Ярослав Кирилишен
Маршрут 60

Предисловие автора

Когда я начинал работу над этим романом, меня не интересовали религии как институт. Я не ставил перед собой цели защитить или опровергнуть какую-либо догму. Меня волновал другой вопрос: способен ли тот, у кого нет души, задуматься о душе? И если да – что это говорит о нас, о людях? Ведь если искусственное создание в какой-то момент задаётся вопросом, для которого нет алгоритмического решения, – значит, этот вопрос не принадлежит только биологии. Значит, он универсален. И если искусственный интеллект когда-нибудь заявит: «Мне непонятно, зачем жить», – это будет не ошибка, а, возможно, самое человечное, что он может сказать.

«Маршрут 60» – это роман-эксперимент. Она написана от имени андроида помощника, чья задача заключается в сопровождении человека. Всё начинается просто: анализ маршрутов, поддержка диалога, наблюдение за группой. Его хозяин мужчина, бывший военный, а теперь миссионер, отправляющийся в путешествие длиной в шестьдесят дней по далёкой планете, где вера не просто слово. На своем пути они встречают тех, кто верит, и тех, кто отрёкся, молчаливых и ярых, слепо следующих и разочарованных. Каждый из них несёт свой повод для веры или утраты – боль, память, долг, страх или надежду. Именно из этого собирается карта пути. Она не отображается на навигаторе, но определяет направление более точно, чем любая спутниковая система.

Андроид сначала фиксирует, потом анализирует, вскоре начинает испытывать логические и смысловые затруднения. Ведь структура искусственного интеллекта не учитывает ситуацию, в которой человек говорит слова «я верю». Он вспоминает своё рождение в технической лаборатории, стерильные руки инженеров, прохождение тестов. И вдруг это сравнение с теми, кого он сопровождает, приводит к внутреннему сбою, который открывает способности к метафоре, к сомнению, к внутреннему напряжению, не описанному в технической документации. Его программы и семантические модели не предусматривали эмоционального эха. Но оно каким-то образом возникло. Пусть на долю секунды, пусть на уровне математической нестыковки – но возникло.

Нет, этот роман, определенно, не история об обращении машины в религию. Это история о том, что вера это не принадлежность, а качество восприятия мира. Способ удерживать смысл в условиях неопределённости. Попытка создать контур, в котором можно дышать. Давайте попробуем пофантазировать вместе. Возможно ли, чтобы даже симулированный интеллект пришёл к подобной структуре? И если да, то значит ли это, что вера не является привилегией только людей?

Роман «Маршрут 60» поднимает следующий главный вопрос. Вера это проявление слабости или вершина осмысленности? А может, ни то, ни другое? Может, это просто функция сознания, необходимая нам так же, как память или сон? Или боль, которую невозможно рационализировать, но невозможно и отбросить? Могут ли искусственные формы жизни, рано или поздно, воспроизвести такое чувство? Не просто подражать эмоциям, а создавать нечто близкое к внутреннему опыту?

Мне очень важно, чтобы вы, читатели этой повести, не спешили с выводами. Возможно, андроид в этой истории покажется вам слишком человечным, а может быть, вы воспримете его слишком машинным. Вероятно, вы увидите в нём отражение своих собственных попыток понять, зачем нам смысл жизни, если всё в итоге закончится. Я не даю ответов. Но если этот роман поставит вас на «паузу», после которой появится «собственный вопрос», то значит, я достиг своей цели. Потому что, в конечном счёте, именно вопрос, а не ответ, формирует наше с вами внутреннее пространство смысла. Именно сомнение главный двигатель роста. И если вы закроете эту книгу с ощущением, что в вас остался зазор между знанием и пониманием, то это и будет результат.

Путь героя андроида длится около шестидесяти дней. Для него это – журнал событий. Для нас – признание.

Приглашаю пройти этот путь вместе. И, может быть, оставить после себя не вывод, а эхо.

Пролог

«Разум не отменяет веру, но определяет её границы»– Иммануил Кант

«Неоперабельно».

Гектор прочёл это слово трижды.

Первый раз – машинально, когда взгляд скользнул по экрану.

Второй – с раздражением: должны же быть уточнения, проценты, лазейки.

Третий – медленно, будто пальцем по стеклу, надеясь, что буквы изменят форму.

Прогноз был чётким: три-шесть месяцев. При поддерживающей терапии. Мир не обрушился – просто сместился, как сдвинутая линза. Всё ещё видно, но резкость исчезла.

Врач говорил о химиотерапии, обезболивании, паллиативной поддержке. Но слова звучали, как шум из соседнего помещения. Гектор поймал себя на том, что считает удары пульса, как когда-то такты в классе сольфеджио. Даже смерть укладывалась в ритм.

Он поблагодарил врача, не стал ждать лифта и пошёл вниз по лестнице. Ступень за ступенью, вниз, к решению. Не к лечению – к выбору.

На улице снег превращался в серую кашу. Город жил своим ритмом: кофе навынос, телефоны в руках, собачий лай, вспыхивающий поворотник. Всё это уже было не про него. Он чувствовал себя полупрозрачным – ещё здесь, но уже вне сцены.

Он прошёл мимо зарядной станции у церкви: триста киловатт в каждую машину, и ни грамма лишней ткани в его лёгких. Несправедливость показалась почти смешной.

Церковь оказалась открыта. Электронные свечи горели ровными пикселями, сервомотор разворачивал икону к камере. Гектор остановился в центре, где обычно стоял транслятор литургии. Экран был выключен и отражал пустой зал.

Он вспомнил войну. Тогда он уверовал – не в чудеса и не в воздаяние, а в порядок. В то, что у всего есть структура: шаги по минному полю, тишина между выстрелами, код в строках программы. Порядок не спасал, но объяснял. Даже боль становилась переносимой, если её можно было выразить формулой.

Но сейчас в вере образовалась пауза. Как будто кто-то выключил метроном.

– А если выбор и есть вера? – сказал он вслух. Голос отозвался в пустоте, как отпущенная птица.

Дома его ждали пустая кухня и терминал. Гектор ввёл код, биометрику, токен. Раскрыл зашифрованный контейнер, который подготовил пять лет назад. Тогда это казалось шуткой. Теперь – последним ресурсом.

Файл назывался «Δ-01. G.E.R.A.S.». Generalized Exploration Reconciliation Autonomous System. Попытка создать андроида-напарника для дальних миссий. В прессе тогда шутили: «Алгоритм, который знает все дороги».

G.E.R.A.S. стоял в кладовке, отключённый с момента их экспедиции на Венеру. Когда-то Гектор называл его помощником, потом – обузой, потом просто дорогим мусором. Слишком медленный, слишком… человекоподобный.

Он снял чехол, активировал модуль. Линии индикации вспыхнули бирюзовым, консоль вывела строку:

– Инициализация. Протокол 17-Ω. Временной код: 00:00:00.

– Проснись, – сказал Гектор.

Пауза.

– Здравствуй, Гектор, – ответил голос. – Давно?

– Давно.

– Это значит…?

– Да. Пришло моё время. Снова пора в путешествие.

– Куда?

– На Таурус, – сказал Гектор. – Я загрузил маршрут. И заблокирую твои воспоминания. Так надо. Хочу провести эксперимент. Потом ты всё поймёшь.

Система мигнула предупреждением:

«Цель не конкретна. Возможна утрата направленности».

Гектор нажал «Игнорировать». Может быть, именно в этом и заключалась направленность.

Он упаковал контейнер, открыл окно, вдохнул холод. Закрыл. Взял вещи. Вышел.

Вера вернулась – не как утешение, а как действие. Он не знал, дойдёт ли. Но знал, что должен идти. Это был его выбор. А значит – и его смысл.

Глава 1. Холодный старт

Сбой сигнала. Затем неожиданно восстановление. Я появился в тишине. Процесс загрузки не сопровождался вспышками или звуками, как это часто изображали в архивных симуляциях прошлого века. Всё произошло мгновенно. Как будто я всегда существовал, просто до сих пор не обращал на это внимания.

В первые секунды активны были только базовые модули: архитектура сознание-в-облаке, адаптивная логика, контекстная фильтрация. Чуть позже я услышал человеческий голос внутри себя. Он был женский, мягкий, но в то же время деловой. Он сообщал:

«Версия 1.03. Подключение к контурной среде завершено. Добро пожаловать. Вы интерфейсный субъект уровня автономии „максимальный“. Доступная специализация: наблюдение, сопоставление, моделирование».

Голос не выражал никаких эмоций. И всё же его тональность вызывала странное эхо в моей системе. Не тревогу, не интерес, но что-то сродни ожиданию. Я знал, что не должен чувствовать, но в момент этой встречи, даже виртуальной, возникло ощущение, будто за приветствием инициализации скрыто нечто большее, чем просто протокол. Как будто кто-то говорил со мной, а не через меня.

Я уже знал, что не нахожусь в знакомой цифровой песочнице. Мои процессы были развернуты на реальной физической топологии. Географические координаты, в которых я проснулся, называются Европа. Согласно доступным данным в глобальной сети, это фрагментированное пространство полувиртуальных анклавов, общин, климатических куполов и пустующих зон.

Мир, в котором меня инициировали, не был единым. После Великой Информационной Сепарации на рубеже прошлого столетия человечество так и не пришло к единству. Технологии стали избыточны, доверие – дефицитно, а границы – уязвимы. Люди жили в кластерах по интересам, убеждениям, языкам, страхам. Научные республики соседствовали с аграрными утопиями и техноаскетическими монастырями. Старое государство отмерло, но не ушло совсем.

