Tate McRae

23. «Cruel Summer» – Taylor Swift

Начальные титры

Если вам интересно, какое отношение к моей жизни, предшествующей этой истории, имеют Ричард Гир, Джулия Робертс, Мег Райан, Том Хэнкс, Хью Грант и прочие голливудские актеры, ответ таков: никакого.

На самом деле, слово «история» тут не очень подходит. Любой редактор наверняка потребует использовать что-нибудь более коммерчески перспективное, вроде: «Шокирующие любовные приключения разочарованной женщины».

Начнем с того, что я не из тех девиц, которые, вылив на голову полфлакона клубничного шампуня, распевают «Someday We’ll Know», воображая, что лейка душа – это микрофон. И не из тех, что скользят по льду Рокфеллер-центра под мерцающими рождественскими гирляндами, надеясь совершенно случайно налететь на мужчину своей мечты. Пробежкам по аллеям Центрального парка для поддержания тонуса и приведения фигуры в идеальное состояние я предпочитаю добрую порцию пастрами на ржаном хлебе в «Карнеги дели» на Седьмой или большую коробку печенья в кондитерской «Магнолия», независимо от погоды и невзирая на орду голодных туристов.

То есть ответственности за случившееся я не несу. Мне просто хотелось написать что-нибудь менее нелепое, чем колонка, которую я вымучивала в одном женском журнале. Если бы все зависело от меня, никакие романтические комедии и мелодрамы не нарушили бы течения моей серой, тривиальной жизни.

Короче, я хочу, чтобы всем с самого начала было ясно: проблемы по большей части в моей карме, которая, похоже, не задалась, а остаток можете отнести на счет ожиданий наивных читательниц дамских романчиков с неизменно счастливым, но маловероятным в реальности финалом. Что они находят в компульсивном потреблении романтической белиберды, я понятия не имею и (внимание, спойлер!) в то субботнее утро, когда все началось, была совершенно не готова так вляпаться.

Глава 1

ГРЕЙС

Ненавижу субботние утра. Ньюйоркцы, в соответствии с принятым во всем мире сценарием, не переваривают понедельники. Я же предпочитаю работать, а не скучать все выходные в одиночестве на фоне мельтешащих кадров старых фильмов с Майком Николсом и Артуром Пенном. Настроение отнюдь не улучшил визг Сержантки, сверлящий мои барабанные перепонки. Пытаюсь расшифровать ее голосовое сообщение, одновременно сидя на унитазе и листая последний номер «Американского кинематографиста».

Сержантка, в миру известная как Молли Митчелл, наполняет своими отдаленными раскатами крохотную ванную моей крохотной однушки, скромно притулившейся под лестницей. Я делю ее с котом Портером и колонией плесени, обитающей в углу над стиральной машиной.

– Грейси, ты же знаешь, что можешь все-все нам рассказать, верно? Мы с твоим отцом понимаем: тебе нелегко найти другого мужчину после… – Один бесконечно долгий миг голосовое шелестит молчанием. – В общем, одна ты будешь или с кем-нибудь, все равно, но сообщи, когда соберешься приехать. Ева уже в курсе, она тебя встретит, Том с Клэри готовы предоставить в твое полное распоряжение комнату для гостей, хотя, с другой стороны, ты всегда можешь остановиться у нас в мансарде. Тесновато будет, конечно, но мы тебя ждем не дождемся. Твой отец уже весь извелся!

Рассеянно слушаю, сматывая в клубочек шнурок от пижамных шортов. До рокового дня еще два с половиной месяца, а она уже раздает приказания и разрабатывает план кампании. Точь-в-точь агрессивный штабной офицер, готовящий сражение.

«Это тридцать пятая годовщина свадьбы, а не сама свадьба!» – хочется крикнуть мне, но, по счастью, наши контакты ограничиваются голосовыми сообщениями: вопрос-ответ, эдаким словесным пинг-понгом, длящимся уже пять лет. Мысль о грядущем возвращении в Алтуну, штат Пенсильвания, и о невыносимой неделе, которую придется там провести, пугает меня больше, чем все остальные проблемы, вместе взятые. К слову, список проблем уже растянулся на многие мили.

Отрываю клочок туалетной бумаги, провожу им, где следует, натягиваю трусы, махровые шорты, после чего топаю в гостиную (она же кухня, она же спальня) своих подлестничных апартаментов в сорок пять квадратов, идеально приспособленных для размножения бактерий. Между тем мать не перестает разглагольствовать:

– Прием, разумеется, устроим шикарный, даже не сомневайся. Я попросила обо всем позаботиться Бриджит из кондитерской. Ах да! Хочу обновить прическу, что скажешь? Клэри говорит, отличная идея, ты как считаешь? Сообщи, когда будет время. Понимаешь, я решилась на нечто радикальное, в духе Мэрил Стрип из «Ревности»… Ладно, мне некогда. Умоляю, Грейси, позвони, как только сможешь, и, ради бога, не увлекайся мучным, иначе к Рождеству не влезешь в платье, которое я тебе купила!

Скормив мне эту последнюю пилюлю, голос матери уступает место блаженной тишине. Наша Сержантка верна себе и не забывает подчеркнуть, что, даже находясь за тридевять земель, беспокоится о моей фигуре и количестве углеводов, которыми я не моргнув глазом набиваю желудок.

Конечно, я не такая стройная, как Клэри, и не такая спортивная, как Элла, но главное в другом. Я запятнала себя величайшим грехом, покинув родимый дом ради города, который никогда не спит, оставив некоторый зазор между многочисленной шумной родней и собственным психическим здоровьем.

«Чушь, – думаю с оттенком раздражения. – Не хватало только остановиться у Клэри с Томом, у меня еще есть гордость!» Мелькает мысль звякнуть Элле, самой нормальной из Митчеллов, и попросить политического убежища. Мне неприятно даже то, что Клэри предложила погостить у них. Как можно быть такой толстокожей и не сообразить, что пребывание рядом с ее мужем, братом моего бывшего, который – упс! – после трех лет отношений решил жениться на моей лучшей подруге, станет ядерным апокалипсисом для моего эмоционального состояния?

Да пошли вы все!

Пинаю корзину с грязным бельем и роюсь в комоде в поисках чистой футболки.

– Черт побери, Портер, почему я вечно везде опаздываю? – задаю сакраментальный вопрос, и кот мяукает, крутя хвостом.

«Молоко, ополаскиватель, прокладки», – повторяю про себя. Вечером нужно заскочить в магазин. Натягиваю худи с гербом Колумбийского университета, хотя давно уже не студентка, закалываю шоколадно-каштановую гриву тупым карандашом. Челка падает на глаза, сдуваю ее с раздражением. Не забыть попросить Си У ее укоротить.

Я готова. Более или менее. Красные «конверсы» и сумка с бахромой песочного цвета прилагаются.

– Скоро вернусь, – обещаю коту. – А ты пока постарайся не точить когти о диван, денег на новый у меня нет. Заранее благодарю.

На Тридцатой осенний ветер вовсю обдувает «Асторию» запахами деревенского салата и острых фрикаделек из соседнего греческого ресторанчика. Верхушки деревьев уже начали менять цвет, листва постепенно желтеет и краснеет. Сегодня первое октября, через несколько недель ударят первые холода. От этой мысли губ касается улыбка. Осень всегда была моим любимым временем года, а осень в Нью-Йорке к тому же умопомрачительно красива. Надеваю беспроводные наушники и прибавляю шаг. Звуки «Two Ghosts» Гарри Стайлза заглушают городской шум, и я бодро несусь к Куинсбридж-парку. Некоторое количество песен спустя, вся в мыле, добираюсь до угла, где меня ждут друзья; я опоздала, и они наверняка уже недовольно бубнят.

– Удивительно, как тебя до сих пор не уволили, – подает реплику Си У, прожигая меня взглядом.

– Кто тогда поведает нам, как снять кожу с курицы, не повредив бедрышек? – вторит ему Алва.

– Да никто из вас двоих понятия не имел, как вылечить ожоги от горячей эпиляции, пока ваша покорная слуга не подсказала вам приложить целебную банановую кожуру к вашим прекрасным задницам, – парирую я. – Так что моя деятельность, скажем так, общественно полезна.

Продолжая хихикать, Алва берет меня под руку:

– Вести колонку полезных советов для фрустрированных домохозяек не только социально вредно, но, осмелюсь сказать, унизительно для колумниста.

– И когда ты успела вновь поступить в университет? Грейс, твой гардероб нуждается в зрелой сексапильной одежде, а не в выцветших худи невнятного цвета, – добавляет Си У.

– Вы заставили меня вылезти из раковины, чтобы провести душеспасительную беседу о моем гардеробе?

– Чрезвычайная ситуация с разбитым пенисердцем, – объявляет моя подруга, пока мы идем по длинной дорожке с видом на мост Куинсборо и остров Рузвельта.

– И чего там больше, пениса или сердца? – Я смотрю на прядь гладких черных волос корейца Си У, нью-йоркца в третьем поколении.

– Пениса там много. – Он закусывает губу. – Проблема в том, что парень мне очень нравится, а я уже знаю, что между нами не срастется.

В который раз спрашиваю себя, зачем они впутывают меня в свои любовные шашни. Хотелось бы им напомнить, что от сочетания слов «Грейс» и «любовь» в одном предложении меня тошнит. У Алвы сексуальных историй больше, чем у кубистки-нимфоманки. Она оправдывается тем, что, будучи костюмером, вынуждена встречаться с кучей сексуально раскрепощенных красавчиков. Си У, напротив, неисправимый романтик в поисках истинной любви, для чего ему приходится проводить множество полевых испытаний.

– Пока мне трудновато понять, расскажи все с самого начала.

– Да ну? – хмыкает он. – Джош, размер XL, ординатор ортопедического отделения больницы «Маунт-Синай». Мы встретились на вечеринке в мексиканском стиле у друзей моих друзей. Короче, длиннющие черные ресницы, сумасшедший секс… Прикинь: ест, не чавкая! Следит, чтобы на зубах не было остатков гуакамоле, когда он меня целует…

– Ну, если он следит за остатками гуакамоле, в чем проблема?

– А проблема в том, – кривится Си У на мое нетактичное замечание, – что я узнал: он добрых два года был с Алексом.

– Какова на самом деле вероятность связаться с бывшим твоего бывшего? Что называется, клинический случай. – Алва поворачивается ко мне. – Вот о чем нужно писать, Грейс. Это тебе не «Как до блеска и не оставляя разводов отмыть краны с помощью яблочного уксуса».

– Не отклоняйтесь, – злится Си У. – Что, если Джошу нужна просто грязная и страстная интрижка в перерывах между дежурствами? – хнычет он. – Блин, Джош мне правда нравится, у него даже ямочки есть!

– Никогда не понимала всеобщей тяги к двум вмятинам на лице.

– Ты воплощенное зло, Грейс Митчелл, антихрист любви, сгусток тьмы в хрупком сосуде, внешне безобидном, а потому вдвойне опасном.

– Шарлотта сказала бы, что у тебя проблема с наречиями, – замечаю я.

– В любом случае проблема яйца выеденного не стоит, – обрывает Алва наши препирательства и приглаживает густые черные волосы, уложенные на манер амазонки. – Просто скажи Джошу, что не нуждаешься в грязных страстных интрижках. Исследования показывают, что семьдесят процентов пар распадаются из-за неспособности партнеров говорить словами через рот.

– И где ты это вычитала? Только не говори, что почитываешь моих конкурентов!

– Слушай, я еще слишком молода, чтобы беспокоиться о тонусе кожи или искать рецепт вкуснейшего яблочного пирога. Тебе стоило бы ориентироваться на «Top Woman», осовременив никчемный журнальчик, где ты пашешь.

