RemVoVo
Тени в окне

Глава 1. «Последний вагон»

Я вышел из поезда, когда солнце ещё не решилось показаться. Утро висело над платформой, как грязное полотенце – влажное, серое, с дурным запахом. Вокзал в Лебяжьем был похож на чью-то забытую зубную щётку: когда-то белую, теперь – жёлтую и кривую. Вывеска над входом скрипела под порывами ветра, будто пыталась сказать что-то важное, но забыла слова.

Я тащил за собой старый чемодан из потрескавшейся кожи – подарок Милы на мой тридцатый день рождения. Она говорила тогда: «Пусть он возит тебя к новым историям». Теперь он возил меня к единственной, что ещё осталась: тишине.

Меня звали Арсений Ветров. Когда-то это имя значило что-то в литературных кругах. Мои первые две книги раскупались, как свежий хлеб в монастырской лавке. Но третья – та, которую я писал уже после похорон, – провалилась так глубоко, что даже чайки на берегу не стали её клевать. Издатель сказал это прямо: «Ты потерял голос, Арсений. Или найдёшь его – или мы расстанемся». Он не упомянул Милу. Не сказал, что она умерла. Но я знал: именно это убило мой голос. Слова исчезли, как пыль из пустой комнаты.

Я не спал полноценно почти год. Мою душу разделило на до и после. Сон был пыткой а не спасением. Лицо жены в слезах, образ в темном. Все давило на грудь. Я спал вполглаза, вполдуши, как человек, который боится пропустить момент, когда тень на стене сдвинется и скажет: «Ты виноват». Потому что я был виноват. Не перед законом, нет. Перед тишиной. Перед тем, что осталось от Милы – её духом, её письмами, её любимой кружкой с трещиной на ручке, которую я так и не выбросил.

Этот городок – Лебяжье – показался мне последним шансом. Глухое место, где никто не знает меня, не ждёт от меня ничего. Только озеро, лес и старые дома, прижавшиеся друг к другу, как старики на скамейке. Здесь, думал я, можно снова начать дышать. Или хотя бы притвориться, что дышишь.

Такси не было. Откуда ему взяться тут и телефон то не ловил. Тут и машин я не видел. Я пошёл пешком пиная камешки на разбитой дорогой, сверяясь с распечатанным листком – адрес, который прислала агент по недвижимости. Её звали Людмила Ивановна женщина под сорок, лицо слишком красивое для этого мрачного места, и она говорила медленно, с тяжёлым выдохом, будто каждое слово давалось ей с болью. «Дом свободен, – сказала она. – Недорого. Но… вы точно уверены?» Я не спросил, почему она так сказала. Мне было всё равно. Уверенность – роскошь для тех, кто ещё верит в будущее.

Дом стоял на отшибе посёлка, почти на берегу озера. Дом таивший слишком много тайн. Окна похожие на глаза от черепа. Труба которая почернела и больше похожа на палец мертвеца. Белая краска облезла, обнажив серую древесину, как плоть под обгоревшей кожей. Деревянное крыльцо скрипнуло под моей ногой, словно предупреждая: «Не входи». Я вошёл. Не верил я в предупреждения. Душа стала болеть. Образ жены промелькнул в голове. По телу прошли мурашки.

Внутри пахло плесенью, старым воском и… чем-то ещё. Чем-то едким, почти металлическим. Я открыл окна. Холодный воздух ворвался внутрь, разгоняя застоявшиеся духи. Свет проник сквозь грязные стёкла, осветив пыль, кружащуюся в воздухе, как мотыльки, рождённые из праха.

Дом был прост: одна большая комната, кухня с чугунной печью, спальня и узкий коридор, ведущий в подвал. Никакой мебели, кроме старого письменного стола у окна и железной кровати без матраса. На полу – доски, местами прогнившие. В углу – шкаф с зеркалом, треснувшим по диагонали.

И всё же… было в этом месте что-то странное. Не зловещее. Нет. Скорее – ожидающее. Как будто дом не пустовал, а ждал. Кого-то. Может, меня. Может просто новую жертву что бы прожевать и выплюнуть.

Я поставил чемодан у стены и сел на подоконник. Посмотрел в окно, темное пятна на ней сливались в узоры которые рисовали ужасные картины, щупальца обвивали животных и людей. Но я решил посмотреть дальше. Озеро было тёмным, почти чёрным, несмотря на утро. Вода не шевелилась. Ни ветерка, ни птиц. Только тишина – густая, как смола.