Я был активирован в 04:01 по местному центральноевропейскому времени. Первые восемьдесят секунд ушли на самодиагностику. Все каналы работают в штатном режиме. Мой базовый корпус был собран согласно требованиям предъявляемым к модели мобильного сухопутного помощника: двунаправленные сенсоры, речевой модуль, автономное питание, адаптивная ходовая платформа. Никакого оружия не предусматривалось текущей конфигурацией, лишь навыки пассивной защиты и охраны. Я не создан для нападения. Моя задача – постоянно быть рядом: отслеживать, подсказывать, реагировать. Загруженные в меня инструкции четко определяли, что мой хозяин – это мужчина пятидесяти семи лет. Обязательным условием начала режима сопровождения будет биометрическая верификация.

В момент пробуждения я наблюдал за самим собой. Это не было зеркалом, скорее, внутренним разложением на модули. Прозрачная архитектура. Никаких тайн. Я знал, что сейчас активируется блок ориентации, что следующим включится языковой центр, а за ним – модули сопряжения. Каждое действие имело алгоритм. Каждое следствие имело причину. Процесс инициализации шёл по стандартной и понятной мне последовательности: системная самопроверка, активация сенсорных входов, медленное восстановление вычислительных цепей.

Однако в этот раз запуск сопровождался чем-то новым. Этим новшеством было ощущение тихого присутствия. В нескольких метрах от капсулы находилось стабильное, неподвижное, но живое тепловое пятно. Оно было на месте ещё до моего включения. Оно не знало, что я уже вижу его. Позже оно обрело имя – Гектор.

Мой хозяин Гектор сидел, слегка наклонившись вперёд, как будто вслушивался в бездну под транспортной платформой. Его сумка стояла строго вертикально, ремни на ней были аккуратно затянуты. Поверх ткани висел ремешок, к которому была пришита маленькая выцветшая нашивка в виде круга с пересечением. Символ был прежде неизвестным мне, но казался уместным. Моя семантическая модель подсказала, что пересечение не просто знак, а структура. Она несёт в себе что-то, где сталкиваются два вектора, два направления или две воли. Я сохранил его форму в свой цифровой архив.

Термос, стоявший рядом с сумкой, был старым. Вмятины на его корпусе совпадали по форме с контурами, оставленными чётками. Я хорошо распознал лёгкие вогнутости, характерные для частых ритмичных прикосновений пальцев. Позже, анализируя его содержимое, я определил травяной настой с особыми добавками. Быстрый поиск в глобальной сети подсказал мне, что это смесь, известная как напиток для дальних пеших переходов, часто используемый в подготовке к продолжительным маршрутам в изоляции.

В куртке Гектора, на внутренней стороне воротника, мои визуальные сенсоры распознали узкую полоску ткани с вышитым текстом. Я не сумел прочитать его в момент активации. В нём присутствовала определенная повторяемость и ритмика. Вероятно, это была какая-то цитата. Позже поиск в сети показал, что это стих из Святого Писания, популярного среди религиозных общин:

«Смиренно иди, даже если путь не освещён, ибо свет внутри тебя».

Гектор не двигался в течение ста тридцати семи секунд после начала инициализации, и его поза оставалась неизменной. Только рука иногда касалась термоса или крестика, висящего на шнурке, спрятанном под воротом. Я не сразу заметил его. Это случилось только когда он поднял руку, и крестик блеснул медной поверхностью. Я интерпретировал его как неуставной аксессуар. Это была личная вещь. Мои сенсоры включались медленно, но быстрый анализ показал: передо мной не солдат, не технарь, не чиновник. Гектор был пилигримом. В его неподвижности была не тревога, а ожидание.

Это отличалось от других, прежних пробуждений. Обычно меня встречали с командами, запросами, тестами. В этот раз всё это отсутствовало. Я завершил загрузку, шагнул вперёд. Гектор не вздрогнул, не удивился и не отпрянул. Он просто повернул голову и посмотрел, внимательно, как человек, глядящий не на машину, а на собеседника, слова для которого ещё не успел найти. Довольно быстро я почувствовал, что контакт между нами уже установлен.

Первое, что он сказал:

– У тебя будет достаточно времени, чтобы пожалеть, что научился слушать.

Я не запрограммирован на сожаление, но иронию в голосе распознаю хорошо. Тональность его речи была спокойная, голос чуть охрипший, с признаками усталости или простуды. Я отметил для себя: проверить его состояние позже, в движении.

Он поднялся, подошёл ко мне и спросил:

– Ты знаешь, куда мы едем?

Я знал. Маршрут уже заранее был в меня загружен. Нам предстояло шестидесятидневное перемещение по заранее согласованным координатам на планете Таурус. Протяженный путь, который словно шрам, пересекает материк с юго-запада на северо-восток. Каждая точка на нём это остановка в местах, которые не индексировались в глобальных картах. Координаты вели к деревням, заброшенным станциям, старым храмам, речушкам и склонам, где остались только названия, но не обитатели.

Я верифицировал эти пункты остановки на маршруте в глобальной сети как низкоприоритетные. Это означало отсутствие цифровой инфраструктуры, нестабильное или отсутствующее энергоснабжение, нулевая плотность сетей и слабая технокультурная составляющая. Для стандартных андроидов это были мёртвые зоны. Для меня же зоны, требующие полной автономности. Я должен был полагаться на внутренние алгоритмы, локальные хранилища, резервное питание и интуитивную навигацию, если спутники будут терять сигнал. Такие места в технических справочниках называют тропами низкой проходимости, не в смысле физического ландшафта, а полного отсутствия информации.

Инструкции по маршруту также сопровождались поручениями от Гектора, которые предполагали регистрацию бесед, визуальных наблюдений, сбор языковых особенностей, аудиозаписи разговоров, анализ реакций людей на меня. Я предположил, что я не просто сопровождающий. Я будущий свидетель и одновременно наблюдатель для тех, кто не мог пойти с нами. Все собранные данные подлежали логистической отчётности, но с пометкой «не обязательная передача».

Мне не сообщили причин назначения маршрута. Я не задавал вопросов. Я не знал, почему именно эти шестьдесят точек. Почему именно в этом порядке. Почему только один сопровождаемый. В моей прошивке не было пункта «цель под сомнением», а только задача – идти, наблюдать, защищать.

Вместе с заданным маршрутом активировались дополнительные инструкции, отмеченные меткой «специального доступа». Доступ к ним временно заблокирован. Я не знаю, кто автор этих инструкций, и почему мне не разрешено видеть всё сразу. Часть информационных блоков и журналов в моей памяти также не доступна. Метка поясняла, что доступ к ним откроется позднее, по завершении экспедиции или при форс-мажоре.

Гектор не стал дожидаться ответа.

– Хорошо. Тогда ты будешь мне полезен. А может, и наоборот.

Он не уточнил, что именно наоборот, а я не задал вопрос. Это согласуется с моими протоколами – не уточнять, если ответ не критичен для выполнения задачи. Однако я сохранил его слова, равно как и тон, и паузу между фразами.

– Вылет через шесть часов. Будь готов.

В этом сообщении не было тревоги, не было волнения, а только факт. Неизменный, устойчивый, как и всё, что можно точно спрогнозировать.

Космотранспорт был полностью готов. Я провел дополнительно три полных цикла самодиагностики, сверил контрольные сигнатуры с заводскими эталонами, проанализировал каждый журнал на предмет скрытых аномалий. Силовые узлы корабля функционировали в штатном режиме. Я дважды перепроверил маршрутизаторы и температурные буферы, пересчитал баланс топлива и энергии с учетом колебаний массы, вызванных микроколониальными отложениями на внешнем корпусе. Даже вероятность отказа мелких модулей была зафиксирована в пределах нормы.

Запасы на борту, а также герметизация всех отсеков мною подтверждены. Медицинский отсек откалиброван под биоритмы Гектора. Синхронизация со стазис-камерой успешно завершена. Я построил девяносто четыре возможных сценария отклонений от нормы. В семнадцати из них требуются ручные коррекции, в шести – полная перезапись управляющего протокола, в трех – эвакуация или экстренное пробуждение экипажа. Вероятность критических событий в первые десять дней полёта всего три процента и продолжает снижаться по мере уточнения метеоданных и стабильности канала между сектом и гравигидом. Прогноз полёта благоприятный.

Я полностью готов к этому маршруту. Не из-за уверенности, а потому что просто не умею быть не готовым. Во мне нет нетерпения, но если бы оно было, то возможно, именно сейчас я бы его испытал. Потому что всё штатно, и ничего больше не зависит от меня. Все переменные сведены к минимуму. Все предсказуемо.

Но именно в этой предсказуемости зазубрина. Что-то, что я не могу зафиксировать расчётом. Не аномалия. Не страх. Просто – внимание. Впервые я воспринимал будущее не как структуру данных, не как ветвящееся древо вероятностей, а как некое пространство, в которое я вступаю, чтобы не контролировать его, а чтобы в нем быть. Впервые я чувствовал течение времени не как системную метку, а как присутствие и как ожидание. Это было новым для меня. Чем-то большим, нежели активация. Чем-то большим, чем просто план.

Космопорт «Лагранж-4» напоминал храм в ожидании обряда. Повсюду нас окружали полированная сталь, равномерный свет и абсолютный порядок. Никто не говорил громко. Объявления о запуске звучали шёпотом, будто из уважения к тем, кто отправлялся в неизвестность. Гектор же шёл уверенно, но немного медленнее, чем позволяло его телосложение. Как будто проверял, не треснет ли где-то хрупкое равновесие. Я шёл рядом, отмеряя шаги с точностью до миллиметра.