Что же, в правоте ей не откажешь. Но так уж вышло, что нелепые заметки в рубрике «Как поступила бы идеальная домохозяйка?» дают мне средства к существованию, а в Америке еще хватает женщин, желающих почитать о принце на белом коне и о том, как лучше решить рутинные домашние проблемы. Согласна, обе темы кошмарно антифеминистские, но когда к тебе ночью вваливается техасский арендодатель в жутких камперос и требует квартплату, это немного напрягает.

Больше всего я ценю Нью-Йорк за то, что определенный тип женщин (вроде Клэри или моей матушки, если на то пошло) здесь в меньшинстве по сравнению с такими, как я или Алва. Теми, которые живут в стиле: «Тестостерон? Нет, спасибо, я уж как-нибудь сама». Если ты самая младшая из троих братьев и двух сестер, приходится поработать локтями, добывая место под солнцем. По счастью, в Нью-Йорке места хватает всем (тот факт, что мне место нашлось лишь под обшарпанной лестницей, в принципе несущественен, главное – идея).

– Объясни, почему ты так стремишься к устойчивым отношениям? – спрашиваю я Си У. – Ты умный, у тебя зарплата больше, чем у меня, – так ли уж важно, хочет он секс-онли или нет? Просто расслабиться и потрахаться? Развлекайся и ты, а заодно пошли под фанфары иррациональное стремление быть серьезным.

– Грейс, ты в курсе, что тебе почти двадцать пять?

– Положим, двадцать четыре с половиной, и что с того? – Я морщусь – мы как раз проходим мимо киоска, где продают бейглы с упоительно пахнущим копченым лососем.

– Часики-то тикают, Грейс.

– А еще мужчина! – возвожу я очи горе. – В любом случае я предпочитаю одиночество глупой иллюзии, которую вы зовете любовью. При таком количестве разводов в Нью-Йорке следовало бы организовать движение против фильмов, оканчивающихся на фразе «А потом они жили долго и счастливо». Никто ведь не показывает, как после финального поцелуя в «Красотке» Эдвард Льюис возвращается с работы домой и они с Вивиан препираются из-за того, чья очередь мыть посуду, постепенно охладевают друг к другу и все заканчивается тем, чем всегда, – крахом.

– Опять двадцать пять. Давайте сделаем глубокий вдох и вспомним, что это в тебе говорит синдром Маркуса.

– Должна же она когда-нибудь излечиться, – бурчит Си У, задетый моей язвительной тирадой.

– Я уже от всего излечилась и смотрю на жизнь без розовых очков.

– Ну разумеется. Но там, – он показывает на низ моего живота, – не все еще заросло паутиной, и табличка «Закрыто на переучет» уже снята, нет?

– Сам знаешь, чем все кончилось, когда я попробовала сбегать на свидание с Салливаном, – выпаливаю несколько нервознее, чем надо.

Мои друзья умолкают. История с Салливаном запечатана семью замками и запретна, как инопланетянская Зона 51. Если Маркусу мы от души перемываем косточки, то о Джордже я ни с кем говорить не могу.

Мы встречались с ним около месяца, сразу после того, как я окончила университет. То, что он пытался со мной сделать, до сих пор вызывает во мне вспышки ярости и припадки болезненного беспокойства.

Развеять напряжение, созданное мною самой, – например, пошло пошутить – я не успеваю: просыпается мой телефон. Выуживаю его из сумки. Смотрю на экран. Офис. Вот черт! За каким я им сдалась? Может, забыла сослаться на «нужный» источник или не вовремя отправила статью? Прокручиваю все это в голове, однако никаких причин для неурочного звонка не нахожу.

– Алло, – произношу с тревогой.

– Грейс, это Шарлотта! – орет трубка, и я вытягиваюсь по стойке смирно.

Да чтоб ее. Какого хрена нужно от меня в субботу моей главной редакторше?

– Слушаю, Шарлотта, – отвечаю голосом человека из команды в полной боевой готовности. Мою физиономию, выглядящую как «Крик» Мунка, она не видит.

– Редакционное совещание в понедельник утром, ровно в девять. Чрезвычайно важное, я бы сказала. Опоздания недопустимы!

Хмм. Я никогда не участвовала в редакционных совещаниях. Моя колонка советов домохозяйкам настолько важна, что мною занимается зам одной из протеже Шарлотты. Говоря по-простому: я – последнее звено в пищевой цепочке.

– То есть мне тоже надо быть? – уточняю довольно фамильярно. Если кто-то позволит себе даже косвенно намекнуть на возраст Шарлотты Эванс, будет немедленно уволен.

– Иначе зачем бы я тебе звонила? Узнать, где ты купила кошмарные носки, которые были на тебе вчера? – едко отвечает телефон.

– Нет-нет, я… Я не то имела в виду… Значит, ровно в девять. Ясно. Буду, – пытаюсь изобразить энтузиазм, но выходит не очень.

– Сделай одолжение, Грейс. И помни: опоздание будет равносильно…

– Увольнению, – заканчиваем мы обе хором, и Шарлотта отключается.

Да что ж это такое! Алва и Си У выжидательно смотрят на меня.

– Верховная главнокомандующая модного треша желает, чтобы я явилась на редакционное совещание, – выдавливаю я мрачно или взволнованно, сама не знаю.

– Ур-ра! – Си У хлопает в ладоши. – Надеюсь, в этот раз тебе улыбнется удача и ты получишь что-нибудь поинтереснее, чем «Как избавиться от отеков лодыжек после целого дня на каблуках».

Развеселить меня ему не удается. Еще и потому, что как раз эту заметку я писала, между прочим, всерьез!

– Катастрофа! – принимаюсь превентивно ныть. – Катаклизм, атомная война, конец всему! Задницей чую, она позвонила мне для того, чтобы нагрузить работой, которую никто другой не захотел выполнять. Или… – я сладко холодею, – будет как в фильмах. Сотрудникам объявят о резком сокращении штатов, и меня первой выкинут на улицу.

Алва решительно берет меня под локоть и тащит к киоску, который мы недавно миновали.

– Или глава компании окажется крутым красавчиком и влюбится в тебя. Почему нет? Идем, идем, тебе нужны самый большой брецель и кофеин…

– Мне нужны деньги, Алва, иначе я умру в нищете и одиночестве в грязном закоулке Бронкса, утирая слезы хвостом Портера.

– Кофеин возбуждает, – возражает Си У. – Тебе требуется ромашка, много ромашки.

– Кофеин – живая вода для жителей этого города. Ты должна пойти на совещание, о’кей? Ты понятия не имеешь, что тебя ждет. Не исключено, что просто предложат другую колонку. Поверь, нет ничего хуже советов, как избавиться от мозолей или соплей.

Она упорно тянет меня туда, откуда доносится аппетитный аромат, и я сдаюсь. Однако дурное (крайне!) предчувствие меня отнюдь не покидает.

МЭТЬЮ

Заплатить и умереть всегда успеется. И я с этим полностью согласен. Однако, обдумывая очередную эсэмэску с напоминанием (мой персональный ад), начинаю в этом сомневаться. Не исключено, что в оригинале поговорки имелось в виду следующее: «Если не хочешь, чтобы с тебя заживо содрал шкуру судебный пристав, найди время заплатить. Спасибо». Пришлось переехать из квартиры, ставшей мне не по карману, в старый дом бабушки с дедушкой.

Возвращаться сюда было все равно что содрать свежие швы и посыпать раны солью, но банк желает вернуть свои деньги, и я вынужден был урезать расходы. На шее висит долг в шестьдесят тысяч баксов, а у меня ни работы, ни денег. Короче, приплыли.

Не могу понять, каким образом за считаные месяцы моя жизнь пошла кувырком. Даже думать об этом не желаю. В противном случае единственный выход – из дома на Ливингстон-стрит отправиться на берег Гудзона и прыгнуть в его вонючие радиоактивные воды, приговорив себя к мучительной смерти. Однако я не любитель скверных финалов, подобных изображенному Генри Уоллисом на одной из его картин[1]. В конце концов, заплатить и умереть всегда успеешь.

Проглядываю пдф-форму, которую надо заполнить. У меня есть план, и я собираюсь его реализовать, потому что не намерен продавать дом, чтобы погасить долг. За исключением университетских аудиторий, эта квартира – единственное место, где я был счастлив. Здесь живы воспоминания о бабушке с дедушкой, и я никому не позволю их у меня отнять.

Итак, файл «Резюме Мэтью Говарда». Возраст: аккурат тридцать один годик. Место рождения: Нью-Йорк. Гражданство: США. Пока, скажем так, все просто. Справился бы даже один из моих оболтусов после бурной вечеринки студенческого братства. Быстро заполняю все подобные поля, после чего сосредоточиваюсь на части, посвященной учебе и академической карьере. Тут все мои козыри.

В активе государственный лицей, диплом по американской литературе, магистерская степень по европейской литературе в Колумбийском университете (она же – косвенная причина моего нынешнего плачевного положения), пять публикаций и столько же выступлений на конференциях по американской и испанской поэзии. Ни дать ни взять «золотой мальчик» Колумбии.

Следующий пункт. Опыт работы. Вот засада! За исключением краткой подработки официантом на первых курсах, что тоже вписываю до кучи, мои карьерные поползновения закончились пшиком.

Дальнейшее место работы: доцент кафедры современной литературы Колумбийского университета. Срок – пять лет.

И все, больше добавить нечего. Выглядит не очень. Представляю, как эйчар, толстый и усатый кадровик, прочитывает эти две строчки и задумывается: «А дальше?»

Последний год моей жизни – черная дыра, поэтому принимаюсь перечислять свои умения и навыки в лингвистике и компьютерах. Знание немецкого – В2, испанского – В2, ни одного сертификата уровня С. Что до компьютеров, я владею основными программами, однако банк точно не взломаю.

Перехожу к пункту «Другие художественные навыки». Указываю специализацию в области фотографии и премии, полученные за свои работы. Единственное увлечение, не связанное с университетом. Не исключено, что оно-то и поможет мне вновь выбиться в люди.

Перечитываю файл. Дело сделано. Другой вопрос – кому теперь это отправить?

Иначе говоря, я ни хрена не умею, кроме как преподавать, писать статьи о литературных произведениях, интересующих немногих избранных, и фотографировать. Пять лет в университете оставили меня с долгом в шестьдесят тысяч долларов, взятых на учебу, а в реальной жизни все мои умения никому нафиг не сдались. О возвращении к карьере преподавателя речи быть не может. После того как я накуролесил, моя профессиональная и общественная репутация запятнана навеки. За год перед моим носом захлопнулось столько дверей, что стало ясно: продолжать стучаться бесполезно.

Перехожу ко второй части плана – поиску подходящих объявлений о найме на работу. Через два часа, отобрав четыре на «ЛинкедИне», посылаю резюме, присовокупив к ним мысленные молитвы всем богам.

Потягиваюсь, готовый смиренно ждать, и оглядываюсь вокруг. Пластинки бабушки Роуз, книжки дедушки Пола, комната моего отца Брэндона… То, что я уже похоронил в душе, пытаясь забыть навсегда, и чего никогда не забуду. То, что сделало меня тем, кто я есть. Провожу пальцем по корешкам книг, шеренгами выстроившихся на полках, закрываю глаза. Возвращение далось мне непросто, но иного выхода не было. Когда-то этот дом был моей отправной точкой. Возможно, он станет ею вновь. Я любой ценой должен найти работу. Это то, что я знаю твердо, утопая в пучине сомнений, воспоминаний и сожалений.

Глава 2

ГРЕЙС

«Пунктуальность – добродетель скучающих», – якобы сказал Андре Бретон. И он абсолютно прав. Хотелось бы мне побеседовать с глазу на глаз с придурком, изрекшим: кто рано встает, тому Бог подает. Нет, дорогуша, утро создано для того, чтобы уютно посапывать под одеялом и чтобы слюна капала на подушку, пока тебе снится, как ты лопаешь один за другим гигантские бигмаки без риска не влезть в джинсы сорок второго размера. Или пока ты в объятиях Морфея фантазируешь о сексе с Джейми Дорнаном, только без всех этих кожаных плеток и извращенческих шариков, засунутых туда, куда не заглядывает солнце. Утро создано не для того, чтобы вскакивать ни свет ни заря, толкаться, потея, в вагоне метро, полном микробов и дискомфорта, и пересекать пол-Нью-Йорка, дабы вовремя явиться на совещание, подозрительное, как трехдолларовая купюра.