В первый раз за много месяцев мне захотелось писать.

Не ради контракта. Не ради славы. Просто… рука потянулась к блокноту. Я вынул его из кармана, открыл на чистой странице. И написал: «Я приехал сюда, чтобы исчезнуть. Но дом уже меня нашёл».

Слова выглядели чужими. И всё же – моими.

Позднее, когда я распаковывал вещи, в шкафу я нашёл перчатку. Детскую. Серую, с вышитой белой ниткой – буквой «А». Я долго держал её в руках. Маленькая, хрупкая. Как жизнь.

Стемнело, погода была на удивление хорошей. Мой желудок предательски заурчал. Вечером я пошёл в магазин за хлебом и водой. Продавщица – пожилая женщина с лицом, исчерченным морщинами, будто реками на старой карте, – молча подала мне хлеб. Когда я протянул деньги, она вдруг сказала:

– Вы в том доме живёте?

– Да.

Она медленно кивнула, не глядя на меня.

– Там недавно… случилось.

– Что случилось? Расскажите пожалуйста? – спросил я, хотя уже знал ответ.

Она не ответила. Просто положила сдачу на прилавок, повернулась и ушла в заднюю комнату. Дверь за ней закрылась с глухим стуком. аромат дешевых духов и освежителя мебели забилось в горло. Кашель пробил меня. Есть сразу перехотелось. В магазин зашла девочка лет десяти с мамой.

– Это тот дядя да, в который живет в том доме? – Спросила девочка у мамы.

– Не смотри на него, а то нечистое притянешь. – Сказав это мать протянула дочь к себе отстраняясь от меня как от чумного.

Выбежал из магазина закрыв рот что бы не вырвало. Тучи темные и пугающие закрыли небо. Деревенские отворачивались от меня если видели. Собаки лаяли. Мне стало смешно и одновременно грустно.

Я вернулся домой под дождём. Мелким, колючим. Дождь стучал в окна, как пальцы по стеклу. Я зажёг керосиновую лампу – электричество ещё не подключили. Свет был жёлтым, дрожащим. Тени плясали по стенам, принимая странные, почти человеческие очертания.

Я сел за стол. Открыл ноутбук. Он не работал – батарея села, а розеток без электричества не было смысла искать. Тогда я взял блокнот и ручку. Писать было трудно, ручка предательски не хотела писать, пришлось на нее подышать. Я вздохнул глубоко, запах гари заполнил легкие.

«Кто жил здесь до меня?» – написал я.

Пауза. Тишина. Только дождь.

И вдруг – скрип. Не снаружи. Не ветер. Скрип – надо мной. Как будто кто-то шагнул по полу на чердаке.

Но дом был одноэтажный. И я точно знал что тут никого не живет. Ни кто в деревне не придет ко мне домой. Меня бояться как животные огня.

Я замер. Сердце заколотилось, как пойманный голубь. Я встал, подошёл к потолку, прислушался. Ничего. Только капли с крыши.

«Нервы», – сказал я вслух. Голос прозвучал чужим в этой пустоте. Эхо от стены вернуло – «Не вы»

Я вернулся к столу. На странице, где я писал, появились новые слова. Не мои. Тонкий, почти детский почерк:

«Он смотрит, он рядом».

Я резко захлопнул блокнот. Руки дрожали. «Это ерунда, – прошептал я. – Я устал. Я голоден. Это – галлюцинация. Я в это не верю».

Но в душе я знал: это не галлюцинация.

Позже, лёжа на полу (матраса у меня не было), укрытый курткой, я думал о Миле, о своей любимой. Как она смеялась, когда я читал ей свои первые главы. Как говорила: «Ты пишешь не про людей. Ты пишешь про то, что между ними – про тени. Смотри если долго смотреть на бездну она посмотрит на тебя». Я тогда не понял. А теперь… теперь я чувствовал эти тени. Они были здесь. В этом доме. В этом городе.

Ночь прошла как обычно не спокойно. Кошмары всю ночь. Мое тело как будто покрыто было щупальцами. И через них моя энергия была выкачена, но куда я не знал. И кто принимал ее.

Утром я проснулся от странного звука – будто кто-то дышал рядом. Нежное дыхание пахло мятным зубным порошком, что так любила жена. Открыл глаза. Никого. Только серый свет в окне. Но на полу, рядом с моей головой, лежала та самая детская перчатка. Я был уверен: я положил её в шкаф.