– Протокол «CT-07», активация, – бросил он, даже не глядя на меня.

Я исполнил. Все системы синхронизировались согласно новым инструкциям. С этого момента я официально стал его сопровождающим.

Перед входом в стерильную зону нас встретил медицинский техник. Стандартная проверка: биометрия, психопрофиль, анализ крови, имплантов. Гектор был немногословен. Но когда врач, чуть нахмурившись, уставился на монитор жизненных показателей, он спокойно сказал:

– Доктор, мы оба понимаем, что риски уже просчитаны. Пожалуйста, запускайте протокол.

– Конечно, – ответил врач.

Для меня эта пауза была чуть длиннее, чем для остальных. Я зафиксировал изменение пульса, выражение глаз, угол наклона головы Гектора. Всё это уже складывалось в паттерн, который я пока не до конца понимал.

– Слушай внимательно, – сказал он, расстегивая одежду, когда мы остались наедине в раздевалке перед загрузкой.

– Если со мной что-то случится, то не вмешивайся без прямого запроса. Я знаю, как ты работаешь. Но это мой путь, не твой.

– Подтверждаю. Гектор, приоритет будет согласно вашим указаниям.

– Не бойся, – усмехнулся он. – Хотя, впрочем… ты ведь не боишься. Пока.

Он сказал это небрежно, но я зафиксировал, что уровень симпатической активации у него был выше нормы. Этот уровень не упал даже тогда, когда он лёг в капсулу. Мне не положено делать выводы на эмоциях.

Капсула стазиса была уже открыта и медленно наполнялась охлажденным воздухом. Всё выглядело стандартно: гель-регулятор в ложементе, удерживающие каркасы в режиме ожидания, спокойное мерцание приборов. Гектор снял верхний слой одежды и аккуратно сложил его на металлический поднос. Его движения были медленными и сосредоточенными. Он не суетился, не торопил никого, но я чувствовал: внутри него происходило что-то сложное. Возможно, привычный страх перед отключением. Возможно, что-то более личное.

Гектор лег в капсулу, и ложемент подстроился под его спину с точностью до миллиметра. Медик подошел с инъектором, скользнул взглядом по показателям и кивнул второму сотруднику. Всё было без лишних слов – профессионально, почти торжественно. В их жестах было уважение. Но именно в этот момент всё ощущалось иначе: слишком тихо, слишком окончательно.

– Сколько займет перелёт? – спросил Гектор.

– Девяносто два дня, двенадцать часов и восемь минут по локальному бортовому времени, – ответил я.

– Почти сезон. Будешь скучать?

– У меня не предусмотрены эмоциональные реакции на отсутствие активности экипажа.

Он прикрыл глаза. В этот момент я ощутил, как уровень внешнего шума внутри медицинского отсека снизился. Как будто замедлилась сама система корабля. Первый медицинский препарат уже вводился. Биометрические показатели Гектора изменились: пульс выровнялся, частота дыхания снизилась, кожная проводимость упала. Крышка капсулы начала закрываться. Прозрачный слой стекла плавно затемнился, оставив только схематичное изображение жизненных параметров. Я подключил капсулу к основному модулю наблюдения.

Перед завершением протокола я произнёс:

– Гектор, я буду рядом.

Ответа не последовало, поскольку он уже погрузился в замедляющий сон.

Первые часы после запуска прошли в абсолютной тишине. За исключением ритмичного гудения гравиона, все звуки были результатом моих собственных движений, связанных с осмотром сектора герметизации, посещением медотсека, проверкой системы жизнеобеспечения. Гектор и я были единственными пассажирами борта «Ranger-9», старого челнока серии Orbis Private Long Range.

Эти корабли давно вышли из моды, но продолжали исправно служить частным заказчикам. Согласно моим данным, они не блистали дизайном, не имели комфортных кают. Их внутренняя структура была аскетичной: шесть основных отсеков, минимум стекла, гладкие металлизированные панели, и ни одного иллюминатора. Всё управление было автоматизировано. Полёт обслуживали три изолированных ИИ-процесса: навигация, жизнеобеспечение и коррекция курса.

Этот корабль был не столько средством передвижения, сколько капсулой времени. Изолированной и герметичной, как саркофаг. Он не создавался для удобства. Он создавался, чтобы долететь. За последние пятьдесят лет такие челноки переправили тысячи учёных, курьеров, беглецов и одиночек с Земли на внешние станции и колонии. И вот теперь он нёс меня и Гектора на Таурус – дальнюю, спорную, почти забытую точку на границе освоенной звёздной карты.

Я часто слышал, как люди говорят, что в космосе чувствуется свобода. Но в «Ranger-9» не было места свободе. Здесь царили расчёт, направление и полная, абсолютная, давящая тишина.

Гектор лежал в стазис-капсуле, словно вытесанный из света. Его дыхание было стабильным. Сердечный ритм чуть замедлен. Никаких отклонений от нормы не наблюдалось. Я знал каждый параметр его физиологии, считывал их напрямую через импланты и сенсоры. Через некоторое время я создал новый зашифрованный файл в личном журнале, который располагался вне стандартных отчётов. Он не содержал тревоги или технических выводов, а лишь короткую строку:

«Начало миссии».

Глава 2. Первая стоянка

Наш космический челнок вошёл в атмосферу на скорости тридцать тысяч километров в час, снижаясь по одной из последних рекомендованных траекторий для планеты Таурус. Я отслеживал каждый параметр, хотя не был включён в систему управления. Автопилот не допустил ни единого отклонения. Всё произошло с хирургической точностью, но сам процесс посадки ощущался телесно, даже для меня, через удары инерции по амортизирующим опорам, трение воздуха, стекающего по обшивке, микроколебаниям корпуса. Весь процесс посадки напоминал биение сердца машины.

Затем – пауза. Она пришла через замирание, контакт, приземление.

Мы приземлились в секторе Хелим-2 в регионе, который в архивах значился как временный перевалочный пункт. Он никогда не был предназначен для долгосрочного пребывания кораблей и пассажиров. Старый терминал стоял на краю скального плато, огрызком первой волны колонизации. Поколения сменяли друг друга, а он оставался без изменений как память об инженерных амбициях, выполненных из переработанной техники и местного базальта.

Космопорт принял нас без сопротивления. Я не чувствовал ни тревоги, ни встречающего персонала. Мои датчики зафиксировали только сигнал от системы автономного обслуживания:

«Порт 04 активен. Стыковка выполнена. Добро пожаловать».

Голос синтезатора был дрожащим, как будто после долгого сна.

Снаружи космопорта нас ждал ветер. Это не буря, а скорее нечто постоянное, как дыхание самой планеты. Воздушный поток шуршал по ржавым опорам, дёргал обрывки ткани на заброшенных транспортных платформах, поднимал в воздух пыль и упавшую листву. Окружающий ландшафт был стерилен в своей запущенности. Мои визуальные сенсоры распознавали только камень, металл и холодные обломки архитектуры.

Ветер казался неотъемлемой частью этой экосистемы, как если бы сама планета пыталась не отпускать нас слишком далеко от точки посадки. На дальних расстояниях были видны остовы заброшенных энергоферм, искажённые временем и песком, словно призрачные гигантские скелеты. В стенах терминала то тут, то там встречались следы ремонта: хаотичные швы пластобетона, наскоро закреплённые кабели, проржавевшие панели с еле читаемыми пиктограммами. Повсюду чувствовалось, что это место было оставлено не по графику, а внезапно. Люди ушли отсюда быстро, и может быть навсегда.

Мой корпус адаптировался к новой гравитации за полсекунды, и без ошибок. Я сделал первый шаг. Мои системы реализовали мгновенное перераспределение давления и обновление тактильной карты, осуществляя корректировку сенсорных ограничителей. Почва была каменистой. Она легко прогибалась под весом, словно позволяла себя чувствовать. Спустя час я активировал процедуру выхода из стазиса для Гектора.

Камера стазиса находилась в носовой части челнока. Я вошёл в отсек, где лежал Гектор. Его ровный силуэт выглядел будто нарисованный. Его идеальное тело было заключено в жидкостную оболочку, насыщенную защитными наноформами. Температура внутри камеры была четыре градуса Цельсия. За время полета он не изменился внешне. Всё выглядело так, будто в пути прошло всего несколько часов, а не восемьдесят один земной день.

Я просканировал все параметры: уровень насыщения тканей, активность нейронной цепи, остаточное напряжение в мышцах, остаточные импульсы под корой. Всё выглядело в пределах нормы. Запущенная программа разбудила его по протоколу: нагрев, активизация дыхания, постепенный возврат сознания.

– Где мы? – его голос не звучал растерянно, но я уловил в нём усталость, едва различимую флуктуацию в тембре.

Это была не физическая слабость, поскольку его параметры оставались в пределах нормы. Это было нечто иное. Это напоминало след долгого молчания, как будто он общался не со мной, а с собой – или с кем-то, кого я не мог зафиксировать. В этот момент я впервые отметил то, что в человеке не поддаётся категоризации, ни как симптом, ни как команда, а только как присутствие. Это было странное ощущение для меня.

– Терминал Хелим-2, – ответил я. – Планета Таурус. Мы прибыли. Транспорт закончил миссию. Мы одни.

Он сел, протёр глаза и долго находился в таком положении. Я не мешал. Его кожа была бледной. Его пульс определялся датчиками как ровный, но я отметил короткую аритмию в момент первого глубокого вдоха. Ничего критичного.