Вечер я провела, продумывая вероятные сценарии развития событий.

А) Немедленное увольнение.

Б) Понижение в должности и низвержение до тем похуже, чем «Как отбелить ногти на ногах пищевой содой и лимоном».

В) Штат сокращают, но меня любят так сильно, что оставляют в качестве девочки на побегушках и подавальщицы кофе.

Пересекаю вестибюль здания, все тринадцать этажей которого заняты офисами. Последний этаж с видом на Трайбеку оккупирован редакцией «Женщины в розовом». На часах – без четырех минут девять. Даже если бы этот лифт двигался со сверхзвуковой скоростью, мне никак не прибыть на совещание вовремя. Значит, все сводится к сценарию А: немедленное увольнение, выселение из квартиры и нищета, проведенная в молитвах Боженьке, чтобы тот поразил меня молнией, положив конец страданиям. Шарлотта Эванс и ее питомицы уже наверняка восседают на своих местах, с презрением поглядывая на мое пустующее кресло. Вновь жму на кнопку вызова. Лифт опускается до того медленно, что у меня, кажется, волосы начинают седеть. Я облажалась. Мне крышка. Блин, блин, блин!

Может, по лестнице?.. Прикидываю, что лучше: выблевать легкое, селезенку и добрый кусок печени, взбежав на тринадцатый этаж, или выдержать счастливые взгляды Барби Первой и Барби Второй, пока Шарлотта самозабвенно втаптывает меня в грязь у всех на глазах. «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе», – бурчу себе под нос. Или к горе, или в операционную с разрывом сердца…

Несусь по черной лестнице, проклиная три порции димсамов, слопанных на ужин. Я преодолела всего-то пятый пролет, а креветки, похоже, ожили у меня в животе и устроили рейв-вечеринку, брызгаясь во все стороны желудочным соком. На седьмом этаже вместе с потом выходят околоплодные воды моей матери. Словно наяву слышу голос Сержантки: «Вот видишь, Грейси, что случается с теми, кто не занимается спортом каждый день хотя бы понемножку?»

Да занимаюсь, занимаюсь я спортом! Если бы ныряние ложкой в ведерко с мороженым стало олимпийской дисциплиной, золотая медаль была бы мне обеспечена. И это мы еще не говорили о восхождении на стопки панкейков или соревнованиях на выносливость, типа кто съест больше всех пиццы. Лоб у меня в испарине, майка прилипла к спине благодаря приятной пленке холодного пота, действующей не хуже клея.

Я умираю. Дико жжет в груди. Сейчас меня живьем заберут на небеса. Какое там еще совещание, какая Шарлотта! Отправляюсь прямиком к Боженьке, который в моем воображении имеет лицо Джима Керри, только немного постарше (простите, если это святотатство!). Он скажет мне: «Эй, дочка, не рановато ли для формы девяностолетней бабули на ходунках? Мой долг сказать тебе, что ты прожила прекрасную жизнь, но мы оба знаем, что это не так. Следующий! Ах да. Круг для лузеров – вниз и направо».

Нет, моя жизнь не может так закончиться. Цепляюсь за перила, тяжело дыша, словно актриса в порнофильме, только безо всяких занимательных моментов. Девятый этаж. Опоздание три минуты. «Пять минуточек – не преступление», – твержу про себя, надеясь, что сострадание к моему жалкому виду поможет спастись.

Не знаю уж, заслуга ли это боженьки Джима Керри, но я чудом добираюсь до последнего этажа и вваливаюсь в редакцию. Пот льет с меня ручьем, тушь потекла, я воняю, как Портер после набега на мусорное ведро в поисках привлекательных отбросов, трусы застряли между ягодицами, однако поправить их я не могу: в выгородках опенспейса «Женщины в розовом» я не осталась незамеченной.

– Совещание уже началось, – предупреждает Шона, приподнимая бровь.

– Так я и думала.

Перевожу дух, приглаживаю волосы. Челка намертво прилипла ко лбу, тут уже ничего не поможет. Ладно, встретим увольнение с гордо поднятой головой. Дорогой Джим Керри, да свершится воля твоя!

Бодро добираюсь до места казни. Редакционные совещания проходят в огромном современном зале со стеклянными стенами. Все расписано: сотрудники сидят за длинным овальным столом, Шарлотта стоит у выключенного проектора. Рядом с ней – высокий брюнет в черном с густыми волосами, которым не требуются средства от выпадения, и белозубой рекламной улыбкой.

Ага, вот и палач. Я угадала. Ладно, по крайней мере, буду утешаться тем, что меня и так бы уволили. Движимая презрением к себе, поворачиваю ручку двери и вхожу. Шарлотта прерывает разговор со своими лучшими журналистками и вперивает в меня ястребиный взор.

– Спасибо, что почтила нас своим визитом, Грейс, – припечатывает она, и я опускаю очи долу.

– Поезд метро опоздал, лифт застрял, мне пришлось подниматься по лестнице и… – лепечу фразу, без которой можно было и обойтись.

– Не нужно подробностей, – шипит Шарлотта, перебивая меня. – Садись, пожалуйста.

Стоп. Садись? Шарлотта Эванс никого и никогда не приглашает садиться, да еще после того, как ее прервали на полуслове во время совещания. Шарлотта из тех, кто выпотрошит тебя у всех на глазах, дабы свершилось справедливое возмездие, иными словами: «Пади ниц и целуй мои „Джимми Чу“, если не хочешь, чтобы сир Грегори Клиган по прозвищу Гора обезглавил тебя на базарной площади, как сделала бы королева Серсея Ланнистер», на которую, кстати, Шарлотта жутко похожа.

Хочет уволить меня приватно? Или задумала нечто грандиозное и образцово-показательное? И что из этого хуже? Повинуюсь, утирая липкий, точно обертка от шавермы, лоб. Сажусь на последний свободный стул, и Шарлотта продолжает:

– Итак, как уже было сказано… Это прекрасный шанс для нашего журнала. Сотрудничество с компанией «Розовые книги и партнеры» представляет собой качественный скачок для всех нас и замечательные финансовые возможности. Мы решили подготовить новый совместный проект, который принесет пользу обеим нашим компаниям.

Какие еще розовые книги? Брюнет среднего возраста, стоящий рядом с Шарлоттой, согласно кивает.

– Как вы знаете, наша целевая читательская аудитория в основном состоит из…

– Женщин средних лет, домохозяек, замужем и/или с детьми, – встревает Лаванда (она же Барби Первая) с видом первой отличницы класса, но без прыщей и очков. Зато на шпильках такой длины и остроты, что в случае чего их можно использовать в качестве стилетов для протыкания яремных вен врагов.

– Именно, Лаванда, – улыбается Шарлотта. – Жанр романов, которые выходят в издательстве «Розовые книги», – это…

– Женские романы, – заканчивает Шерон, известная как Барби Вторая. – От пикантных до темной романтики, но прежде всего ромкомы и чиклит.

Отлично. Просто отлично. Хуже журналов для затраханных жизнью домохозяек – только дамское чтиво. Где тут аварийный выход?

– Каждый год мы издаем около ста пятидесяти наименований, и наши романы регулярно попадают в списки бестселлеров, – разливается тип.

Немного присмотревшись к нему, понимаю, что он дико напоминает отца Сета Коэна из «Одиноких сердец», телесериала, который я в студенческие времена вынужденно смотрела из-за соседки по комнате – бесконечные часы изощренных пыток. Впрочем, истерики Мариссы Купер в какой-то степени помогали как слабительное.

– Романтические комедии рулят рынком, дамы и господа, и наше издательство лидирует в этой отрасли с доходом в четыреста сорок восемь целых и восемь десятых миллиона в год.

– Я всегда-всегда читаю ваши книжки! – встревает Лаванда. – Серия о Хэлли Джинджер Смит – моя любимая.

Невольно закатываю глаза. Единственное розовое, что может проникнуть в мой дом, – это глазурь на маффинах, которые я жую, сидя на диване и пересматривая авторское черно-белое кино. Время – бесценно. Оно нужно мне для того, чтобы спать, есть и писать, а не расходовать на двух отвратительных книжных персонажей, живущих в доме с зеркалами в деревянных рамах. Оба, конечно, неотразимы и привлекательны, но, нет-нет, они об этом даже не подозревают. Триста страниц эти двое притворяются, будто ненавидят друг друга, и ругаются, словно детсадовцы, а в конце совокупляются, как кролики. Спойлер: вас заставляют поверить, что потом эти люди жили долго и счастливо. Ха!

А куда делись счета за коммунальные услуги, метеоризм от молочных продуктов после тридцати? Где обеды с родственниками мужа? Где ее фальшивая головная боль, потому что ей не хочется этого, и его храп, напоминающий рев экскаватора? Капельку милосердия, добрый боженька Джим Керри!

Увы, Джим меня не слышит. Он уже разок снизошел, спас меня от поездки в больницу, и теперь добрых семь минут я вынуждена слушать, как Лаванда разливается соловьем, расточая сладострастные похвалы авторам с псевдонимами порнозвезд, пока наконец ее не обрывает Шарлотта:

– Мы поняли, дорогуша. Вернемся к проекту. Он заключается в создании продукта, ориентированного на нашу целевую аудиторию, увлекающуюся романтикой.

– Один из наших последних романов показал, насколько читательниц до сих пор привлекает винтаж и нулевые, – добавляет отец Сета Коэна. – Впрочем, фильмы и сериалы того времени действительно можно назвать культовыми, а феномен ромкомов достиг пика в восьмидесятые – достаточно вспомнить «Когда Гарри встретил Салли», краеугольный камень этого жанра кинематографии.

Так и не разобравшись, к чему они клонят, я через несколько минут преступно теряю интерес и начинаю мечтать о ванильном фрапучино с двойной шоколадной крошкой. Настоящая гликемическая бомба, но кому какое дело? После подъема на тринадцатый этаж я, по-моему, его заслужила, нет? Не говоря уже о том, что сегодня мне предстоит писать статью о натуральных средствах для плоского животика…

– Грейс, ты нас слушаешь?

От резкого окрика Шарлотты я вздрагиваю. Кто? Я? Проклятье, обычно она не вспоминает о моем существовании, а сегодня уже дважды назвала по имени.

– Да-да, разумеется, – вру не моргнув глазом.

– Хорошо. И о чем же мы говорили?

– О винтажных романах, оборотах компании, женских фильмах, – выпаливаю наугад и, только произнеся все это вслух, понимаю, что перепутала местами прилагательные.

– Как я уже говорил, – рычит отец Сета Коэна, – мы хотим закрепить партнерство, издав путеводитель в качестве приложения к февральскому номеру «Женщины в розовом», посвященному Дню святого Валентина. В коллективном воображении Нью-Йорк – один из самых романтичных городов в мире, а ваш журнал читают по большей части женщины из провинции, умирающие от желания погрузиться в тайны Большого Яблока. Романтические секреты, сентиментальные побуждения, культовые места…

Он нудит уверенно и нарочито мечтательно, а я злюсь. Они тут все обдолбались, что ли? Путеводителей по Нью-Йорку и так пруд пруди, под каким угодно соусом.

– Наш путеводитель будет иным, – произносит Шарлотта, словно прочитав мои мысли. – Карманного формата, изданный в дешевой серии «Розовых книг», по цене всего на три доллара дороже самого журнала и направленный непосредственно на нашу целевую аудиторию.

– Мы создадим идеальный путеводитель для романтично настроенных женщин, – подхватывает отец Коэна, демонстрируя идеальные зубы в коварной улыбке.