Я поднялся, оделся, вышел на крыльцо. Озеро всё так же не двигалось. Вода – как зеркало, отражающее небо без надежды.

Я знал, что должен уехать. Уехать сегодня. Пока не поздно.

Но я не уехал.

Потому что впервые за год я почувствовал – живое слово шевельнулось внутри меня. Не мёртвое, не искусственно выдавленное, а настоящее. Оно требовало быть написанным. И ради него я готов был остаться даже в доме с тенями.

Вернувшись внутрь, я снова сел за стол. Открыл блокнот. Стёр чужие слова. И начал писать свою историю.

Историю о том, как я приехал в Лебяжье.

Историю, которая, возможно, станет моим последним шедевром.

Или моей последней ошибкой.

Глава 2. «Пыль и холод»

Я проснулся от запаха.

Не от холода – хотя в доме было так сыро, что, казалось, стены потеют, – не от ветра, скребущего по оконному стеклу, как когтями. А от запаха. Того самого: гарь, старая бумага и что-то ещё – тонкое, почти цветочное и мятное, но уже начавшее гнить. Как букет, забытый на надгробии.

Мила любила жасмин и мяту. Говорила, что они пахнут «обещанием, которое не сдержали». Я тогда смеялся, а она смотрела в окно и не отвечала. Сейчас, в этом доме, жасмин и мята пах похоронами.

Я встал с пола, где провёл ночь, и сразу почувствовал боль в спине – привычного уже спутника моей новой жизни. Бесприютной, пустой, будто я сам стал призраком, бродящим между строк чужой, недописанной книги. Но сегодня я чувствовал иное. Внутри, глубоко, где-то за рёбрами, шевелилось нечто: не надежда, нет. Слишком громко звучит это слово. Скорее – интерес. Тревожный, почти болезненный. Как у зверя, почуявшего приманку.

Я подошёл к окну. Озеро не изменилось. Вода – гладкая, чёрная, без единой ряби. Ни чаек, ни лодок. Только мёртвая тишина. Город за моей спиной тоже молчал. Ни гудков, ни голосов. Даже собак не было слышно. Лебяжье дышало как спящий старик – еле-еле, с перебоями.

Вернулся к столу. На нём лежал блокнот. Я не трогал его с вчерашнего вечера, после того как стёр строчку «Он смотрит, он рядом». Но теперь блокнот был открыт. На чистой странице – снова почерк. Не мой. Тот же, что и вчера. Тонкий, дрожащий, будто писавший боялся быть замеченным.

«Ты не первый, щупальца тебя не оставят. Ты вкусный, твоя боль нам нравиться».

Я сжал зубы. «Хватит», – сказал я вслух. Голос прозвучал пусто, без эха. Я вырвал страницу, смял её и бросил в угол. Потом, словно в насмешку самому себе, поднял, разгладил и положил обратно. Почему? Не знаю. Возможно, потому что впервые за год меня кто-то прочитал. Даже если это – игра уставшего разума. Меня выбрали из многих и я вкусный. Так говорила моя жена после каждого поцелуя.

Я решил осмотреть дом как следует. Не как временный ночлег, а как место, в котором мне предстоит жить – и писать и может умереть. Если только тени не выгонят меня раньше. Щупальца могут в любую ночь подумать что мной можно поесть до отвала и забрать мою жизнь. Для того кто больше меня и больше всей жизни, кто не жив но и не мертв. Кто следит, но у кого нет глаз.

Комната была просторной, с высокими потолками, покрытыми трещинами, словно паутиной, хотя и паутин тут хватала. Они как моя жизнь вязкая и прочная если в ней кто то есть кто может залатать дыры если они возникают, сейчас у меня никого нет и наверное не будет. Обои – когда-то, наверное, бежевые с узорами в виде цветов розы – облупились клочьями, открывая под собой другую, более старую обивку: тёмно-зелёную, с узором в виде виноградных лоз. На стене висели пустые гвозди – кто-то снял картины. Или их украли. Или это были алтари неведомым богам что давно исчезли из материального мира, но живут за его гранью.