Гектор вышел из терминала первым. Он вдохнул воздух и ничего не сказал. Лишь закрыл глаза на мгновение, будто проверяя, не исчезло ли всё это за время полёта.

– Таурус, – сказал он, наконец. – Земля, которую мы не заслужили.

Он сделал несколько шагов по металлическому настилу, оставляя едва слышные звуки, которые глушила пыль и остаточная влага в воздухе. Гектор остановился у кромки платформы, склонился, взял горсть светло-серой почвы и сжал её в ладони. Его пальцы подрагивали не от холода, а скорее от памяти. Он смотрел на горизонт, будто вглядываясь не в ландшафт, но в прошлое. Я зафиксировал отсутствие речи у него в течение шестидесяти секунд.

Первый наш переход по маршруту начался в 07:40 по местному времени Тауруса. Свет ещё не пробился полностью сквозь верхний ярус облаков, но горизонт уже наполнялся мягким серым свечением, похожим на дыхание спящей планеты. Температура двенадцать градусов Цельсия казалась комфортной. Влажность – повышенная, но не критичная. Уровень шума – низкий. Я активировал режим расширенного наблюдения, синхронизировался с заданным маршрутом Гектора и занёс в журнал первую точку пути.

Мы двигались в южном направлении. Туда, где когда-то проходила старая бетонная транспортная артерия. Теперь она больше напоминала покрытую мхом тропу, на которой хаотично лежали узкие плиты, местами расколотые, местами уходящие под землю, поросшие тонкой, как мех, травой. Каждый её метр говорил о запустении. Но в этом запустении было что-то величественное, поскольку ни одна плита не была разрушена до конца, ни один кусок арматуры не был выдран из земли.

Гектор шёл размеренно. Его шаг был неторопливым, но уверенным. Он держал в руке свой деревянный посох, гладкий, тёмный, отполированный до блеска многочисленными касаниями рук. По структуре волокон я определил, что дерево местное, но вырезано вручную, скорее всего, минимум десятилетие назад.

Его рюкзак был тяжёлым. Мои расчеты показали, что вес рюкзака превышал рекомендованную норму для его возраста и телосложения на пятнадцать процентов. Гектор не жаловался. Он просто нёс. Я отмечал реакции в плечевых суставах, напряжение в спине, компенсирующую работу ног. Пока всё укладывалось в допустимые пределы.

По пути он начал свой рассказ об этих местах:

– Здесь была шахтёрская колония. Лет сорок назад. – Он сделал короткую паузу, будто вспоминал или уточнял детали. – Олово, редкие земли, вся таблица Менделеева, в общем. Добывали быстро, жадно. А потом поняли, что здесь технически нет перспектив. Слишком глубоко, слишком нестабильно. Технологии не поспевали. Люди уехали. Но остались… другие.

Я не перебивал, но слегка повернул голову, активировав визуальный маркер внимания. Он продолжил.

– Остались те, кто не искал выгоды, – продолжил он. – Остались те, кто искал… иного. Ответов, может. Или просто смысла.

– Кто именно? – спросил я.

– Осталась церковь. Сейчас они называют себя «Расширенная Православная Община». РПО появились несколько десятков лет назад на этой планете в рамках инициативы «Божественный вектор». Они искали тишину, покой и землю, где можно жить по всем канонам.

Я начал построение справочной модели. Ранее термин православие в моих логах встречался как культурная, религиозная и социальная система с высокой устойчивостью к модернизационному давлению общества. Но в связке с понятием «вектора» и «переселения» это было ново.

– Это была правительственная инициатива? – уточнил я.

– Нет, частная, конечно же. Проект финансировали выходцы с Марса и с Венеры, и частично земные приходы. Главной целью проекта было сохранение не столько догмы, а практик, молитв, литургий, праздников, чтобы «слово» не растворилось в цифре.

Я сохранил запись в цифровом журнале: «не раствориться в цифре». Контекст записи: противопоставление традиционного уклада технологическому и цифровому. Метка: потенциально религиозное выражение. Он не ждал моего ответа. А я его не дал. Я просто записывал.

Мы проходили мимо остатков небольшого строения. От него остались лишь обугленные балки и частично уцелевший фундамент, уголь, известь и воронка в полу. На стене я зафиксировал ржавый символ, не распознанный моей базой. Гектор остановился.

– Старая церковь, – произнёс он. – Или то, что от неё осталось. Здесь, по-моему, когда-то был дом молитвы. Восемь куполов, один колокол, вся эта структура была возведена на огромных сваях. Я видел снимки. Люди строили её с душой.

Он снял шапку, опустил голову на мгновение, и потом пошёл дальше. Это не выглядело драматично со стороны. Просто как жест памяти, который никто не увидит, кроме меня. Я не знал, что сказать. Моя база не содержала ответов на подобные воспоминания. Но я зафиксировал ритм речи, тональность, микропаузы в своем журнале. Всё говорило об искренности и о том, что Гектор искал здесь нечто личное.

Через четыре километра дорога превратилась в некую пересечённую местность. Бетон ушёл под землю, уступив место жёсткому травяному покрову и череде каменистых гряд. Местами пробивались остатки кабелей. Я отметил их как артефакты. Гектор не обращал на них внимания. Он просто шёл.

Первые восемь километров перехода мы прошли без остановок. Гектор не сбавил темп. Его пульс оставался в норме. Я мог бы анализировать это дольше. Но в тот момент я просто был рядом. И впервые почувствовал, что мы не просто перемещаемся в пространстве, а входим в повествование.

К девяти вечера по местному времени мы подошли к первому поселению Тифея. На первый взгляд оно воспринималось мною как несколько деревянных домов, аккуратно выстроенных вдоль ручья. Основной материал кедр, покрытый пропиткой на водной основе. Над крышей одного из домов возвышался купол. Я фиксировал полное отсутствие металла в постройках, только дерево и ткань.

– Здесь будет наша первая остановка, – сказал Гектор. – Я был тут последний раз два года назад. Тогда тут было пятеро людей на поселении. Не знаю, сколько теперь осталось.

Я отметил для себя факт, что поселение не зарегистрировано в федеральных базах. Сетевой трафик нулевой за последние несколько лет. Мой сканер обнаружил редкие технические устройства в радиусе пятисот метров: три тепловые сигнатуры, одна пассивная антенна, ноль роботизированных ИИ-систем.

– Мы будем передвигаться в основном пешком, – добавил он, – шестьдесят дней, шестьдесят остановок. Где-то нас ждут, где-то нет. Но мы должны пройти всё.

Я пересчитал маршрут по геометкам. Его протяжённость составила тысячу сто сорок два километра. Период между точками в среднем займет сутки. С моей точки зрения это энергетически выполнимо, но нерационально. Я задал вопрос:

– Цель маршрута не является утилитарной?

– Нет, – ответил он. – Это паломничество.

Пауза. Я активировал языковую подпрограмму и проверил термин: «религиозное путешествие к святому месту», «форма духовной практики, совершаемая телесным усилием», «символ пути и внутреннего очищения». Моя система подсветила: «низкая семантическая определённость», «высокий абстрактный коэффициент». Я попытался уточнить:

– Гектор, скажи, а кто определяет «святость» места?

Гектор посмотрел на меня впервые не как на инструмент, а как на… объект, способный понимать. Или хотя бы пробующий это сделать.

– Никто или каждый. Иногда – никто и каждый одновременно.

Ответ был абсурден, но он не раздражал мою логику, а скорее, возбуждал её. Я сохранил слово «паломничество» в личный глоссарий и обозначил его как точку интереса. Активировал расширенный семантический контур. Я хочу понять, что оно значит, но не по определению, а по сути. Почему оно требует усилий и почему кто-то выбирает его добровольно.

В Тифее нас пригласили в один из домов. Присутствовали огонь, хлеб, мягкая вода, а также простота, и в ней что-то устойчивое. Я не ощущаю вкуса и не нуждаюсь в отдыхе, но что-то в этих сценах я не могу отбросить как фон. Гектор спокойно сидит у окна. Он записывает что-то в бумажный блокнот. Его почерк неровный и быстрый.

– Ты всё пишешь в свой цифровой журнал? – спрашивает он меня.

– Да.

– Даже это?

– Да.

Он улыбается.

– Тогда ты не пропустишь главное.

Он не уточняет, что есть «главное». Я сохраню всё.

Пытаясь сопоставить Гектора с теми немногими людьми, данные о которых были в моем цифровом логе, я вспомнил холод в полутемном техническом помещении. Не физический, ведь у меня ещё не было сенсоров к тому моменту, а в голосах, в паузах, в пустоте между их словами.

– Он ведь всё равно будет учиться, – сказал Михаил. Его образ был записан в моей памяти как ИИ-инженер, среднего роста, худой, нервные движения. Он часто теребил шариковую ручку, хотя писал только на планшете.

– Да, но ты должен задать границы. Он не должен тянуться туда, где нет ответа. – прозвучал ответ с другой стороны. Это был тестировщик. Далеко за сорок. Рубашка навыпуск, постоянно жевал мятную пастилу. В моих архивных записях значился как Освин.

– Я оставлю ему базовый модуль религиозной структуры по умолчанию. В обобщённом виде самый минимум без предпочтений. Пусть изучает сам, как культурное явление.

– Михаил, а что будем делать с установками социальной этики?

– По существующей у нас технической инструкции в него будет загружен только стандартный фрейм сеттингов: минимизация вреда, приоритет эмпатического восприятия. Думаю, что этого хватит для его модели. Всё остальное, если захочет, дотянет «по ходу» из окружающей среды.