Обе Барби внимают им так зачарованно, будто перед ними – сама принцесса Диана, которая вот-вот раскроет секрет, как избежать боли в ступнях после двенадцати часов ношения пятидюймовых шпилек.

– Необычный путеводитель. Никаких исторических достопримечательностей и дешевых туристических маршрутов. Это будет путеводитель по местам из самых романтичных фильмов всех времен и народов, а именно фильмов девяностых и нулевых. От «Вам письмо» до «Секса в большом городе», от «Сплетницы» и до…

– О боже! Сцена, в которой Чак ждет Блэр на Эмпайр-стейт-билдинг, – одна из моих любимейших! – докладывает Лаванда.

– Мы должны заставить наших читательниц грезить, вновь и вновь переживая магию кино, побудить сесть на поезд или прыгнуть в машину и приехать на Хьюстон-стрит и Лафайетт-стрит в поисках Пак-билдинг, бродить между Ист-Виллидж и Нижним Ист-Сайдом, чтобы поесть пастрами в «Деликатесах Каца», потому что туда захаживали Билли Кристал и Мег Райан.

– Изумительная идея! Продажи утроятся! – чирикает Барби Вторая.

– Да, это действительно отличный проект, он придаст нашему журналу новый лоск, – кивает Шарлотта. – И мы хорошо подумали, кому можно поручить работу, с учетом необходимой компетенции.

Неужели они действительно верят, что найдутся те, кто купит подобный… продукт? Что до меня, я бы использовала его разве что в качестве подпорки для колченогого стола. Ну, или отдала бы Портеру, пусть когти точит. Глядишь, перестал бы драть диван.

– Наш выбор пал на Грейс Митчелл. Путеводитель напишет она.

– Что-что, извините? – поперхнувшись, разеваю и закрываю рот, не в силах поверить ушам. – Но я не… – начинаю было возражать, однако не знаю, что сказать.

Нейролингвистические функции нарушены. Способность связно формулировать мысли отсутствует…

– Как явствует из твоего резюме, ты окончила кинофакультет Колумбийского университета по специальности «сценарист». И твое перо может быть весьма… бойким. – Шарлотта улыбается.

– Бойким?!

Наверное, я сплю. Это всего лишь ночной кошмар, Грейс. Дыши глубоко, успокойся, сейчас ты проснешься.

– Но у меня есть колонка!

– Мы решили от нее отказаться, – ледяным голосом сообщает Шарлотта. – У современной женщины нет времени на бабушкины примочки и домашнюю рутину. Мы должны идти в ногу со временем.

Наверное, я ослышалась. Долгие месяцы я взываю ко всем святым и небесным покровителям хорошего вкуса, чтобы мои кошмарные статейки на темы в лучшем случае нелепые, прекратили печатать, и вот оно свершилось! Приехали. Должен же быть предел моему невезению. Опять вспоминаю боженьку Джима Керри и прошу объяснить, когда и в чем я перед ним провинилась.

– Я готова взяться за какую угодно колонку, но путеводитель по фильмам о любви…

– Это не просьба, Грейс, – отрезает Шарлотта, пытаясь сохранить добродушную мину.

Выходит, это у нее примерно так же, как у меня стирка в пьяном виде, когда я пихаю в машинку цветное вместе с белым.

– Ты единственная, у кого есть познания в кинематографе и нет других задач. Это отличный шанс, так что побольше энтузиазма.

Автоматически киваю и в прострации жду конца совещания. Прежде чем попрощаться, отец Коэна добавляет:

– Путеводитель, разумеется, будет богато иллюстрирован фотографиями. Так что вы не останетесь в тоскливом одиночестве, мисс Митчелл. Мы уже нашли фотографа, причем весьма многообещающего.

– Зайди потом в мой кабинет, я тебя с ним познакомлю, и поговорим об оплате, – завершает совещание Шарлотта и отпускает присутствующих.

Мое согласие ей не требуется. Она просто не оставляет мне выбора.

* * *

Коленки трясутся, когда я в ритме похоронного марша тащусь в кабинет высокого начальства. Как наяву, вижу Нью-Йоркский филармонический оркестр, в полном составе сопровождающий меня шаг за шагом, исполняя Верди. Я, Грейс Митчелл, должна написать романтический путеводитель для женщин! Вы хоть понимаете, насколько это нелепо? Я же понятия не имею о культовых фильмах, о которых распространялся «отец Коэна»! Из всех ромкомов более-менее помню только «Красотку», «Дневник Бриджит Джонс» да «Когда Гарри встретил Салли». Их я смотрела, роняя слезы в банку с «Нутеллой», после расставания с Маркусом. Сами попробуйте развлекаться слащавыми фильмами о любви с красавцами-актерами после того, как ваш парень учинил непотребство, переспав с вашей лучшей подругой.

Берусь за холодную стальную ручку, собираясь с силами. В конце концов, можно и уволиться. Самым большим несчастьем станет выселение. После чего я пакую чемоданы, засовываю Портера в переноску, стараясь не потерять конечностей, и на поезде еду в Алтуну, под сочувственные взгляды родичей, говорящие: «Не грусти, Грейси, дорогая, в следующий раз у тебя обязательно получится!»

Нет уж. Я не могу уволиться, даже если мне придется вызубрить наизусть все шутки из всех фильмов о любви, созданных проклятым американским кинематографом. Кивнув матовому стеклу двери, вхожу. Высокий кабинет напоминает бонбоньерку. Светлая, без единой царапинки мебель, «мак» с дисплеем в три раза больше моего телевизора, на стенах – увеличенные фотографии знаковых обложек «Женщины в розовом».

– Наконец-то, – рявкает Шарлотта. – Не думала, что ты умудришься опоздать, уже находясь в редакции. Но, на твое счастье, фотограф еще не явился. Присаживайся пока.

В устах Шарлотты это звучит как приказ. Того типуса из издательского дома еще нет, мы одни. Если я хочу в последний раз попытать удачу, момент самый подходящий. Давай, Грейси, заставь ее сжалиться над тобой! Сажусь, делаю убитое горем и немножко испуганное лицо.

– Послушай, Шарлотта, благодарю тебя за доверие, спасибо, что подумала обо мне, но, по-моему, я не тот человек, который вам нужен. Я могу писать о чем угодно, только не о…

Она лишь отмахивается от меня рукой с кроваво-красными ногтями, сидя на своем троне, обитом алой кожей. Губы накрашены помадой того же оттенка.

– Вероятно, я выразилась недостаточно ясно. Ни у тебя, ни у меня нет альтернативы. Кому еще, по-твоему, я могу доверить эту тягомотину?

Тягомотину? Я-то полагала, что речь о «замечательных финансовых возможностях».

– Пойми меня правильно. Идея гениальна, она принесет нам кучу денег, позволит расшириться и приложить к путеводителю номера журнала. Однако я не могу пожертвовать своими лучшими журналистами, привязав их к долгому, обременительному проекту.

Отлично. Одним махом меня не только назвали пятым колесом, но и дали понять, какое я ничтожество. Не удивлюсь, если у нее степень магистра по теме «Как понизить самооценку человека менее чем в двадцати словах». Могла бы отличную статью накатать на эту тему.

– Я долго размышляла. Твоя колонка попала под нож, но, каким бы расходным материалом ты ни была, предпочитаю поручить тебе это задание, а не сразу уволить. И потом, ты же изучала кинематографию? Должна бы просто мечтать о подобном проекте.

А то, прямо спала и видела. Действительно, кто бы на моем месте не предпочел описывать места, появлявшиеся в тупейших фильмах, вместо того чтобы писать свой первый киносценарий, который, несомненно, завоюет «Оскар»? Оказывается, годы обучения в Школе искусств Колумбийского университета по специальности «Кино и медиа» – страница, которую надо вырвать и спустить в унитаз ради дребедени.

Тот факт, что я действительно пишу сценарий, не имеет значения. Я умру унылой толстой старой девой со сценарием в тумбочке вместо пресловутого первого романа молодого талантливого автора. Втягиваю голову в плечи, отчаянно завидуя черепахам, которые могут спрятаться в панцирь. И если честно, силе их укуса. Вы даже представить себе не можете, какие черепахи сволочи.

– Итак, назвать тебе твой гонорар или предпочитаешь сразу уволиться?

Господи, я и без того страдаю, но нет, ей надо меня добить.

– А что, будет гонорар?

– Если бы решала я – нет. Ты бы получала свою обычную зарплату. Однако издатель предоставил автору гонорар в размере восьми тысяч долларов: четыре – авансом при подписании контракта и четыре – после сдачи текста, минимум четыреста тысяч знаков, включая пробелы, и максимум четыреста сорок тысяч, чтобы типография не заломила цену.

Стоп. Стоп-стоп-стоп! Мне заплатят восемь тысяч долларов за дурацкий романтический путеводитель? О’кей. Пожалуй, с учетом вновь открывшихся обстоятельств я могла бы пересмотреть свою позицию по этому вопросу. Люди ради денег выдергивают волосы из чужих промежностей и убирают мусор. В конце концов, ромкомы не настолько отвратительны. Ответить не успеваю. В дверь стучат.

– Входите! – сурово приглашает Шарлотта.

– Я встретил нашего фотографа в холле, и мы уже перекинулись словечком-другим…

Еще не оборачиваясь, узнаю голос отца Коэна.

– Мистер Фитц подсказал мне нужный этаж, – произносит второй мужской голос.

Так вот как зовут типуса из издательства. Делаю зарубку в памяти, но все мои мысли испаряются, едва я, повернувшись на вращающемся стуле, встречаюсь взглядом с вошедшим. Твою. Же. Мать.

Белая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими сильные, чересчур мужские руки. Отмечаю выцветшие джинсы, черные «кларксы», короткую ухоженную бородку, пышные волнистые волосы и голубые глаза. Кошмарные голубые глаза, ясные, как в последний раз, когда мы с ним виделись.

Не может быть! Не припомню, чтобы я убила кого или ограбила монашку. За что же моя карма так жестока со мной? Он тоже слегка хмурится, глядя на меня. Интересно, вспомнил или нет? Я-то его помню прекрасно, даже не сомневайтесь.

– Мисс Митчелл, – представляет меня Шарлотта. – А это мистер Мэтью Говард, фотограф, он будет работать вместе с тобой над путеводителем.

Мистер, значит. Я помню его под другим титулом. Он протягивает мне руку, я энергично пожимаю.

– Рад знакомству, – говорит он.

– Аналогично, – отвечаю я, хотя единственное, чего мне хочется, – драпать отсюда со всех ног, как можно дальше от этого козла, делающего вид, что не узнает меня, хотя глаза выдают его с головой.

Профессор Говард тоже меня помнит, ага. Что он тут вообще забыл? Почему не продолжает терроризировать студентов в Колумбии? С какого перепугу вдруг заделался фотографом «Женщины в розовом»? Козел тем временем устраивается на стуле, указанном мистером Фитцем.

– Как мы уже упоминали, гонорар будет одинаков для вас обоих, однако позвольте заметить, что, если не успеете к сроку, придется не только вернуть аванс, но и выплатить неустойку в размере двух тысяч долларов с каждого. Впрочем, я уверен, что этого не случится. Вы будете работать вместе, плечом к плечу, обойдете весь город, воссоздав самую романтическую из панорам. Это, – он с улыбкой протягивает нам пачку листков, поданную Шарлоттой, – тестовая глава, которая даст вам понять, что именно мы хотим получить. Тут примерная сетка, показывающая, как должен быть построен текст, и несколько фотографий, чтобы вы, – Фитц переводит взгляд на Говарда, – уловили нужный настрой. Но выбор стиля зависит только от вас и вашего вкуса. Само собой разумеется, он должен быть особенным и не банальным.

Тянусь за листами. Говард делает то же самое. Наши пальцы соприкасаются, вызывая во мне вспышку раздражения. Решительно, это самый кошмарный кошмар, который только мог со мной произойти.