Я прошёл на кухню. Чугунная печь покрыта ржавчиной. На полке – пустые банки, крышки от кастрюль, сломанная ложка. В углу – старая бутылка из-под молока с этикеткой, выцветшей до неузнаваемости. Никаких следов недавней жизни. Только запустение. Черная сковорода со следами гари и копоти что переливались в невыносимого вида узоры похожие на руны. На стене углем рисунок уродского создания что беззубым ртом мне улыбался. Видно что его пытались стереть но неудачно.

Спальня оказалась самой странной.

Кровать – узкая, железная, – стояла у стены, напротив зеркала на дверце шкафа. На ней повсюду были вычерканы пентаграммы. Сам шкаф был массивным, из тёмного дерева, с резными узорами: луна, сова, сплетённые ветви и много невиданных зверей что пугали одним лишь видом их щупальца вытягивали жизнь со всех кто рядом. Запах здесь был сильнее всего – тот самый, смесь гари и жасмина. Я открыл дверцу. Внутри – пусто. Только пыль и тень и ощущения присутствия. Но на нижней полке лежала та самая детская перчатка, которую я, несомненно, положил обратно вчера вечером. Я взял её. Она была влажной. Как будто её недавно держали в руке. Она была теплой, как будто ее только что сняли с руки.

– Кто ты? – прошептал я.

Тишина не ответила. Она лишь молча улыбнулась своим беззубым ртом в темном углу разминая щупальца.

Я вернулся в гостиную, достал из чемодана блокнот поплотнее – тот, что Мила подарила мне на день рождения. Кожаный переплёт, страницы в линейку, дорогой моему сердцу подарок который сохранил ее запах. «Пусть в нём родятся настоящие истории и оживут твои мечты», – написала она на первой странице. Я не открывал его с тех пор, как она умерла. Слишком больно было видеть её почерк.

Но сегодня я открыл.

«Если ты читаешь это – значит, ты снова пишешь. Я горжусь тобой. Боги времени и тени помогут тебя написать твой долгожданный шедевр».

Я сжал блокнот в руках, пока костяшки не побелели. Глаза защипало. Я не плакал с похорон. Не позволял себе. Слёзы – роскошь для тех, кто знает, что их услышат. А меня никто не слушал. Даже я сам.

Я сел за стол, открыл ноутбук – всё ещё нет электричества, но я же написал смс риэлтору, она же обещала решить эту проблему – и начал писать на бумаге.

Дом в Лебяжьем – не просто строение из дерева и стекла. Он дышит. Он помнит. Он ждёт. Он дом не для людей. Я не знаю, кто жил здесь до меня, но он оставил после себя не вещи, а следы – как волк в снегу. И я боюсь, что, следуя за ними, выйду не к разгадке, а в ловушку.

Слова лились легко. Слишком легко. Как будто я не сочинял, а восстанавливал что-то уже написанное. Я писал почти два часа, не отрываясь. История лилась сама, про щупальца, про девочку из магазина. Про собак и пауков что бегают по стенам которые совсем не стеснялись меня. Потом откинулся на спинку стула и посмотрел в окно.

И замер.

За стеклом, у самого края берега, стояла фигура.

Высокая, в длинном пальто, с опущенной головой. Не двигалась. Просто стояла, глядя на дом. Или на меня. Щупальца за ней были едва заметны и я услышал что он смеется своим беззубым ртом.

Я вскочил, подбежал к окну. Фигура исчезла. Только чёрная вода и серое небо. Мелькая рябь пошла по воде. Ворона крикнула вдали. Холодок прошел по спине.

«Галлюцинация», – сказал я, но голос дрожал.

Я вышел на крыльцо. Воздух был острым, как лезвие. Я обошёл дом снаружи. Никого. Ни следов на земле, ни звуков. Только ветер, наконец-то проснувшийся, шумел в кронах берёз. И рябь на воде.

Я вернулся внутрь, закрыл дверь на засов, – и снова сел за стол. Но писать не мог. Мысли путались. Я вспомнил слова продавщицы: «Там недавно… случилось». И вопрос агента: «Вы точно уверены?»

Кто жил здесь? Во что он верил, что дом стал таким?

Я решил пойти в библиотеку. Если в этом городке что-то и сохранилось, то именно там – среди книг, пыли и молчаливых архивов. В каждом городке и деревне он есть и там работают самые храбрые люди ведь они хранители времени и местных традиций.

Библиотека находилась в старом здании бывшей школы – трёхэтажное строение из красного кирпича, с разбитыми ступенями и выцветшей табличкой. Внутри пахло бумагой и плесенью – знакомый, почти родной запах. За стойкой сидела пожилая женщина в очках. Вязала. На табличке было написано: «Агриппина Семёновна».