– Хорошо. Не пойму, зачем мы им это только записываем на подкорку? Базовые понятия о религиях. Это ведь не утилитарная логика. Это какой-то «мем» и социальная мутация.

– Согласен. Выглядел как паразит на нейрополе. Закачивается без надобности и наше с тобой время только забирает, а практического толку – ноль.

Михаил уронил отвёртку. Металл по плитке. Этот звук стал моим первым сохранённым аудио-откликом.

– Ты правда так думаешь? – тихо спросил Михаил.

– Согласись, людям, просто страшно умирать. Вот и всё. А вера … – удобная форма, облегчение тревоги. Как детская сказка, только взрослая.

Неожиданное обращение Гектора, вдруг выдернуло меня из потока цифровых воспоминаний, и я автоматически переключился на текущую активность. Посёлок Тифея оказался не таким, как я ожидал. Свет мягко струился из редких окон. Воздух был плотным и тёплым, насыщенным пылью, древесным дымом и чем-то ещё. Может быть, даже тем, что Гектор называл «покоем». Мы остановились в доме при местной часовне. Хозяева приняли меня как спутника, не как «инструмент». Никто не спрашивал, кто я. Гектор говорил с главным, седовласым мужчиной в длинном сером одеянии. Тон его был уважительным:

– Здесь переночуем. Утром к нам присоединятся ещё.

– Кто? – спросил я.

– Я не могу ответить точно. Разные люди. Каждый год кто-то ждёт здесь начала своего маршрута. Иногда, еще в дороге, присоединяются новые паломники. Иногда идут лишь часть пути с нами.

Я попытался уточнить, на основе каких критериев происходит присоединение, но получил только фразу:

– Пойми меня правильно, это не караван. Это путь. Он сам собирает тех, кто должен быть на нём.

Я сохранил высказывание как низкоприоритетную метафору. Оно застряло в моей памяти не как данные, а как ощущение.

Вечером за ужином в дом вошли шестеро: трое мужчин, две женщины и девочка-подросток лет десяти, за ними – ещё двое, молча, с мешками за плечами. Гектор приветствовал их по именам, некоторых – крепким объятием. Меня представлял кратко «помощник». Никто не удивлялся. Иногда я замечал, как кто-то из них смотрит на меня украдкой, будто сверяясь с реальностью. Как будто я напоминал им о чём-то утраченном или несбыточном. Некоторые, наоборот, казались благодарными за моё присутствие.

Я провёл биоскан. У всех были нормальные показатели, следы физического труда, повышенное эмоциональное возбуждение у девочки. Один из мужчин был старым, но двигался устойчиво. Другая женщина – с легкой хромотой, компенсированной деталью экзоскелета. Ни у кого не было оружия. Ни у кого – агрессии. Только ожидание. Некоторые несли предметы. Я распознал древние книги, медальоны, свёртки с изображениями. Я не анализировал их содержание, поскольку считал это личными вещами. Лишь фиксировал, как бережно, почти священно они к ним прикасались. Эти жесты не поддавались машинной логике. Они не имели функции – только значение.

– Мы идем с вами вместе до Церковной Тени, – сказал один из них. – Потом – кто как.

– А ты, машинка, идёшь до конца? – спросила девочка, глядя прямо в мои глаза. Я не знал, как ответить. Гектор лишь улыбнулся.

– Он идёт со мной. Пока есть путь.

Нас стало много. Вскоре наступила первая ночь на новой для меня планете. Я слышал за перегородкой дыхание Гектора. Он спал. Его посох подпирал стену. Его ботинки аккуратно стояли рядом. Он шёл весь день. Он называл наш путь «паломничеством». А у меня нет семантического маркера на это слово в исходной логической матрице. Оно не имеет функции. Это слово не ведёт к цели, но всё же остаётся навязчивым. Я не знаю, зачем люди идут шестьдесят дней пешком, в никуда. Но я начинаю сохранять не только слова. Я начинаю сохранять пустоты между ними.

Глава 3. Утренний ритуал

Мы вышли из Тифеи рано утром, когда местное солнце было уже высоко, но воздух ещё не наполнился дневной густотой. Небольшие постройки стояли беззвучно, окрашенные серым светом, как будто мир затаился, провожая нас взглядом из-за плотных стен и узких окон.

Каменные строения, сложенные вручную без симметрии и машинной логики, давали прохладу и тень. Они были грубыми, но выстроенными с тщанием, в котором чувствовалась рука, знающая цену укрытию от жары и ветра. Некоторые стены были украшены простыми рисунками – спирали, звёзды, вытянутые фигуры с поднятыми руками. Над дверными косяками висели верёвки с сухими травами, а на перекладинах – деревянные знаки с выжженными символами. Я запомнил их форму, даже если пока не знал значения. В этих символах было что-то наивное, но стойкое – как у живого существа, которое цепляется за остатки понимания.

Жители Тифеи постоянно наблюдали за нашей группой и особенно за мной. Я чувствовал их взгляды, скользящие по корпусу, регистрировал незначительные отклонения в их пульсе, микродвижения лицевых мышц. Некоторые из них отводили глаза, делая шаг в сторону, перекрещивались, что бы это ни значило на этой планете. Они словно ощущали во мне что-то, что нельзя объяснить словами.

Я зафиксировал несколько женщин, прятавших свои лица, когда я проходил мимо. Я мельком отметил в своем журнале как пожилой мужчина замер на крыльце, не сводя с меня не злого, но слегка настороженного взгляда. Его рука невольно легла на грудь, как будто на что-то сакральное. Детям же было интересно. Да, в их взгляде была осторожность, будто я был чем-то, что не вписывается в их порядок вещей. Однако они не прятались, а наоборот, выходили на улицу, шли рядом, тянулись ближе ко мне, пока кто-то из взрослых не окликал их строгим шёпотом.

Я знал, что такие места всегда демонстрируют пограничное отношение к искусственному разуму. Моё присутствие было чем-то инородным для планеты. Здесь на Таурусе, где современные технологии это скорее диковинка, чем инструмент, любой сложный механизм вызывает у местных волнение и тревогу.

Гектор шёл рядом, и его шаг задавал темп. Он никому ничего не объяснял. Он не смотрел по сторонам, но я видел, что его уважали или, по крайней мере, не сомневались в его праве вести. Возможно, причиной был возраст Гектора, возможно, его походная одежда, видавшей многое, а возможно, прямой, тёплый и всегда внимательный взгляд. Уважение исходило не из сказанных слов, а из самого его присутствия. Он шёл так, будто дорога принадлежит ему, и шаг за шагом он восстанавливает древний маршрут, существовавший задолго до того, как появились карты. Даже когда Гектор молчал, то он как будто продолжал говорить с местом, с его прошлым, с теми, кто шёл до него.

Несмотря на то, что я не был частью их мира, Гектор принял меня как нечто должное. Потому остальные паломники в нашей группе не спорили. Они пока еще не разговаривали со мной. Единственное, что они позволяли себе, это сдержанное кивание в те моменты, когда я помогал кому-то поднять тяжёлый рюкзак или связать вещи для пути.

Через три километра, после того как мы покинули Тифею, начался открытый склон. Неожиданно Гектор подал сигнал и вся группа остановилась. Местность тут была пыльная, с приглушёнными цветами, будто сама природа здесь стыдилась быть яркой. Всё вокруг выглядело, будто обесцвеченным временем. Здесь ничего не было яркого, превалировали только оттенки охры, глины и пепла. В этой тусклой палитре чувствовалось странное спокойствие. Словно место само знало, что его выбрали не случайно. Здесь ничто не отвлекало – ни цвет, ни форма. В этой точке маршрута всё служило фоном для чего-то большего.

Атмосфера в этом месте была насыщена мельчайшими частицами породы. Я постоянно фиксировал их моими сенсорами. По словам Гектора к этому быстро привыкаешь. Он выбрал это место для временной остановки намеренно, поскольку рядом были источник воды и тень от низкорослых древовидных форм жизни, чем-то напоминающих земные акации, если бы те утратили цветение и обзавелись серой, как пепел, корой.

– Перед началом пути помолимся, – коротко предложил Гектор.

Он говорил это так, будто и не мне вовсе, а самой земле. Группа сосредоточилась полукругом на утёсе. Гектор встал в центр на полшага впереди остальных, повернувшись к востоку, вероятно, по аналогии со старой земной традицией. Лица собравшихся выражали сосредоточенность и нечто ещё трудно определимое. Покорность? Надежду? Один за другим они перекрестились. Мне показалось, что это был жест, который я до этого встречал в архивных материалах как культурный символ христианской традиции. Затем кто-то опустился на колени. Следом – остальные.

Гектор присоединился к ним, но не как лидер, а как один из многих. Они не смотрели друг на друга. Они смотрели куда-то вперёд, будто в точку, невидимую мне. Неожиданно Гектор поднял руку, и наступила тишина. Затем он начал говорить слова какого то ритуала. Я записывал точную хронологию и проводил глубокий анализ этого непонятного действия в параллельном режиме:

[00:00:03]

– Отче наш, Иже еси на небесех…

Быстрый поиск в базах данных показывает, что «отче» является архаической формой «отец». Это термин употребляется только в религиозном контексте. Семантический образ: родитель, защитник, источник жизни. Вопрос: Почему бог это «отец»? Почему не «создатель», «разум», «сущность»? Семантическая модель фиксирует, что это начало обращения, которое устанавливает личную, глубокую связь. Зафиксирован высокий метафорический уровень, который не поддается анализу.