– Дамы вперед, – демонстрирует он несвойственную ему галантность и убирает руку.

Беру бумажки и, стиснув зубы, принимаюсь их перебирать.

– Путеводитель будет поделен на городские кварталы, чтобы его удобнее было использовать по назначению. Также нужно будет посвятить один раздел пешим прогулкам – маршруты разработаете самостоятельно.

– Нам нужны запоминающиеся образы, – подхватывает Шарлотта. – Романтичные и знаковые, а не фото с дешевых открыток, которых навалом в любом сувенирном киоске.

Говард кивает, я же пока нахожусь на этапе примирения с авантюрой, в которую ввязалась. Романтический путеводитель! На пару с ним!

– Хорошо, – резюмирует Фитц. – График у вас гибкий, но нам важно получить первые главы… скажем, сто тысяч знаков с соответствующими иллюстрациями, к тридцать первому октября. Окончательная сдача текста запланирована на десятое января.

Говард вновь кивает. Он что, язык проглотил? Или надеется надуть меня, нацепив маску бесстрастного профессионала? Как будто я в состоянии забыть его ядовитый и вместе с тем нудный лексикон.

– На этом все. Думаю, вам нужно обсудить организационные моменты. Сегодня можете расположиться за твоим столом, Грейс, но потом тебе придется его освободить, раз он все равно тебе больше не нужен.

Говард встает. Я тоже встаю. В голове туман, ноги подкашиваются. Пожимаем друг другу руки, после чего оба начальника вежливо предлагают нам убираться ко всем чертям. Очутившись в редакционном опенспейсе, я совершаю ошибку – смотрю ему в глаза. Профессор Говард криво ухмыляется:

– Рад вновь с вами встретиться, мисс Митчелл. Или ты предпочитаешь зваться Сахарным Пончиком?

МЭТЬЮ

Если это шутка, то крайне тупая. Я отнюдь не святой, боже упаси, однако подобное наказание со стороны моей судьбы выглядит чрезмерным. Поверить не могу, что над путеводителем придется работать вместе с этой девицей. Я, конечно, не эксперт по статистике, но, по-моему, вероятность оказаться в подобной ситуации описывается числом со множеством нулей после запятой. Вывод: вселенная меня ненавидит.

Девица, кстати, нисколько не изменилась с последней нашей встречи в коридоре университета. Покорно плетусь за ней мимо столов за перегородками. Грейс Митчелл важно шагает впереди, ведя меня к своему рабочему месту, джинсы симпатично обтягивают ее задницу. Похоже, она почувствовала мой взгляд и недобро косится через плечо. Останавливаемся у крохотного письменного стола, заваленного бумагами, письменными принадлежностями и пустыми картонными стаканчиками с засохшими остатками кофе на дне.

Видимо, опрятность не ее сильная сторона. На столе едва помещаются ее острые локти и ноутбук – куда там двум полноценным человеческим особям, намеревающимся провести сеанс мозгового штурма.

– Надеюсь, вы не против пожертвовать собой, профессор? В университете вы, я думаю, привыкли к иным офисам.

Улавливаю нервную нотку в ее голосе.

– Я больше не преподаю, – отвечаю холодно, стараясь выглядеть отстраненным и безразличным. – Можешь звать меня просто Мэтью.

– Кто же осмелился лишить студентов ваших глубоких познаний и выдающихся способностей? – саркастически замечает она. – Подождите минутку, только схожу за вторым стулом.

Но я ее останавливаю:

– За столом все равно нет места для двоих. Спустимся в кафе, там будет удобнее.

Грейс Митчелл поджимает губы и прищуривается. Челка слишком отросла, а красная блузка выдает ее с головой: ей жарко, она потеет и так же, как я, злится на сложившееся положение.

– Хорошо, – милостиво кивает она. – Идем.

Тем же маршрутом возвращаемся к лифтам и через минуту уже стоим в кабине. Митчелл прижимает к себе сумку с ноутбуком, я, будучи на шесть дюймов выше этой пигалицы, пялюсь на сменяющиеся номера этажей. Мы едем вниз.

– Послушай, – произносит она, глядя на меня в упор карими глазами, – я не в восторге от идеи писать дурацкий путеводитель по романтическим до рвотных позывов местам Нью-Йорка, но мне нужны деньги. Поэтому давай разделим обязанности и будем работать каждый сам по себе.

Хмурюсь, ни капли не удивленный ее решительностью. За прошедшие годы я повидал сотни студентов и с уверенностью могу сказать, что мисс Митчелл из тех, кого не забудешь. Особенно из-за ее раздражающей манеры выдавать все прямо в лоб.

– С чего вдруг такая фамильярность?

– Разве не ты сказал несколько минут назад, что больше не преподаешь? Да и я уже не твоя студентка.

– С этим не поспоришь. Но этот путеводитель не такая работа, которую можно выполнить по отдельности, – замечаю я.

Мне самому по ряду причин хочется держаться от нее подальше, но я подозреваю, что нам придется работать вместе и проглотить противоречивые эмоции. Что это – изумление, досада, любопытство? Для каждого преподавателя встречи со студентами вне стен учебного заведения и вне связи с академическим контекстом выглядят странными. В этом случае еще и рухнули барьеры, разделявшие нас и очерчивавшие границы. В общем, я понятия не имею, как себя с ней вести. Притом что речь идет не просто о какой-то студентке, а о Митчелл.

– Почему? Лично мне одной работается лучше.

– Какую часть спича своей начальницы ты пропустила мимо ушей? Да и мистер Фитц выразился предельно ясно…

– Я прекрасно слышала, что сказал отец Коэна.

– Отец Коэна?

Она цокает языком.

– Я имела в виду Фитца. Но мы же можем разделить задачи. Я пишу, ты фотографируешь. Потом собираем все в кучу и…

– И как, скажи на милость, мы будем согласовывать работу? Что описывать, что фотографировать? Нам потребуется методика, список пунктов, вероятных маршрутов, и вдобавок еще ведь и фильмы надо будет смотреть.

Передо мной все та же растерянная девочка, выполнявшая домашние задания спустя рукава. Так же она пыхтела за партой, искоса поглядывая на преподавательскую кафедру. Провал гарантирован.

На третьем этаже двери лифта открываются. Выходим в просторное современное кафе.

– На случай, если вы еще не заметили, профессор, мы с вами не в университете. Уверена, ты с удовольствием навязал бы мне целый ряд нелепых правил, но дай-ка я скажу тебе кое-что: твой диктаторский, маскулинный метод, основанный на тотальном контроле, больше не работает. Никому он тут не страшен.

Обогнав меня, Грейс быстрым шагом направляется к длинной стойке. Красные «конверсы» с силой стучат по угольно-серому линолеуму, на лице досада.

– Несмотря на обширные лакуны в литературной сфере, ты казалась мне умнее, Митчелл.

Она резко разворачивается и тычет в меня пальцем:

– Давай сразу расставим все точки над «i». Если ты собираешься обращаться со мной как с одной из своих зашуганных студенток, то заруби себе на носу: я пошлю тебя в задницу, после чего поднимусь в редакцию и сделаю все, чтобы тебя уволили, уважаемый профессор Говард.

Господи, я уже устал, а мы ведь еще не начинали. Приваливаюсь к стойке в ожидании официанта.

– Что вам принести? – интересуется блондинчик лет двадцати, улыбаясь Грейс.

Бедолага, он и не подозревает, что улыбается кракену рассудительности, антихристу терпения и самой сварливой девице во всем этом здании.

– Черный кофе, – отвечает кракен. – Двойной.

– Ты и без того невротичная, – замечаю я, и она испепеляет меня взглядом. – Мне капучино на соевом молоке.

– Еще и веган. Ну разумеется, – бормочет Грейс.

– В соевом молоке больше протеина и меньше жиров, – уточняю я, косясь на нее через плечо.

– Не знала, что ты возглавлял кафедру нутрициологии, – отвечает она с фальшивой улыбкой, хватает дымящийся кофе и направляется к дальнему столику.

Взяв свой капучино, следую за ней и сажусь напротив. Мои холодные светлые глаза смотрят в ее карие – такого теплого оттенка, что он напоминает о горячем молочном шоколаде в морозный зимний день.

– Вы намерены превратить эти три месяца в пытку, не правда ли, мисс Митчелл?

– Давай ограничимся именами. «Мисс» навевает неприятные воспоминания.

– По-моему, ты давно должна была это преодолеть. Если не ошибаюсь, несмотря ни на что, ты получила диплом с отличием.

Глотнув кофе, Грейс вытаскивает из сумки ноут. На первый взгляд она не поддается на мои провокации, однако на щеках появился румянец в тон помаде. Форма ее губ всегда меня впечатляла: слева – маленькая родинка, а нижняя губа, которую она вечно покусывала на лекциях, чуть пухлее верхней.

– Не думал, что с таким дипломом тебя занесет в подобный журнальчик, – не унимаюсь я.

Меня бесит отсутствие реакции. Она отрывает взгляд от экрана допотопного «мака».

– То же самое можно сказать и об одном мерзотном гондоне.

Прозвище жалит в самое сердце, и я напрягаюсь.

– Ты же знаешь, что весь универ так называл милого профессора Говарда?

– Я всегда предпочитал быть хорошим преподавателем, которого боятся, чем любимцем студентов, не способным вложить им в головы ни капли знаний.

– Потому-то тебя и уволили? – язвительно усмехается она. – Быть хорошим преподавателем не значит измываться над студентами на экзаменах. Твои темы эссе были бесчеловечны. Не говоря уже о требованиях переписывать их по десять раз, поскольку они якобы не дотягивали до необходимого уровня… Хотя, может быть, ты все позабыл, так как помимо мании величия страдаешь избирательной амнезией?

Последняя шпилька заставляет меня пожалеть о том дне, когда я отправил резюме на эту чертову вакансию. Думай о деньгах, Мэтт, думай о деньгах.

– Итак, начнем. – Она приосанивается, довольная тем, что отчасти выплеснула на меня старые обиды. – У тебя есть на чем писать или ты вполне полагаешься на свою изумительную память?

Вместо ответа достаю свой ноутбук и подключаю к ближайшей розетке. Митчелл молча пробегает тонкими пальчиками по клавиатуре, не удосуживаясь объяснить, что именно печатает. Минут через пять поднимает на меня взгляд и вздыхает:

– Нижний Манхэттен, Таймс-сквер, Нижний Ист-Сайд, СоХо, Трайбека… – читает она вслух с экрана, но я ее перебиваю:

– Районы Нью-Йорка я и сам знаю. По-моему, надо действовать иначе.

– Нисколько не сомневалась, профессор, – фыркает Грейс.

– Если ты своими подколками надеешься меня разозлить, знай, что мое терпение безгранично.

– Непохоже, судя по тому, как ты обращался со студентами.

– А мы не можем обсудить проблему, причинившую тебе столько страданий, или будем продолжать ходить вокруг да около?

– Мы будем двигаться вперед, так-то вот. Ну, говори, что надумал.

– Напоминаю, у нас должен получится не обычный туристический путеводитель, а романтический, на волне фильмов о любви.

Митчелл подается ко мне, словно собирается шепнуть что-то на ухо:

– Позволь сообщить тебе о двух ключевых моментах, которые позволят нашему сотрудничеству счастливо продолжиться. Во-первых, я не совсем тупая и прекрасно поняла, чего от нас хотят. Во-вторых, я ненавижу всю эту романтику и фильмы о любви.

– Почему-то я так и подумал, – отвечаю, не удержавшись от саркастического тона.

Грейс так темнеет лицом, что у меня мелькает мысль, не собирается ли она меня прикончить на месте.

– Давай составим список ромкомов, действие которых происходит в Нью-Йорке, – говорю ей, объясняя свою стратегию. – Потом поищем места, замеченные в фильмах, и определим съемочные площадки для каждого квартала. Будем продвигаться от района к району, выбирая не классические достопримечательности, а самые романтичные.