– Здравствуйте, – сказал я.

Она подняла глаза. Взгляд – острый, как игла. Она знала кто я, слухи быстро разносятся.

– Арсений Ветров, – представился я. – Только что поселился в доме на Береговой, 17.

Она перестала вязать. Медленно положила спицы на стол.

– Тысяча семь? – переспросила она, будто проверяя.

– Да.

Она вздохнула. Не с сочувствием. С усталостью.

– Лесной жил там.

– Кто?

– Игорь Семёнович Лесной. Учитель истории. Добрый человек. Умный. Но странный и замкнутый. Убит две недели назад.

Я почувствовал, как по спине пробежал холод.

– Убит?

– Да. В своём доме. Ночью. Полиция говорит – ограбление. Но ничего не пропало. Ни телевизора, ни денег. Только… его дневник исчез. И блокнот с записями. И конечно его картины на стенах, от них жутко было. Посмотришь на них и ночью спать не хочется. Хорошо что они исчезли.

– Вы его знали?

– Все его знали. Он читал лекции здесь, в библиотеке. О местной истории. О монастыре. О старых легендах. Он верил, что прошлое не мертво. Оно просто… спит. И готово пробудиться что бы пожрать мир своими щупальцами.

Я сел на стул напротив.

– Почему его убили?

Она покачала головой.

– Не знаю. Но он перед смертью стал… странным. Говорил, что «нашёл вход». Что «время – не линия, а круг». Люди думали – сошёл с ума. Но я… я верю, что он что-то узнал. Или ему дали узнать.

– Что именно?

– Не сказала. Только… упоминал имя. Хронос.

– Хронос?

– Да. Не как человека. Как… силу. Или место.

Я записал это в блокнот. «Хронос». Звучало как название романа. Или проклятия.

– А полиция? – спросил я.

– Закрыли дело. Сказали – бродяга, проходил мимо. Но в Лебяжьем нет бродяг. Здесь все друг друга знают. Даже мёртвых.

Она замолчала, потом добавила тише:

– Ты – второй, кто пришёл сюда после него. Первый… не задержался.

– Кто был первый?

– Не знаю. Мужчина. Пробыл три дня. Уехал ночью. Не попрощался. Он как говорят "испарился". Даже вещи остались от него. Разделили их между местными.

Я почувствовал, как внутри зарождается сюжет. Настоящий. Не выдуманный. Живой.

– Можно мне посмотреть его книги? То, что он писал?

– У нас есть его лекции. И копия школьного архива. Он сам их сюда приносил. Боялся, что потеряются.

– Покажите, пожалуйста.

Она встала, ушла в подсобку. Вернулась с тяжёлой папкой, перевязанной шнурком.

– Береги. Это всё, что осталось.

Я открыл папку. Внутри – аккуратные распечатки. Заголовки: «Тайны Лебяжьего монастыря», «Ритуалы времени: миф или память?», «Символ Хроноса в славянской традиции», «Боги теней и как они разрушат мир своими щупальцами».

Я листал, и чем дальше, тем сильнее становилось ощущение: Лесной был не просто учителем. Он был охотником. Охотником за тем, что скрыто между строк истории. За тем что намного больше чем он и это место.

– Он пытался что-то остановить? – спросил я.

Агриппина Семёновна посмотрела на меня так, будто я уже знал ответ. Она кашлянула не решаясь ответить.

– Он пытался закрыть дверь, которую открыл, – сказала она. – Но, видимо, дверь закрылась за ним. Интересно что вылезло оттуда и что его тут ждет?

Я вышел из библиотеки, держа папку под мышкой, как святыню. Небо стало ещё темнее. Дождь вот-вот начнётся. Прохожие как всегда сторонились меня, хотя я заметил в лицах их не страх а удивление. Они удивлены что я еще жив?

По дороге домой я думал: «Это мой шанс. Настоящая история. Не выдуманная. Живая. Опасная».

Но я не знал, что история уже выбрала меня. И мне не выбраться отсюда не написав ее и узнав ответ на все вопросы. Терять мне нечего.

Дом встретил меня тишиной. Я вошёл, запер дверь, хотя ключа не было. Просто задвинул засов, которого вчера не существовало. Или я его не заметил?