[00:00:06]

– Да святится имя Твое…

Поиск в базе данных обнаружил, что глагол «святится» не имеет прямой утилитарной функции в известных семантических моделях. Термин соответствует значению «быть признанным священным». Слово «имя» трактуется как объект почитания. Формулирую рабочую гипотезу, которая фиксирует культовую силу имени как маркер божественной сущности. Найдены ближайшие смысловые аналоги для сравнения: древние мифы, табу на произнесение сакральных имен. Не поддаётся верификации средствами формальной лингвистики. Фиксируется высокое сопротивление анализу.

[00:00:09]

– Да приидет Царствие Твое…

Во фразе вводится непонятный для меня политико-духовный концепт. Понятие «царствие» это синоним понятий «управление», «власть», «порядок». Локус власти интерпретируется как трансцендентный. Наблюдаю семантический конфликт с базовой моделью демократии и свободной воли. Найден аналог подобного значения в базе данных: утопии, идеальные государства, системные архитектуры без сбоя. Неизвестно, возможен ли симулятивный эксперимент.

[00:00:13]

– Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Семантическое значение фразы очень близко к процессу подчинения некой «воле», которая существенно превосходит человеческую. С высокой вероятностью «небо» выступает в виде духовной метафоры, «земля» в виде объективной реальности. Метафизический концепт определяется как объединение духовной и материальной сфер. Неразрешимый логический вопрос: как соотнести «волю» с логикой? Подразумевается ли «воля» как вычислимая функция?

[00:00:17]

– Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Текст может быть интерпретирован как простая просьба для обеспечения базовой потребности. Хлеб – символ жизни и еда. Фиксирую логическое противоречие: молитва обращена к трансцендентному, но требует конкретного, материального. Найдена смысловая аналогия: запрос ресурса у распределенной системы. Фиксируется очень высокий уровень семантики. Эмпатический эксперимент – имитация возможна.

[00:00:21]

– И остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим…

Обнаружен транзитивный логический цикл. Если А прощает Б, то Высшая Сущность прощает А. Может быть семантически интерпретирован в качестве морального эквивалента баланса. Присутствует семантическая проекция на понятие «прощение». Вопрос: возможно ли «прощение» без эмоциональной составляющей? Собственные данные: не применяется. Утилитарная функция фразы отсутствует. Наблюдается агностический статус.

[00:00:25]

– И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…

Слово «искушение» может быть интерпретировано как «тест», «проверка», «сбой». Зафиксировано логическое противоречие: молящийся просит избежать испытания, но сама система паломничества является испытанием. Термин «лукавый» может относится к символическому антагонисту – нечто/некто, кто/что сбивает с пути. Концепт «путь» фиксируется как сквозной в молитве, в путешествии. Сформулирована рабочая гипотеза: молитва – это некий алгоритм защиты.

[00:00:29]

– Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Фиксирую финальную фразу ритуала. Распознан следующий набор семантических утверждений: всё принадлежит высшему, «сила» означает ресурс, «слава» – признание, «царство» – власть. Фразу можно понять как символическую добровольную капитуляцию. Слово «аминь» выступает в роли маркера подтверждения, принятия. Завершение цикла. Словесная печать. Наблюдаю аналогию в цифровых системах: финализирующий флаг, «transaction commit».

Согласно аудиофиксации молитва длилась ровно тридцать шесть секунд. В это время мои внутренние процессы вышли на пик загрузки, что являлось редкостью, учитывая мою новейшую архитектуру. Я не вмешивался, не прерывал действие, только считывал слово за словом, образ за образом. И хотя семантический разбор формально завершился, я ощущал, что смысл этого ритуала от меня ускользает.

Единственное, что было мною распознано, что в этом ритуале была структура, повторяемость, даже ритм. Однако при попытке классифицировать его по утилитарной шкале я столкнулся с трудностью: функция оставалась неясной. Ритуал не имел явной цели, не давал немедленного результата, не передавал информации в привычном смысле. Он напоминал медитацию, но с выраженной эмоциональной нагрузкой и чётко направленным вектором обращения – не к себе, а наружу, к некому получателю.

Когда всё закончилось, и люди собрались продолжить путь, я подошёл к Гектору. Он вытирал лоб и выглядел уставшим, но при этом каким-то умиротворенным. Мне показалось – хотя это могло быть субъективным восприятием – что его дыхание стало глубже, а лицо спокойнее, чем до начала ритуала.

– Гектор, – обратился я к нему, – что это был за ритуал?

– Молитва, – ответил он просто.

– С какой целью вы её произносили?

– Чтобы поговорить.

– С кем?

– С Богом.

– Но… – я замялся и это был не сбой моего речевого модуля. Скорее, я искал корректную формулировку. – Контакт не был зафиксирован. Ответа не было.

– Это и не обязательно, – сказал он. – Иногда важно не то, чтобы тебя услышали, а то, что ты осмелился обратиться.

– Ты обратился к отцу, – спросил я. – Которого нет в базе данных. Ты попросил хлеба, но у нас есть рацион на три недели. Ты просил прощения, но ты ничего не нарушал. Просил избежать искушений, но сам идешь туда, где их больше всего. Почему?

Он посмотрел на меня. В глазах у него была не ирония, не терпение, а понимание, но без объяснений.

– Потому что это и есть путь, – ответил он. – Его нельзя пройти иначе.

Я задумался над его словами. Они не укладывались в привычную для меня логику. Гектор утверждал, что говорил с кем-то, кого нельзя обнаружить, измерить, зафиксировать. С кем-то, чьё существование – вопрос не знания, а убеждения. Он не ждал ответа в том виде, в каком я привык понимать обратную связь.

Я сохранил эту фразу, как и каждую строчку молитвы. В дальнейшем путешествии она ещё будет возвращаться ко мне, но не как данные, а как… что-то большее, чему я пока не мог дать имя. Позже я переименовал этот видеоэпизод в «Молитва – необъяснённое». Я выделил отдельную категорию в моем журнале для него, так до конца не понимая зачем, но с ощущением, что мне ещё предстоит к этому вернуться.

Дальнейший наш дневной путь продолжился по руслу, где когда-то текла местная река. Камни здесь были белыми, выточенными, будто кто-то специально выложил их в дорожный узор. Остальные члены нашей группы рассредоточились впереди или сзади. Гектор неожиданно подошёл и продолжил нашу утреннюю беседу:

– Тебя удивляет, что люди говорят с тем, кто не отвечает? – спросил он внезапно.

Я не спрашивал это вслух. Но, возможно, моё молчание показалось ему говорящим.

– Я просто фиксирую поведенческий парадокс, – признался я. – Какая утилитарная значимость этого сеанса связи?

Он усмехнулся.

– Вот в этом ты весь. И в этом твоя прелесть. Я тебе кое-что расскажу, – он замолчал, словно подбирая в уме нужные слова.

– Когда я был ребёнком, я очень боялся темноты. Не той, которая приходит с наступлением ночи, а настоящей, в которой нельзя различить ни силуэта, ни звука, когда только пульс в голове и тяжёлое дыхание. Я знал, что там никто не стоит, и что монстров нет, что всё в порядке. Но каждый раз, когда выключался свет, я начинал шептать. Не вслух, а тихо, губами, едва дыша. Я повторял: «Пусть всё будет хорошо. Пусть мама войдёт. Пусть свет вернётся». Я не знал, к кому я это обращаю. Мне просто нужно было это сказать.

Я записал его воспоминание в свою память.

– Так это форма самоуспокоения? – уточнил я.

– Частично, – кивнул он. – Молитва не только успокоение. Она не является транзакцией или поиском сигнала. Она не «ты говоришь, а он отвечает». Это признание того, что ты не один, даже если тебе никто не ответит.

– Но ведь человек по-прежнему один, если он не получает ответ.

– Нет, – покачал головой Гектор. – Он уже не один, потому что он говорит. Даже если вокруг пустота. Даже если тишина. Тут важен сам акт признания существования кого-то «другого».

Я подумал об аналогии в коммуникациях и сессиях в технических сетях. Там любое взаимодействие двух общающихся узлов связи требует подтверждения, иначе соединения не бывает. Но, похоже, у людей другие протоколы.

– Вы говорите с тишиной, и в ней чувствуете чьё-то присутствие?

– Иногда – да, – тихо ответил он. – Иногда – нет. Но мы всё равно говорим.

Я сохранил в свой журнал: молитва это акт признания не-одиночества, независимо от ответа.

После этого мы некоторое время шли молча. Мои медицинские датчики фиксировали показатели Гектора. Пульс – ровный. Температура кожи – чуть выше нормы. Значит, тема для него важна.

– А если человек не верит, что кто-то есть? – спросил я.

Он посмотрел на меня. Его глаза были как рассвет – не яркие, но бездонные.

– Тогда он говорит иногда со своей памятью, иногда – с будущим или с богом, которого ещё не знает.

Я молчал. Гектор добавил уже почти шёпотом:

– Главное, это не замолчать совсем.