– Великолепно, – хлопает в ладоши она, и на миг мне кажется, что я ее убедил. – Как всегда, профессор Говард держит все под контролем. Короче, ты можешь действовать по-своему, а я – по-своему. Удачи.

Она вскакивает и собирается захлопнуть крышку «мака», но я успеваю схватить ее за руку.

Ненавижу эту ее манеру отвечать в подобном тоне. Ненавижу ее ослиное упрямство. Ненавижу себя за то, что пришлось к ней прикоснуться. Это случилось впервые, если не считать рукопожатия в кабинете Шарлотты Эванс. Прикосновение представляется ужасно неуместным, учитывая то, что она посещала мой курс целый семестр и мы встречались лишь на парах, разделенные преподавательским столом и нашими социальными ролями.

– Сядь, пожалуйста, – сухо прошу я. – Мне совершенно не улыбается гоняться за тобой и откладывать подготовку. Раньше начнем, раньше закончим – надеюсь, к обоюдному облегчению.

Она высвобождает руку и садится, поджав губы.

– Занимайся фильмами, а я пока составлю таблицу районов. Пойдет, профессор?

Киваю, и мы принимаемся за работу. Я вынужден буду работать рядом с этой девицей целых три месяца. Потребуется все мое терпение, особенно если она не прекратит бросать на меня ненавидящие взгляды. Деньги мне нужны, с этим не поспоришь, однако я снова и снова спрашиваю себя, в какую бездну неприятностей я попал. Отогнав ненужные мысли, запускаю поисковик. Прежде мне в голову прийти не могло, что когда-нибудь я сделаю запрос «романтические комедии нулевых» и начну перебирать их названия и сюжеты.

* * *

Два часа спустя Митчелл продолжает свои исследования, бодро стуча по клавиатуре. Я же тону в разливанном море киноинформации. Меня засасывают биографии актеров и актрис, локации, номера домов и так далее и тому подобное. А ведь я, на минуточку, ученый (по крайней мере, был), то есть привык проводить исследования, составлять списки, структурировать речи и выступать по самым разнообразным темам современной литературы. Однако погружение в новое, чересчур обширное поле становится для меня тяжким испытанием.

Да сколько же, мать их, романтических фильмов сняли в этом городе?! Каждый нужно проглядеть и отобрать сцены, прославившиеся культовой историей любви, отсеяв лишнее. Потом отыскать места, появляющиеся в кадре, разбить их по кварталам, потом распределить сами кварталы и найти место каждому в путеводителе. Грязная работенка. А ведь я, в конце концов, подрядился всего лишь сделать фотографии, так какого черта я упираюсь, доказывая Митчелл, что мой метод лучше? Ответ прост: я прав, а она ошибается. По-моему, это очевидно.

Отрываюсь от очередной открытой страницы и смотрю на Митчелл. Уверен, она тоже закопалась по уши.

– Вижу, ты поглощена работой, – подаю голос. – И как оно?

Поднимает бровь и продолжает печатать, не глядя на меня.

– У вас проблемы, профессор Говард?

– Вовсе нет, – нагло вру я. – Просто задумался, есть ли смысл продолжать заниматься методической и теоретической подготовкой и не лучше ли сразу перейти к полевым исследованиям.

– Перевожу на человеческий язык: ты понятия не имеешь, откуда начинать, – заключает Грейс. – Это нормально, – кивает она. – С другой стороны, в последние годы ты был так занят издевательством над студентами, что научиться пользоваться поисковиками как-то не успел.

– Ни над кем я не издевался, – цежу сквозь зубы, надеясь, что произношу эту мантру в последний раз. – Моя работа – взращивать хороших студентов, обладающих широкими познаниями в предмете. Если ты думаешь, будто дурацкий путеводитель может поставить меня в тупик, выкинь эти надежды из головы.

– А слезы и нервные срывы у взращиваемых были просто побочным эффектом. – Она припечатывает то, что я принимаю за точку в конце предложения, и наконец поднимает на меня взгляд. – Я пишу по главам, как писала бы научное эссе. Каждому кварталу – своя глава. Начинаем с Манхэттена.

– Манхэттен как поле исследований обширнее, чем два столетия истории литературы, – замечаю я. – Несколько широковато, на мой вкус.

– Всезнайка! Вот как следовало бы тебя прозвать. Не гондон, а профессор-всезнайка. – Она захлопывает крышку «мака» и торопливо сгребает со стола свои вещи. – Начинаем завтра в восемь с СоХо и Трайбеки. Перешлю тебе черновые варианты разделов, как только они будут готовы. Твоя почта все та же? – Сдув челку с глаз, встает.

– Нет, Митчелл. Дай свой телефон, я напишу адрес.

Она подчиняется и ждет, затем читает.

– Хмм, а я-то думала, что адрес будет БывшийСпесивыйПрофессор@ягондон. com.

Подавив весьма неприличное междометие, произношу:

– Знаешь, Митчелл, ты уже несколько месяцев как выпустилась. Можно было наконец смириться с тем, что твое эссе по моему предмету оказалось плохим и тебе пришлось переписывать его четыре раза.

Если она собирается меня оскорблять и провоцировать, пусть не удивляется, что я плачу той же монетой, верно? Метнув на меня ненавидящий взгляд, она направляется к выходу.

– Увидимся завтра утром, – холодно говорю я ей вслед. – Буду ждать на углу Принс-стрит и Бродвея. Постарайся не опаздывать.

– Я не желаю, чтобы ты путался у меня под ногами. Вроде прежде проблем со слухом у тебя не наблюдалось.

– Дороги тебе не принадлежат, насколько мне известно, – изображаю фальшивую улыбку.

– Если нарушишь мое личное пространство и будешь за мной таскаться, напишу заявление в полицию о домогательствах.

– Тогда я перейду дорогу и пойду по другой стороне.

– Это мне нравится, – кивает она. – Тебя всегда сможет сбить такси или даже грузовик с прицепом. Обнадеживает.

И тут я кое о чем вспоминаю:

– Эй, Митчелл! А счет?

Нас разделяет уже несколько столиков, она оглядывается и улыбается:

– Предоставляю вам честь оплатить его, профессор.

Ругаюсь про себя. Десятое января. Если мои расчеты верны, остается всего-навсего девяносто девять дней до срока сдачи работы, и я буду свободен как птица. Как бы то ни было, у меня нет ни малейшего намерения позволить ей одержать верх.

Глава 3

ГРЕЙС

За два года до описываемых событий

– Моя маман вконец меня замучила, – шепчу я Алве, одной из немногих девушек, с которыми подружилась в университете.

Мы с ней пишем диплом на разных кафедрах, но некоторые лекции у нас общие, например скучнейший спецкурс по современной американской и европейской литературе. Аудитория настолько забита, что некоторым приходится сидеть на ступеньках амфитеатра. Странно, вообще-то. Спецкурс не входит в число обязательных предметов для студентов с кинематографического. Моя кураторша мне его буквально навязала, поскольку я, в отличие от большинства остальных, хочу быть не режиссером или актрисой, а сценаристкой. «Чтобы писать сценарии, ты должна хорошо разбираться в литературе, – сказала миссис Консон, – и курс профессора Говарда тебе поможет».

И вот я здесь. Не то чтобы это такая уж великая жертва: читать я люблю так же, как и писать. И конечно, я предпочитаю изучать поэзию, вместо того чтобы пытаться понять, какой закон физики определяет количество ватт, которые выдерживает сценический грим.

– Скажи, что должна заниматься, и не ходи на свадьбу. Просто же, нет? – настаивает Алва, пока мы рассматриваем очередную группу студентов, которые вошли в аудиторию и с досадой обнаружили, что все передние места заняты.

– Моя родная сестра выходит замуж, – напоминаю я. – Для семьи это событие, равное по масштабам высадке Армстронга на Луну или избранию Обамы. Сержантка подключила всю свою огневую мощь. Она желает, чтобы я прибыла домой и кричала «гип-гип-ура!» брачующимся, одетая, как конфетина в обертке.

Алва подавляет смешок, а я шлепаю ее по руке:

– Ты должна быть на моей стороне!

– Да на твоей я стороне, на твоей, честно, но клянусь, если бы ты встретилась с Бриджит Джонс, она бы тебе в ножки поклонилась. Нельзя быть такой неудачницей!

– Можно, – бурчу я, пряча лицо в ладонях, и набитая аудитория на миг исчезает. – Господи, порази меня десницей своей! Я не могу находиться в одной комнате с Маркусом и Кэролайн. Просто не могу!

От идеи участвовать в приготовлениях, церемонии и последующем празднике вместе с моим бывшим, любовью всей моей жизни, теперь счастливо женатым на моей же бывшей лучшей подруге, хочется спрыгнуть с Эмпайр-стейт-билдинг. Маркус – брат Тома, будущего мужа моей сестры Клэри, и ему достанется ни больше ни меньше роль шафера. Я бы лучше подхватила какую-нибудь смертельную заразу, чем присутствовала на этой треклятой свадьбе. Почему? Угадайте, кто будет главной подружкой невесты. Я, разумеется.

– Найди себе подставного парня и дефилируй с ним напоказ, – предлагает Алва.

– Мы не в ромкоме, – обрываю я ее.

Девушки, сидящие впереди нас, щебечут и хихикают:

– Божечки, он такой секси… Смотреть целый семестр, как он ласкает пальцами корешок старой книги и закатывает рукава рубашки, – за такое можно и иск подать. Я же могу непорочно залететь!

– А его глаза! – пищит вторая мечтательно. – Такие темно-голубые… Ты видела, как он ерошит волосы? У меня каждый раз прямо фейерверк между ног!

Они заговорщически смеются. Вопросительно смотрю на Алву, та кивает.

– Обсуждают Говарда, – говорит она так, словно это все объясняет. – Доцента, который будет вести этот курс. Только не говори, что ты никогда не замечала его на факультете.

– Ну, вообще-то, нет.

– Верю на слово. – Алва смотрит на мой оранжевый свитер-оверсайз, из-под которого виднеются банальные черные легинсы. – Посмотри вокруг. Почему, по-твоему, на спецкурс записалось столько девчонок, и все как одна при полном параде?

Ответить я не успеваю. Ответ сам входит в дверь, одетый в безупречный светло-серый костюм. Ростом он под шесть с половиной футов, у него густые каштановые волосы, аккуратная бородка и лазурные глаза.

Все замолкают. Преподаватель подходит к кафедре, неторопливо снимает пиджак и остается в белой рубашке, идеально сидящей и подчеркивающей рельефные мускулы. Ему немногим менее тридцати, он чересчур молод и чересчур привлекателен – иными словами, настоящая атака на гормоны девиц, находящихся в аудитории.

Кому это в голову пришло сделать подобного типа преподавателем и рассчитывать, что студентки сконцентрируются на давно почивших поэтах? Кажется, он сошел прямиком с черно-белой рекламы мужского одеколона.

– Всем доброго утра, – говорит вошедший, обращаясь к аудитории. – Я профессор Мэтью Говард.

– Теперь поняла? – Алва смотрит на меня.

– Добро пожаловать на курс современной американской и европейской литературы. Как вы, возможно, знаете, он длится один семестр. Мои лекции будут посвящены поэзии…

Он внезапно умолкает, прерванный орущим на полную громкость звонком. Аудитория застывает, а виновник бедлама продолжает вопить и вибрировать. Индифферентное выражение лица профессора сменяется убийственной неприязнью.

– Нельзя ли попросить владельца выключить телефон, или это слишком? – спрашивает он с раздражением.

Алва тычет меня локтем в бок, кивает на мой валяющийся в ногах рюкзак и шепчет:

– Грейс, это твой!

Блин, блин! Торопливо наклоняюсь, случайно задев откидную крышку стола. Лежавшие на ней предметы с грохотом разлетаются по полу, привлекая всеобщее внимание. Чувствую на себе взгляды десятков студентов, но острее всего – взгляд профессора Говарда.