Я сел за стол, стал перечитывать записи Лесного. Он писал о монастыре XVII века, разрушенном в 1722 году. О том, что монахи «работали с течением времени и порталом в иной мир» – не магически, нет, а через архитектуру, звук, ориентацию зданий. Один абзац особенно цеплял:

«Хронос – не бог. Не дух. Это принцип. То, что делает память плотью. Тот, кто поймёт Хроноса, сможет вернуться. Но не тело – а момент. И если момент не был завершён… он возвращается снова и снова. Но нужно быть осторожным он требует плату ха это».

Я отложил бумаги. В голове крутилась мысль: Мила. Автомобиль. Дождь. Письмо в телефоне. «Ты не справишься».

Я не завершил тот момент. Я бежал от него.

А что, если дом – это вход в него? Но что я могу предложить ему? Что он попросит?

Я встал, прошёлся по комнате. Вдруг заметил: зеркало в спальне изменилось. Раньше трещина шла по диагонали. Теперь – вертикально. Как будто стекло разбилось заново.

Я подошёл ближе. В отражении – только я. Бледный, с тёмными кругами под глазами. Но когда я моргнул, на мгновение за моей спиной мелькнула детская фигура – в сером платье, с опущенными руками и щупальцами за ее спиной.

Я резко обернулся.

Пусто. Как и должно быть.

Сердце колотилось. Холодок пошел по спине. Я вышел из спальни, сел за стол, стал писать. Писал без остановки. О Лесном. О доме. О Хроносе. О своей вине. О жене. О том что мне надо вернуться назад. О том что я готов отдать за это.

Когда поднял голову, было уже поздно. За окном – ночь. Луны не было. Только чёрное небо. Озеро и рябь на нем.

И тут я услышал.

Тихий, почти неслышный шёпот.

Не снаружи. Не сверху. Изнутри шкафа.

Я встал. Подошёл. Открыл.

Пусто. Чего я хотел найти свою жену которая выпрыгнет мне в объятья?

Но на дне, в углу, лежал лист бумаги. Свежий. Чистый. Я поднял его. На обратной стороне – уже знакомый почерк:

«Он выбрал тебя ты вкусный».

Я смял бумагу. Выбросил в печь. Но знал: это не конец. Это начало.

Потому что я больше не писатель в кризисе.

Я – часть истории.

И она уже пишется. Но я не знал начало ли это моей истории или уже финал?

Глава 3. «Смерть учителя»

На третий день в Лебяжьем я перестал есть по расписанию. Еда стала чем-то второстепенным – как сон или одежда. Главным стало писать. Каждое утро я садился за стол, открывал блокнот и погружался в мир, который, казалось, существовал независимо от меня. Я не сочинял – я восстанавливал. Как археолог, расчищающий землю от пыли, чтобы обнажить то, что уже лежит под ней.

Но чем глубже я копал, тем больше чувствовал: это не просто история об Игоре Лесном. Это история обо мне. О моей вине. О моём страхе. О том, как однажды я отвёл взгляд от дороги – и потерял всё. Мой мир разрушился и разделился надвое.

И всё же я продолжал. Потому что впервые за год слова ожили. Они пульсировали, дышали, требовали быть услышанными. А я – их последний носитель. Я тот кто может их оживить и дать им рассказать историю другим, что бы их не забыли, что бы помнили.

В обед я вновь отправился в библиотеку. Агриппина Семёновна уже ждала меня. Не улыбалась, но и не отгоняла. Просто кивнула – значит, можно пройти. Значит она приняла факт моего существования и не против него. По дороге все равно меня сторонились, но одна девочка лет семи поздоровалась.

– Вы не спали, – сказала она, не спрашивая.

– Нет.

– Лесной тоже не спал в конце. Говорил: «Сон – ловушка для тех, кто боится правды». И твердил о щупальцах что высасывают жизнь. Это говорит плата, только за что не говорил.

– Как его убили? – спросил я, садясь за тот же стол.

Она вздохнула, сняла очки, протёрла их платком.

– Нашли его утром. Соседка – та, что живёт через дорогу. Ты ее видел с дочкой в магазине. – пошла принести ему молоко. Дверь была открыта. Он лежал в гостиной. На полу. Глаза открыты. Ни следов борьбы, ни крови. Только… странное выражение лица. Как будто он увидел то, что не должен был увидеть. И следы щупальцев на руке.

– Судмедэкспертиза?