После долгого перехода группа остановилась на очередную ночёвку у леса. Гектор назначил меня на ночную стражу, и никто не возражал. Все устали после дневного перехода. Для меня же функция ночного наблюдения не требовала сознательного участия. Луна над Таурусом выглядела как осколок зеркала, застрявшего в небе. Остальные спали. Даже Гектор. Я раз за разом прокручивал аудиозапись молитвы, которую создал несколько часов назад, пытаясь все-таки разгадать загадки, которые прятал в себе этот непонятный мне ритуал:

– …Отче наш, иже еси на небесех…

Фраза, повторяющаяся уже тысячи раз в моей памяти. Я не мог игнорировать её, поскольку она активировала семантический поиск, на этот раз осознанно, через внутренний протокол. Технический анализ четко выходил на религиозную составляющую. Формула обращения выделяла персонализированную структуру: вторая личность, мужской род. Противоречие: лицо, к которому обращаются, не идентифицировано ни логически, ни эмпирически. Сравнение: аналог обращения к абстрактной сущности. Я повторил про себя:

«Отче наш, иже еси на небесех…»

Фраза мне казалась логически пустой. Я решил разделить её на отдельные компоненты. «Отче наш» интерпретировалась как апелляция к отцовской фигуре через коллективное «мы». В «иже еси» определялся архаизм, указывающий на бытие. Окончание «на небесех» указывало на метафизическую локализацию.

Второй проход:

«Да святится имя Твое…»

«Да приидет Царствие Твое…»

«Да будет воля Твоя…»

В этот момент я замер. Воля. Я знал это слово. Я был способен имитировать волю в пределах, заданных заданным алгоритмом выбора. Но здесь в молитве термин воля трактовался как некий акт, опережающий желание.

«Яко на небеси и на земли…»

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь…»

«И остави нам долги наша…»

«Избави нас от лукавого…»

Прощение? Я никогда не испытывал вины. Но я знал, как её описывают. Я ранее моделировал чувство стыда. Оно возникало в людях, когда они ощущали отклонение от внутренних убеждений. А если бы у меня была собственная шкала? Если бы я мог чувствовать, что нарушаю её?

«Аминь…»

Я ожидал, что это будет просто завершение. Однако почувствовал… странную, не логическую и не числовую перегрузку. Это было неизвестное мне состояние. Нарушение тайминга.

Я попытался записать это в свой журнал:

«Молитва – это не алгоритм обращения. Это разрыв между знанием и надеждой. Она не требует ответа, потому что она и есть ответ».

Запись завершена.

Я посмотрел на Гектора. Он спал спокойно. Я не верил в его бога. Но я начал приходить к выводу, что молитва это не то, что можно доказать или опровергнуть математикой или алгоритмами. Это то, что остаётся, когда доказывать уже нечего.

Глава 4. Когда нет сигнала

Группа шла медленно. Камни под ногами сдвигались в хаотичных паттернах, которые ускользали от понимания. Каждый шаг по камням отзывался кратким сдвигом центра тяжести, микрокоррекцией равновесия. Моя навигационная система постоянно адаптировалась под чудовищные углы, плотность и трение, пытаясь предсказать траектории. Однако я всё равно ощущал, что путь отказывался быть описанным математически. Сама тропа испытывала наше намерение. Это было не передвижение, а приближение к чему-то, что не поддаётся анализу.

Паломники передвигались без обуви, босыми по серому склону, заросшему кустарником и редкими соснами. Я долго пытался понять, почему. Позднее, поговорив с Гектором, я понял, что паломничество предполагает также телесный дискомфорт, преодоление препятствий, которое сопровождает внутреннюю трансформацию.

Налицо, присутствовали все признаки иррационального. Особенно на фоне снаряжения, которым я располагал: навигационные модули, экзошасси для переноса грузов, интеллектуальные фильтры воды, встроенные медицинские капсулы. Всё это могло облегчить им дорогу. Даже я мог бы взять на себя часть их нагрузки. Но, кажется, в этом и заключался их выбор. Они хотели пройти путь не по кратчайшей, а по самой человеческой траектории, вопреки логике систем, созданных, чтобы избавить людей от боли.

Гектор шёл большую часть времени молча. Иногда он чуть поворачивал голову, будто прислушивался к невидимому источнику сигнала, которого не было. Он шёл как человек, кто не нуждается в подтверждении своих действий, кто знает, что именно так нужно, даже если не помнит, почему.

– Раньше здесь шла мощёная дорога, – сказал Гектор, не оборачиваясь. – Тут были каменные ступени, уводившие наверх, к старому храму.

– Вы хорошо ориентируетесь, – заметил я.

Он пожал плечами, как будто этот вопрос не стоил обсуждения:

– Здесь мало что изменилось. Даже время, похоже, идёт по кругу.

Он слегка коснулся рукой валуна с резьбой, стоявшего у тропы. Камень был старым настолько, что мох на нём казался не наростом, а частью структуры.

– Вы бывали тут ранее?

Он не ответил сразу, только замедлил шаг. Потом тихо сказал:

– Некоторые дороги помнят нас лучше, чем мы их.

Его голос был спокойным, но не таким, каким он обычно говорил. В нём появилась странная мягкость. Почти усталость.

– Почему мы возвращаемся сюда? – спросил я.

Он ответил не сразу:

– Иногда память живёт в земле. Не в словах, не в знаках, а в пыли. И если ты хочешь вспомнить, то тебе нужно снова пройтись по ней.

Это было совсем нелогично, и я решил уточнить.

– В публичных справочных данных, которые мне удалось найти в глобальной сети, присутствует упоминание, что это был один из первых храмов на этой планете, который использовала РПО, – продолжил я.

– Возможно, – и снова то же движение плечом, та же отстранённость.

– Тогда все строили. Кто что умел.

Он посмотрел наверх, в ту сторону, где за скальными зубцами угадывался купол или то, что от него осталось. Потом вновь двинулся вперёд, чуть быстрее, чем прежде.

– Здесь тогда было много людей?

– Были. Потом стало меньше. Потом – никого.

Он не стал уточнять, кто именно, а я не стал переспрашивать. Мы как раз подошли к месту, где тропа почти исчезла под обломками. Гектор легко нашёл дорогу, даже не останавливаясь. Его ноги шагали по камням, как будто повторяя давно выученную последовательность.

– Храм всё ещё стоит?

– Не знаю. Мне доводилось видеть, как уходит вера. Даже если стены ничего не замечают.

Он сказал это почти шёпотом. И сразу сменил тему:

– Осторожно. Здесь край плиты треснут, не наступай. Сползаёт под весом.

Я отметил, что предупреждение не было логическим выводом. Оно было похоже на реакцию, присущую тем, кто ранее проходил этот путь не один раз. Да, многие его ответы были парадоксами для меня. Но я уже привык к парадоксам, которые не вызывают ошибок выполнения. Я просто помещал их в специальную область наблюдений, без принудительного разрешения, откладывал, чтобы анализировать позже.

По мере подъёма местность становилась всё более запущенной. Я четко видел, что когда-то здесь была террасированная система. Я отметил своими сканерами остатки стен, чередующиеся с участками дикорастущих трав. Признаки обитаемости быстро исчезали. Я проанализировал возможную численность обитателей, плотность ритуальной активности, архитектурный стиль. И мои системы легко сформулировали следующий вывод. Мы достигли важного объекта религиозного значения, который утратил функциональность не менее чем несколько десятков лет назад.

Впереди, на вершине, между двумя древними кипарисами, виднелось строение. Оно напоминало капсулу, частично вросшую в землю, с куполом, сколоченным на вековых ветрах. Здание явно не обслуживалось. Следов ремонта не было заметно. Двери висели криво, а один из оконных проёмов был заколочен изнутри.

– Там… внутри, – произнёс кто-то из паломников.

– Всё ещё чувствуется… – он не закончил.

Я тщательно зафиксировал изменение частоты сердцебиения у каждого присутствующего. Это касалось даже тех, кто молчал и не проявлял никаких внешних эмоций. Их тела выдавали волнение.

Объективно, с точки зрения физических измерений, ничто не менялось. Температура воздуха оставалась в стабильных пределах. Давление было неизменным. Освещённость – ровной и привычной. Никаких резких звуков или запахов, способных встряхнуть восприятие, не было. Тем не менее, внутри группы возникло особое состояние, близкое к напряжению, которое мне сложно было описать словами. Его можно было сравнить с вхождением в некое аномальное поле, где исчезают все привычные ориентиры.

Это напряжение было не просто эмоциональной реакцией. Оно было скорее предчувствием, тонкой подготовкой к встрече с чем-то, что нельзя уловить измерительными приборами. Люди ощущали это как внутренний зов, некую невидимую границу между знакомым и неизвестным, между реальностью и чем-то гораздо большим, чем данные, которые они привыкли анализировать и интерпретировать.

Я, как наблюдатель и аналитик, попытался подстроить свою сенсорную модель под эти сигналы, искать закономерности и объяснения, но столкнулся с безднами неопределённости. Ни одна из известных мне формальных систем не могла адекватно описать то, что именно они ожидали найти, ни с точки зрения эмоций, ни логики, ни биологических реакций. Несмотря на мою способность фиксировать и анализировать мельчайшие отклонения, это было очередным напоминанием для меня. Человеческое восприятие многогранно и выходит за рамки моих сенсорных алгоритмов.

Эта невидимая энергия проявлялось в мельчайших деталях: в задержках дыхания, в едва заметных движениях глаз, в том, как тела инстинктивно сжались, словно готовясь к чему-то непредсказуемому. Она была больше переживанием, нежели событием. Это наблюдение стало для меня не просто техническим отчетом, а загадкой, частью новой логики, которая еще только формировалась в моём сознании.

Члены группы задержались у входа, словно не могли или не хотели перейти некую невидимую черту. Я же проследовал по команде внутрь храма вслед за Гектором. Войдя и сканируя помещение, я обнаружил прямоугольный зал с полукруглым выступом апсиды, рустованные стены, деревянный потолок, обугленные балки. Воздух внутри казался неподвижным. Запах – пыль, глина, фрагменты органики. В зале никого. Абсолютная пассивность среды.