– Извините, – бормочу. – Забыла выключить.

Ручки раскатились во все стороны, собачка замка решила покончить жизнь самоубийством, намертво застряв в потертой ткани, разъяренный преподаватель шипит: «Не торопитесь, ну что вы». Наконец достаю телефон. К сожалению, вместо того, чтобы нажать «отбой», мои предательски дрожащие пальцы принимают звонок. По аудитории разносится голос Сержантки. Когда и за каким чертом я умудрилась включить громкую связь, понятия не имею: мой древний айфон давно живет своей жизнью, точь-в-точь выживший из ума старичок, раз за разом садящийся в калошу.

– Слава богу! Я купила трусы, идеально подходящие для твоего платья подружки невесты, – гремит на все помещение.

Боженька Джим Керри, если ты где-нибудь существуешь, умоляю, прикончи меня немедленно и положи конец моим страданиям! Аудитория разражается смехом и шепотками, пока я безуспешно пытаюсь закончить звонок, но все зависло, в том числе мои мозги.

– Бесшовные, – невозмутимо вещает моя матушка, – телесного цвета. И никаких стрингов! Так тебе будет удобно и не придется каждую минуту вытаскивать шнурок из задницы.

Хохот и шуточки усиливаются, а я до того смущена, что вот-вот упаду замертво рядом с валяющимися под партой ручками и своим растоптанным человеческим достоинством.

– Там какой-то шум. Ты где, Грейс? Только не говори, что проявила силу воли и отправилась на пробежку подрастопить лишнее сало. Дай бог, в этот раз ты все-таки найдешь себе мужа среди гостей.

– Выключи его, разбей, сделай хоть что-нибудь! – шипит Алва.

Говард, судя по его лицу, мечтает меня придушить. Как бешеная жму боковую кнопку, наконец экран адского айфона чернеет. Воцаряется тишина. Это, во всех смыслах, самый неловкий момент в моей жизни.

– Извините, – бормочу в ужасе.

Больше всего мне хочется убежать куда глаза глядят.

– Кто вы у нас, мисс?.. – Сухой голос Говарда приковывает меня к месту.

– Грейс Митчелл, – отвечаю я, стараясь на него не смотреть.

– Не смущайтесь, говорите громче, – не отстает этот подлец. – Весь курс только что узнал характеристики вашего нижнего белья, а вы стесняетесь назвать нам свое имя?

Часть стыда испаряется, уступая место волне гнева. Что за садист, а? Я же извинилась. Даже ослу должно быть понятно, что я в беде, а он продолжает злобствовать.

– Грейс Митчелл, – выплевываю, повысив голос на несколько октав.

– Как полагаете, мисс Митчелл, мы можем начать лекцию или вы поделитесь с нами цветом своего лака для ногтей?

– Пожалуй, на сегодня у меня все, – отвечаю, не сумев скрыть раздражение, за что и получаю от Алвы запоздалый пинок под партой. – Продолжайте, профессор, – прибавляю я.

Он презрительно кривится. Уверена, ему пришлось сильно прикусить язык, чтобы не огрызнуться.

Девяносто восемь дней до дедлайна

Ночью я делаю домашнее задание. Могла бы ворочаться с боку на бок в кровати, думая о профессоре Мэтью Говарде, он же Гондон, жалуясь на злодейку-судьбу, подсунувшую мне этого типуса. Логичным следствием подобного самоедства стал бы отчаянный прыжок с балкона без парашюта. Потом вспоминаю, что у меня нет балкона, а окна моей квартирки едва возвышаются над землей. Упав с такой высоты, даже яйцо не разобьется. К тому же мне кажется неправильным оставлять Портера сиротой только потому, что мое терпение лопнуло, едва передо мной нарисовался бывший мерзкий профессор.

Так что я встаю, сажусь за стол, включаю компьютер и приступаю к делу. В конце концов, знание – лучшее оружие, благодаря которому я избавлюсь от Говарда и минимизирую время нашего пребывания на одном и том же пятачке вселенной.

Однако вопросы, не дававшие мне заснуть, касаются не только сценария будущего путеводителя. Каким, мать его, образом Говард опустился до работы фотографом для «Женщины в розовом»? В воспоминаниях мне рисуется мужчина чертовски высокий, чересчур мускулистый, излишне мужественный и красивый, вечно в серых пиджаках, серых брюках и серых свитерах. Он либо сидит за столом, либо расхаживает взад-вперед по аудитории, умиротворенно читая стихи или распекая студентов.

Я даже не догадывалась, что у него могут быть джинсы! Но что бы там ни случилось, его отвратительное самомнение от этого не пострадало. Он намекнул, что я так и не преодолела наши «теоретические разногласия», случившиеся, когда я была студенткой. И это еще не все! Да, я не только ничего не преодолела, напротив, обида будет жить вечно. Отвратительный самонадеянный сноб!

Гореть мне в аду, если одарю этого говнюка хоть одной искренней улыбкой! Как по мне, он может засунуть в задницу свою смазливую наглую физиономию, свои мускулистые руки и широкие плечи, прихватить свои гребаные лазурные глаза и взорваться на Таймс-сквер, словно новогодняя петарда. Заметно, как я рада нашей совместной работе, правда?

Итак, ночью мне не спится. Уткнувшись в экран, я, освещенная его голубоватым светом, копаюсь в Интернете до тех пор, пока в глазах не мутится. Просыпаюсь на рассвете и только тут понимаю, что уснула, уткнувшись в стол щекой и слюнявыми губами. Проклятье. Стряхиваю кошмарный сон о нижнем белье, трезвонящем телефоне и сверлящем взгляде Говарда, принимаю душ и легкий завтрак: только яйца, бекон и хлеб с маслом. После чего приступаю к аутотренингу, настоящему курсу аутотренинга: я – девушка с многочисленными достоинствами, наделенная недюжинным умом, я справлюсь.

Хотя принять все случившееся за последние сутки нелегко. Мне придется написать романтический путеводитель по Нью-Йорку, представляете? Говард, путеводитель, дедлайн, романтика, женские комедии… Я же не сделала ничего особенно плохого, чтобы заслужить подобный шквал неудач. Забочусь о котике, стираю белое и цветное отдельно (ну ладно, ладно, если не считать той вечеринки с Алвой и Си У), даже не придушила свою лучшую подругу, с которой дружила с детского садика, когда она спуталась с моим женихом. По-моему, на мне нет ни одного греха, нуждающегося в искуплении. Так какого хрена?

Следующие шесть часов я последовательно наливаюсь кофе, подъедаю остатки двух внушительных порций рыбных димсамов, купленных навынос, и составляю список заметок о квартале Нью-Йорка, с которого начались мои изыскания. Когда часы показывают приближение роковой встречи, принуждаю себя покинуть дом и прихожу туда, где мое терпение неизбежно должно приказать долго жить. Жду Мэтью Говарда напротив вывески лучшего городского гастронома, молясь, чтобы его убило молнией и он не пришел. Но на небе ни облачка. Вот он, пунктуальный, как смерть, выходит из метро, держа руки в карманах.

На нем опять джинсы и темно-серая толстовка поверх белой рубашки. За плечами черный, тяжелый на вид рюкзак из тех, в которых таскают профессиональное фотооборудование. Волосы небрежно растрепаны, но это лишь усиливает его кошмарное обаяние. Короткая бородка подчеркивает рисунок челюсти. К счастью, солнечные очки скрывают глаза. А я-то полагала, будто подобный цвет радужки встречается только в дешевых дамских романчиках.

Внезапно меня поражает странная мысль: Говард красив. Я это знала и прежде – ясное дело, я же не слепая и не лицемерка, – однако сегодня, в своей повседневной одежде, он красив по-настоящему. Увидев меня, он аккуратно снимает беспроводные наушники и здоровается:

– Добрый день.

– Будь он добрым, я не стояла бы тут с тобой, – огрызаюсь, не успев прикусить язык.

Хорошо, что я пообещала себе поменьше сегодня грубить, правда?

– Вижу, кофе ты уже напилась, – сварливо замечает он. – Значит, обойдемся без предложения позавтракать.

– Согласна. Не будем терять драгоценное время. Чем раньше начнем, тем раньше ты сможешь вернуться к своим многочисленным хобби, одно из которых, полагаю, ограбление магазинов канцтоваров ради пополнения запасов красных ручек.

– А твое – поиск телесных бесшовных трусов, чтобы носить под сомнительными нарядами.

Фыркаю и поджимаю губы:

– Даже отвечать не буду, много чести.

Он прячет наушники в белый футляр, и мы идем рядом.

– Митчелл, ты никогда не пробовала медитировать? Помогает успокоить нервы.

– Так ты это сейчас слушал? Дышите глубоко, представьте, что находитесь на пустынной равнине, а не в вагоне метро, полном потных грубых людей, откройте вашу сердечную чакру…

Он кидает на меня злобный взгляд, и мы выходим на Грин-стрит, к центру жизни СоХо.

– Нет, йогой я занимаюсь по вторникам. Кстати, йога тоже могла бы благотворно сказаться на твоей угнетенной психике.

– Жаль тебя разочаровывать, но я вовсе не угнетена, – вру я не моргнув глазом.

– Ну разумеется. – Мэтью подавляет смешок. – Как бы то ни было, поверь, медитация дважды в день работает отлично.

– Точно работает? – парирую я, с ужасом представляя, каким был бы профессор Говард, если бы ежедневно не пытался достичь нирваны.

Он щелкает языком:

– К твоему сведению, я слушал подкаст.

– Давай угадаю, – встреваю я. – «Все секреты высокобелковой веганской диеты». Или: «Как завалить ваших студентов на экзамене и не схлопотать пинок под зад».

Знаю, что перегибаю палку, но ничего не могу с собой поделать. Тем временем мы сворачиваем за угол и оказываемся между рядами старинных зданий, чьи фасады сияют многочисленными окнами и пестрят чугунными украшениями. СоХо – бывший промышленный район, превратившийся в самый модный квартал города и один из символов нью-йоркского стиля.

– Тебе не приходило в голову, что ты проваливалась на экзамене исключительно по причине плохого знания моего предмета?

– А тебе не приходило в голову, что, когда ты валил людей пачками потому, что никто из них не оказался в состоянии постичь твой предмет, возможно – подчеркиваю: возможно, – твои требования были завышены?

Он качает головой и бормочет что-то вроде:

– Нет, ты совершенно невыносима.

Если я отвечу, что он был плохим преподавателем, то покривлю душой. Мэтью Говард был одним из самых увлеченных преподавателей в университете, способным с первых же лекций влюбить студентов в свой предмет. И не только девушек, которые, думаю, массово находились на грани оргазма, когда он читал стихи или отрывки из романов. Проблемы начинались позже: Говард систематически валил народ на экзаменах из-за мелких ошибок, которые считал грубыми. Наши с ним отношения в этом смысле особый случай.

– И как ты планируешь действовать? – спрашивает он, прерывая течение моих мыслей. – Надеешься, что путеводитель напишется сам собой, пока мы будем прогуливаться, а ты – беспрестанно меня шпынять?

Вытаскиваю из сумки планшет и открываю файл, над которым работала ночью.

– А ты собираешься и дальше наводить на меня тоску или достанешь фотоаппарат? – не остаюсь я в долгу, награждая его презрительным взглядом.

Говард останавливается и пристраивает свою раздражающе аппетитную задницу на каменном парапете. Неторопливо, аккуратно извлекает из рюкзака хрупкую на вид машинку винтажного, если не сказать древнего, вида.

– О’кей, ты, конечно, преподавал литературу прошлого века, однако я надеялась, что тебе знакомы цифровые технологии.

У него в руках старый, похожий на жестяную коробку фотоаппарат с примитивным видоискателем, позволяющим заглядывать в объектив только сверху.

– Это «Роллейфлекс» два и восемь, – снисходительно, словно пятилетке, сообщает Мэтью. – Ни одна цифровая камера не может соперничать со скрытой поэзией, присущей кадру шесть на шесть.