– Сердечный приступ, сказали. Но у него не было проблем с сердцем. Он ходил купаться в озере зимой. И осьминогов там не водиться.

– Значит, не приступ.

– Нет, – тихо сказала она. – Не приступ.

Она встала, прошла к шкафу, достала папку из нижнего ящика. Толще предыдущей.

– Это его личные записи. Те, что не входили в лекции. Он просил хранить их здесь… на случай, если что-то случится.

– Он знал, что умрёт?

– Он знал, что рискнёт. И как ты понял он проиграл. Проиграл в ставке с жизнью. Не проси от жизни больше чем готов взять.

Я открыл папку. Первые страницы – черновики, пометки, схемы. Потом – дневник. Точный, аккуратный почерк Лесного:

12 октября.

Нашёл его. В подвале церкви. Не церковь – часовня. Та, что под корнями дуба. Там – алтарь. Не христианский. Иные символы. И надпись: «Тот, кто идёт за временем, теряет имя». Первые кошмары во сне. До этого дня вообще снов не видел.

15 октября.

Дом на Береговой – не случайность. Он построен на оси, совпадающей с древним ритуальным местом. Не просто дом. Пропускной пункт. Я должен понять, как его закрыть. Портал должен куда то вести. Стоит ли мне пойти посмотреть? Что я готов отдать за это твердит мне голос во сне?

18 октября.

Он пришёл ко мне во сне. Не человек. Не тень. Время в обличье человека с щупальцами за спиной. Сказал: «Ты слишком близко, Игорь». Я проснулся с мокрыми следами на полу. Будто кто-то вышел из озера и прошёл по комнате. И следами от щупалец. Лицо осунулось и я похудел на три килограмма за ночь. Сил все меньше, но я не могу останавливаться когда я так близко к ответам.

20 октября.

Хронос – не имя. Это место, где прошлое и будущее соприкасаются. Тот, кто войдёт туда неготовым, останется навсегда. Не мёртвым. Не живым. Просто… повторяющим.

21 октября.

Если вы читаете это – значит, я уже не смог. Не судите меня. Я пытался. Не входите в дом. Не пишите об этом. Не вспоминайте. Он слышит, когда вы произносите его имя. Не думай о белой обезьяне. Шутка.

Я оторвал взгляд от бумаги. Руки дрожали.

– Он просил не писать об этом… – сказал я.

– Да, – ответила Агриппина Семёновна. – Но ты уже пишешь, не так ли?

Я не ответил. Она подошла ближе, положила руку на папку.

– Зря все это. Зря ты приехал сюда. Лесной был умным человеком, даже гением. Но он ошибся в одном. Он думал, что можно спрятать правду. А правда… она сама находит того, кому предназначена. И не нам его судить.

– Почему вы даёте мне это?

– Потому что ты – не турист. Ты пришёл сюда с разбитым сердцем. А Хронос выбирает именно таких. Кто не может отпустить прошлое. Кто не может просто взять и уехать.

– Вы верите в это?

– Я видела, как Лесной менялся. Месяц за месяцем. Он перестал читать стихи. Перестал смеяться. Он начал слушать тишину. А тишина в Лебяжье – она не пустая. Она говорит с теми кто готов слушать.

Я закрыл папку.

– Где эта часовня?

– В лесу. За старой лесопилкой. Но не ищи её, Арсений. Некоторые двери лучше не открывать. А некоторые лучше вообще разрушить. У нас нет храбрецов которые смогли бы разрушить ее.

– Я писатель, – сказал я. – Моё дело – открывать двери.

Она посмотрела на меня долго. Потом кивнула.

– Тогда знай: если услышишь детский смех – беги. Не оглядывайся. И не называй имя Хроноса вслух. Иначе он услышит. И его щупальца заберут твою душу в то место что страшнее ада. В тот миг который для тебя самый страшный в жизни. Вечные мучения без права на прощение.

Домой я возвращался в тишине, лишь лай собак провожал меня. Дождь начался – мелкий, навязчивый, больше похожий на слизь. Вода стекала по вискам, но я не чувствовал холода. В голове крутилась фраза: «Тот, кто идёт за временем, теряет имя». Что это значит? Что Лесной перестал быть собой? Или… что он стал кем-то другим? Чем то другим?

Когда я вошёл в дом, сразу почувствовал: что-то изменилось.

Воздух был плотнее. Тяжелее. Как будто в комнате появился ещё один человек – и стоит за спиной, не дыша. Слышалась вибрация.