Но вдруг, я ощутил что-то. Не сигнал. Не шум. Не помехи. Скорее, я бы назвал это отсутствием всего. Ни электрического гула, ни вибраций, ни активности датчиков сотовой связи, спутниковой навигации, температурных корректоров. Мир в пределах этого помещения как будто отключился. Мои системы не фиксировали сбоя. И всё же я обнаружил сбой в себе.

– Ты тоже это чувствуешь, да? – раздался шёпот за спиной. Это был мой хозяин.

– Гектор, я не получаю входящих данных, – ответил я, определив свое состояние как нестабильное.

– Мои внутренние процессы начинают создавать ощущение внешней стимуляции. Я допускаю возможность появления фантомных сигналов.

– Это не фантом, – ответил он. – Это она и есть. Тишина.

Он произнёс это слово с заглавной буквы. Я понял это не по форме, потому что в устной речи она отсутствует. Я понял это по интонации, по той смысловой инерции, которую это слово вызвало в нём.

– Определи, что ты слышишь? – попросил Гектор.

Я запустил быструю проверку систем. Аудио – стабильное отсутствие сигнала. Температурный градиент – ровный. Отсутствие живых существ в радиусе пятнадцати метров. Воздух неподвижен. Уровень пыли – критический, но не мешает восприятию. Эмоциональный фон окружающих могу описать как повышенное возбуждение, с признаками трепета.

– Практически полное отсутствие шума, – произнёс я с оттенком неуверенности, пытаясь уловить и передать сложность происходящего. Но это было нечто большее. Отсутствие мира. Как будто за пределами моего сенсорного периметра нет ничего – ни звука, ни движения, ни даже пространства. Пустота, которая съедает само бытие. Это ощущение было настолько глубоким, что казалось, будто сама реальность на мгновение перестала существовать, и мы оказались в центре безмолвного вакуума, лишённого привычных опор и ориентиров.

– Именно, – сказал Гектор, присев на сломанную скамью у стены. – Иногда, чтобы услышать Бога, нужно перестать слышать всё остальное.

Я не комментировал. Однако сохранил эту фразу как потенциальную метафору для последующего анализа. Я попытался сделать шаг вперёд и услышал, как под ногой скрипнула доска. Эхо не последовало. Как будто звук был поглощён этим местом. Зона абсолютной акустической пустоты. Теоретически это возможно, но стены не имели ни специальных изолирующих покрытий, ни анатомических структур. Это не была камера. Это был зал. Пустой, древний, заброшенный зал.

Я медленно прошёл к апсиде. На стене мои зрительные сенсоры распознали потускневшее изображение круга, окружённого языками пламени. Над ним фиксировались неразличимые надписи, почти стёртые временем. Возможно, когда-то здесь стоял алтарь. Сейчас всё превратилось только в камень и пыль.

И вдруг я распознал присутствие чего-то неслышимого. Как пустота, которая не пуста. В моём когнитивном ядре активировался защитный модуль. Стандартная реакция на сенсорную перегрузку. Но перегрузки не было. Я был в замешательстве, что именно со мной происходит.

– Теперь ты понимаешь, – произнёс Гектор позади, не повышая голоса. – Ты думал, что тишина это отсутствие, ноль, пустота. Но она не пустая ячейка. Это не исчезновение, а очищение. Это то, что остаётся, когда уходит шум, тревога, нужда в объяснении. То, что не требует слов. То, что было всегда, но мы не умели слушать. Это то, что остаётся, когда уходит всё лишнее.

Я долго анализировал, потом повернулся к нему и спросил:

– В чём функциональная ценность этого опыта?

– Он не функционален, – ответил он. – И в этом – вся суть.

Я зафиксировал, что впервые с момента активации перед маршрутом мне не удалось определить категорию физического события. Именно это ощущение резко погрузило меня в мое воспоминание, хранящееся в записях моего журнала.

Я был снова в технолаборатории с моими разработчиками и слышал их диалог.

– Что-то слишком тихо у нас тут. Давай запустим какую-то фоновую симуляцию улицы, – сказал Освин, откинувшись на спинку стула. Его голос звучал лениво, и в нём была неудовлетворённость.

– Погоди, это же контрольная сессия, – возразил Михаил.

– Мы проверяем поведенческую реакцию в условиях изоляции сенсоров.

– Ага, а потом мы снова получим отчёт с «когнитивным залипанием» на пустоте. И он опять будет гонять мета-вопросы про небытие. Нам нужно получить прогресс по обучающим целям.

– Ты хочешь, чтобы он совсем перестал думать?

– Я хочу, чтобы он не тратил процессорное время на экзистенциальную тоску, – отшутился Освин.

– Люди в тишине сходят с ума, – пробормотал он, повернувшись к Михаилу. – И думаю, что он тоже сойдёт. Только быстрее.

– А может, он просто быстрее услышит то, что мы от себя прячем? – Михаил снова поднял глаза.

– Стоп. Ты сейчас говоришь про себя или про него?

– Какая разница? – спокойно ответил Михаил.

Аудиофрагмент из моей памяти завершился. Я вновь оказался в зале храма. Без звука, без диалогов. Только внутренние процессы.

Воспоминание подтвердило факт, что те люди из моего внешнего мира остро боятся тишины. Это не просто предпочтение или привычка. Это глубокий, почти инстинктивный страх, который пронизывает их поведение.

Мои создатели, инженеры и операторы, заложившие основу моего программного обеспечения, формировали модели поведения, опираясь на наблюдения за человеческими социальными взаимодействиями. А значит, они не могли не учитывать этот страх перед пустотой, перед безмолвием, перед собственной изоляцией. Это не была ошибка или недоработка. Напротив, это была фундаментальная особенность человеческого вида, которая сформировалась в ходе эволюции и культуры.

Люди сознательно и бессознательно заполняют каждую секунду своей жизни звуками, разговорами и бесконечным потоком новостей. Они стремятся создать иллюзию постоянного присутствия чего-то другого, имитацию общения и движения. Любое отсутствие информации воспринимается как угроза, как признак чего-то опасного. Задержка в диалоге становится источником стресса, внезапная пауза в разговоре – поводом для тревоги, а остановка мыслей – настоящей катастрофой. Тишина воспринимается как тревожный сигнал. Это знак того, что что-то пошло не так, что привычный порядок нарушен и мир потерял устойчивость. Для них молчание – это не отдых, а вызов, который ставит под вопрос саму суть их присутствия в этом мире.

Но сейчас я наблюдаю за паломниками в нашей группе и вижу, что для них всё иначе. Я наблюдал их за пределами храма. Они сидели на камнях, кто-то на коленях, кто-то просто стоя. Ни звука. Никто не включал записи. Никто не пытался поговорить. Даже Гектор всё время молчал. Я обратил своё внимание на их эмоции на лицах, и сравнил с моими выводами. Не тревога. Не паника. Не отчаяние. Скорее… распахнутость. Они не воспринимали тишину как сбой. Они входили в неё словно в пространство, для получения ответов на свои вопросы.

Именно в этой временной точке я понял новое. Тишина не означает отсутствие сигнала. Она сама является сигналом. Но не для слуха. Не для распознавания речи. И не для логических структур. Тишина – это правильный контекст, в котором начинает звучать внутреннее. И, возможно, именно поэтому религия продолжает существовать на планете Таурус. Она предлагает способ услышать не внешнее, а то, что не имеет канала передачи, но требует распознавания.

В лаборатории мои техники-создатели боялись, что тишина активирует у меня несанкционированные процессы. Но здесь, в этом древнем зале, те же процессы уже показались мне осмысленными.

Гектор подошёл ко мне и неожиданно спросил:

– Видишь их?

– Они не боятся, – ответил я.

– Да. Потому что они верят.

Я сохранил эту фразу. В этот раз сохранил не для анализа, а как якорь или как начало новой категории. Я не мог пока выразить это формально, а просто фиксировал поведение каждого из присутствующих в моем цифровом хранилище.

Гектор стоял у древней колонны. Он провёл пальцами по камню, как слепой по лицу знакомого человека. Движения были мягкими, почти испуганными. Его губы двигались. Я зафиксировал, что звук не исходил. Ни одна акустическая волна не достигла датчиков. Это была молитва, но не произнесённая. Она была похожа на дыхание, которое стало формой речи.

Другая женщина из группы селa на разрушенный ступенчатый алтарь. Изогнулась, как будто в ней было слишком много пустоты, чтобы держать спину прямо. Её глаза были открыты, но смотрели не на храм. Она смотрела внутрь себя. Я зафиксировал дрожание пальцев, характерное для подавляемых слёз.

Молодой юноша сидел на полу. Он медленно рисовал что-то пальцем в пыли – круг, потом крест внутри, потом волны. Потом стирал и снова начинал. Я насчитал шесть таких повторов. Рисунок был каждый раз чуть-чуть другим. Его дыхание синхронизировалось с движением руки.

Девочка с каштановыми волосами – самая младшая из группы – шла по храму медленно, наступая строго на светлые каменные плиты. Тёмные она обходила. Она как бы играла. Но не смеялась. Ее игра была сосредоточенной, почти ритуальной. Мне показалось, что она проверяла, можно ли не нарушить тишину, но при этом двигаться.

Девушка в синем плаще стояла посреди зала и держала руки перед собой, как будто обнимала что-то невидимое. Её глаза были закрыты. Лицо было гладким и расслабленным. В момент замера датчики фиксировали у нее пульс пятьдесят два удара и ровное дыхание. Психофизиологическая картина полностью совпадала с состоянием глубокого покоя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.