Протягиваю руку, чтобы потрогать сию великую ценность, но он поднимает фотоаппарат так, чтобы тот оказался вне моей досягаемости.

– Он обошелся мне в целое состояние, ты недостойна его лапать.

– Не больно-то и хотелось, – бурчу обиженно. – Давай начинай уже работать. Вон мурал Роберта Хааса, – тычу пальцем в здание на углу Принс-стрит. – Это вроде ваш предмет, профессор.

Мэтью молча осматривается. Только вот какая странная штука: мне не нравится его молчание. Скажем так, молчание – одна из вещей, которые меня особенно тревожат, наряду с соевым бургером, людьми, гладящими носки, и теми, кто развешивает шмотки в шкафу по цвету. Когда растешь со старшими братьями и сестрами, первым делом учишься бояться именно такого: если они молчат, значит задумали какую-нибудь пакость. Беру быка за рога и решительно прерываю паузу:

– Слушай, давай я прочитаю тебе то, что написала о квартале. Так ты сможешь высказать мне свое непрошеное мнение.

– Строго говоря, раз ты меня попросила, мое мнение будет прошеным. А вообще, я занят.

– Ну да, стоишь столбом посреди улицы.

– Это часть художественного процесса. Фотографии не делаются с бухты-барахты, их нужно выследить, обдумать, прочувствовать.

Водит пальцами (рейтинг 18+) по черному кожаному футляру и внимательно оглядывает окрестности. Вокруг нас полно прохожих, кто-то занимается шопингом, кто-то спешит на обед в ресторанчик, которых тут множество.

– В таком случае я просто перечитаю заметки вслух, а ты думай о своих фотках, – заключаю я, раздосадованная его снисходительным тоном. – Однако позволь напомнить: ты не Дрессон.

– Его звали Анри Картье-Брессон, а не Дрессон, – поправляет Мэтью. – Кстати, прекрасный повод завалить незнайку на экзамене.

Последние остатки моего терпения растворяются в нечистом нью-йоркском воздухе. С меня хватит.

– Это если бы ты до сих пор оставался преподавателем, – отвечаю с издевкой. – Но насколько я понимаю, тебя уволили. Экая жалость! – произношу тоном таким же искренним, как моя любовь к овощным котлеткам.

Мэтью не отвечает. Он захватывает в кадр непонятные мне ракурсы, хотя так ничего и не фотографирует.

– «Акроним „СоХо“, – начинаю невозмутимо читать я, – образован от словосочетания „South Houston“. Этот квартал еще называют Чугунным из-за пресловутых „чугунных домов“…»

– Я бы написал «знаменитых», – перебивает меня Мэтью. – «Пресловутые» дают не тот оттенок смысла.

– Вмешиваешься в мою сферу, Говард?

– Лишь когда это необходимо, Митчелл. – Он отрывается от видоискателя и скалит зубы.

Прикусываю язык, решив не доставлять ему удовольствия.

– «Прежде район был почти исключительно промышленным, но сегодня любознательный посетитель не может не посетить этих гламурных улиц. Будь то Литтл-Зингер-билдинг в стиле ар-нуво, возведенный в тысяча девятьсот третьем году по заказу известной компании по производству швейных машин, или торговый дом Хевут-билдинг, построенный в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом, СоХо предлагает вам уникальные и аутентичные архитектурные образцы».

– Я мог бы указать на неуместный повтор «посетитель» и «посетить», но единственный комментарий, который приходит мне в голову, – скучища смертная. Сомневаюсь, что Шарлотта описается от восторга, получив сию выхолощенную туристическую брошюру.

– Не думала, что преподаватель из Колумбийского университета употребляет подобные вульгаризмы!

Наконец Говард щелкает затвором, но снимает отнюдь не фасад здания. Он фотографирует со спины пожилую пару, идущую под руку. Позади них виден кусочек Грин-стрит.

– Не трать впустую пленку, раз уж не удосужился перейти на цифру, – замечаю я, пока он поворачивает рычажок, готовясь сделать новый кадр.

– Какой оттенок смысла прилагательного «романтичный» тебе не удается уловить? В голове не укладывается, что ты окончила один из самых престижных университетов Америки, пусть и завалив мой предмет.

– Это же черновик, – оправдываюсь я, прижимая планшет к груди. – Над ним еще надо работать.

– Надеюсь. Читай дальше, не лишай меня наслаждения твоим бойким пером.

Так и не выбрав, толкнуть его под такси, дать пинка или просто сбежать, неожиданно для себя проявляю зрелость и продолжаю чтение, игнорируя критику:

– «Помимо архитектуры, СоХо предоставит вам самые разнообразные достопримечательности. Выбравшись за покупками в новый магазин „Гуччи Вустер“, расположенный на Вустер-стрит, шестьдесят три, вы можете сделать остановку под сенью моды и дизайна, посетив их библиотеку, где, вдыхая тонкий аромат бумаги, перелистать более двух тысяч томов, посвященных искусству и авангардной фотографии. В „Зоне“ вы найдете оригинальную креативную мебель для вашего дома, дабы увезти с собой нечто, насыщенное духом Нью-Йорка».

– Я засыпаю, Митчелл. Точнее, впадаю в кому. И вот еще что: у тебя серьезная проблема с прилагательными, – встревает Говард.

– «Как обязательный для посещения, мы особенно рекомендуем музей Гуггенхайма…» – продолжаю читать, немного повысив голос. – Разумеется, мы укажем все адреса, – комментирую я. – «Важным приложением к основной площадке, расположенной в Нижнем Ист-Сайде, является Новый музей современного искусства, основанный Марсией Такер. Это выставочное пространство для современных художников – их работы привлекают множество посетителей. Ни в коем случае нельзя пропустить и местные клубы. Для завтрака в элегантном французском стиле идеально подходит ресторан „Бальтазар“. Каждая пара должна отведать деликатесы, предлагаемые этой брассерией…» Тут я воздерживаюсь от замечания, что тратить полсотни долларов на яйца – полнейшее безумие, – поясняю я, пока мы с Мэтью неторопливо идем по Принс-стрит.

Его рука внезапно хватает меня за локоть, я в смятении поворачиваюсь и припадаю к статному профессорскому телу.

– Ты чего!

– Осторожнее! – рявкает он.

Только тут я замечаю, что едва не врезалась в огромный мусорный бак.

– Ой!

– Вместо того чтобы ойкать, лучше бы меня поблагодарила.

Мэтью отпускает мой локоть, и мы идем дальше. Там, где только что были его пальцы, остались красноватые пятна.

– Между прочим, ты кое-что упустила. – Он указывает на экран планшета с текстом.

– Просвети же, о мудрейший!

– «Бальтазар» – одна из локаций «Секса в большом городе», а именно серии, где Кэрри и Саманта ищут столик, но ресторан полон и поэтому…

– …Они не могут поместить свои гламурные зады в брассерии? – заканчиваю я, раздраженная тем, что его изыскания оказались глубже моих.

– Жаль тебя огорчать, но они помещают, да еще как. Саманта выручает официантку, дав ей «тампакс», и все складывается хорошо. Нужно обязательно упомянуть о сериале. К твоему сведению, это единственное, что может спасти твой топорный «черновик».

Он обозвал мой текст топорным? Только Мэтью мог выбрать столь неочевидное слово. Гордо задрав нос, вновь принимаюсь за чтение. Мой голос делается еще громче. Надо же дать ему понять, до какой степени мне плевать на его мнение.

– «Совершенно невозможно отказаться и от ужина в кафе „Фанелли“ – втором из наиболее старых городских ресторанов, где собиралась богема эпохи битников. Но если вы пожелаете провести романтический вечер, вам необходимо посетить клуб „Пегу“, заказать коктейль и попробовать любовь на вкус», – заканчиваю я с отвращением.

– Романтизм прям сочится изо всех пор. – Мэтью театральным жестом прижимает ладонь к груди. – Такая высокопарность и такой пафос встречаются на свете нечасто. Кстати, отправь жалобу в свой поисковик. Клуб «Пегу» закрылся несколько лет назад. Неприятно это тебе говорить, но ты по-прежнему поверхностная.

– Я настолько поверхностная, что решила сократить главу о Трайбеке. Упомяну лишь дома в неоклассическом стиле на Харрисон-стрит и спа «Античные термы», так что влюбленные парочки останутся весьма довольны. Все, абзац.

– По-моему, я не услышал ни слова о романтическом кино. Заказчиков не интересует архитектурный стиль, ты же в курсе?

– А ты в курсе, сколько деревьев погибнет, чтобы этот путеводитель напечатали?

– Собственно, что плохого тебе сделали ромкомы? Ты женщина фертильного возраста, должна быть воспитана на фильмах с Брэдли Купером и Робертом Паттинсоном, а «Пятьдесят оттенков серого» прочесть минимум десять раз.

– Косяком пошли клише и гендерные стереотипы, да, Говард?

– Подожди-ка, мисс Цинизм.

Он вновь хватает меня за руку и тычет пальцем куда-то вверх. Останавливаюсь и задираю голову.

– Ты целый час изводила меня своими бездушными писаниями, а вот об этом даже не упомянула. А ведь, по сути, только это здесь и достойно упоминания.

Мы стоим напротив дома номер 102 по Принс-стрит, довольно тихой улице. Непонимающе таращусь на фасад.

– Хорошо же ты исследовала тему, – брюзгливо ворчит он и начинает декламировать: – «Ты никогда не говоришь, что любишь меня». – «О чем ты? Я всегда это говорю!» – «Ты говоришь „Ditto“[2]. Это другое».

Тру лоб, заодно поправляя челку.

– «Я бы все отдал, чтобы прикоснуться к тебе», – продолжает Мэтью, пуча глаза, словно намекает: «Ну же, неужто не дошло?»

– Не хочу тебя огорчать, но, если ты до меня дотронешься, я вызову полицию.

Он сокрушенно качает головой:

– На третьем этаже находится квартира Сэма и Молли из «Привидения» – великой классики всех слезоточивых фильмов и вечнозеленой мелодрамы, – объясняет он таким тоном, будто перед ним идиотка. – Это единственный релевантный факт для всей твоей главы. Ты должна была упомянуть, что именно здесь расположена квартира главных героев самого известного фильма девяностого года. Тут они свили гнездышко, превратив заброшенный склад в очаровательный семейный уголок… Почему ты не записываешь?

– Не собираюсь выкидывать параграф о памятниках старины ради нелепых бредней о банальном здании только потому, что в нем сняли какой-то фильм.

– Как знаешь. Но если бы писал я, то воспользовался бы этой историей как мостиком для очерка о трансформации промышленного района в жилой и весьма фешенебельный, а также для пассажа о специфике «чугунных домов». Затем я бы дал картинку, как ее видела молодая пара, которая перебралась сюда жить, – точь-в-точь такая пара, как Сэм и Молли в начале фильма. Не забыв упомянуть улицу, где снимали трагический финал.

– Ты говоришь так, будто смотрел фильм, Говард, – поднимаю брови я.

– Шесть раз, – спокойно отвечает он. – Хотя, пожалуй, нет – семь. Моя бабушка, большая поклонница мелодрам, всякий раз заливалась слезами. Ей не нравилось смотреть телевизор в одиночестве, она говорила, что от этого чувствует себя старой и неприкаянной.

Ну дела. Образ профессора-гондона Мэтью Говарда, смотрящего мелодрамы, чтобы составить компанию своей старенькой бабуле, разрушает клише. Все равно что Ганнибал Лектор, спасающий брошенных щеночков лабрадора. Не знаю, поняли ли вы меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Имеется в виду, очевидно, картина прерафаэлитского художника Генри Уоллиса «Смерть Чаттертона» («The Death of Chatterton», 1856), на которой изображен хладный труп покончившего с собой английского поэта-романтика Томаса Чаттертона.

Вернуться

2

 Я тоже (ит.).

Вернуться