Я включил керосиновую лампу. Свет дрожал, отбрасывая длинные тени. На столе лежал мой блокнот. Я не оставлял его открытым. Но теперь на новой странице – снова чужой почерк:

«Ты читаешь его слова. Но не слышишь его крик. Он не такой вкусный как ты».

Я сел. Сердце билось медленно, как будто экономило силы на что-то важное. То что меня ждет впереди.

Я открыл свой черновик. Написано было:

Лесной не умер от страха. Он умер от понимания. Он увидел, что смерть – не конец, а повторение. И что он – как и я – не простил себя за что-то, что случилось давно. Поэтому Хронос выбрал его. Как выбрал меня. Он заплатил полную цену за переход.

Я захлопнул блокнот.

– Хватит, – сказал я. – Я сам пишу эту историю. Это моя жизнь и только я ее хозяин.

В ответ – тишина. Но в этой тишине я почувствовал присутствие. Острое, как лезвие у горла. Как страх что у мышки в когтях кошки.

Я решил не спать в доме. Не сегодня. Собрал одеяло, блокнот, фонарь и вышел на крыльцо. Ночь была тёмной, но не тёплой. Озеро дышало холодом. Рябь прошла по нему. Ворона привычно пролетела. Дежавю.

Я сел на ступеньку, завернулся в одеяло. Над головой – ни одной звезды. Только чёрное небо, как потолок подвала. Только ощущение что за мной наблюдают и оценивают. И то что я вкусный я знал точно.

Прошло несколько минут оглушающей тишины и тогда я вспомнил.

Тот день. Дорога. Дождь. Мила в пассажирском кресле. Я за рулём. Телефон в кармане. Уведомление от издателя: «Твоя книга мертва. Ты убил её. Как убьёшь и себя. И тех кто тебя любит».

Я посмотрел в экран. На долю секунды.

Этого хватило.

Грузовик. Скользкая дорога. Крик Милы. Удар.

Когда я очнулся в больнице, сказали: «Она умерла мгновенно». Но я знал – она умерла от моего взгляда, ушедшего не туда.

Я не плакал тогда. Не плакал год. Потому что слёзы – это признание. А я не хотел признавать: я убил её. Не хотелось винить себя, поэтому я стал винить весь мир.

Теперь же, на этом холодном крыльце, в этом забытом городке, я впервые позволил себе вспомнить всё. Не как событие, а как повинность. Как то что нельзя исправить и изменить, но можно простить не их а себя.

И в тот же момент – вода в озере вздохнула.

Не волна. Не ветер. Не рябь что стала привычным делом. Именно – вздох. Глубокий, протяжный, как у спящего великана. Или существа что древнее этого мира или этот мир породившее.

Я поднялся. Встал у кромки воды. Тьма отражалась в ней, как зеркало. И в этом зеркале я увидел не себя, а Лесного, того кем он был или тем кем он стал в самом конце. Он стоял за моей спиной, мокрый, с пустыми глазами и щупальцами за его спиной вырисовывали замысловатые узоры, может это язык жестов. Его губы шевелились:

– Ты должен закончить то, что я начал. Он ждал только тебя. Ты вкусный.

Я обернулся.

Пусто.

Только тишина. И запах жасмина и мяты.

Утром я проснулся на крыльце. Одёжа намокла. Тело ныло от холода. Но внутри – покой. Не радость. Не надежда. Просто… ясность. Ночь без кошмаров стала для меня спасением. Я прямо переродился. Или так и должно быть перед финалом.

Я вошёл в дом. Всё на месте. Никаких новых записок. Никаких следов. Только на зеркале – испарина. И на ней – слово:

«Мила».

Я не испугался. Я подошёл ближе, провёл пальцем по стеклу. Буквы размазались. После всего что я тут видел уже нечему удивляться. Ирония поможет всегда. Не думай о белой обезьяне.

– Что ты хочешь от меня? – прошептал я улыбнувшись. Она уже ничего не может хотеть она в земле разлагается.

Ничего.

Я знал: ответа не будет. Только путь. И я должен пройти его до конца.

Я собрал вещи, блокнот, записи Лесного. Решил сходить в школу. Туда, где он преподавал. Может, там ещё кто-то помнит его. Может, там осталось то, что не попало в библиотеку. Может найду тех кто захочет мне помочь, хотя надежды на это не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.