Ольга Махтей
Хранитель воспоминаний

ПРОЛОГ

«Мы боимся не воспоминаний. Мы боимся того, кем были, когда они формировались».

– из записей Хранителя

Собирались в обыденной тишине, привычно и неторопливо – в ритме, отточенном десятками предыдущих восхождений. Один поправлял лямку рюкзака, другой проверял надёжность карабинов; в каждом жесте жило предвкушение пути. Никакой суеты – лишь сосредоточенное спокойствие людей, уверенных в своих навыках и доверяющих друг другу. Лёгкий шёпот нейлона, мелодичный звон металла, короткий скрип застёгивающейся молнии – всё это сливалось в знакомый, годами выверенный ритм подготовки.

– Выдвигаемся, – тихо произнёс Алекс, будто не желая вспугнуть ускользающее утро.

Он стоял вполоборота у выхода, внимательно прислушиваясь к звукам за стенами дома, и смотрел туда, где сквозь пелену тумана проступал заснеженный пик. В его взгляде читалась невозмутимая собранность человека, привыкшего прокладывать путь первым.

Вскоре они уже двигались по горной дороге, извивавшейся среди стройных елей. Под тяжестью снега ветви склонялись к земле, и время от времени с них срывались плотные комья, бесшумно падая на обочину. Ехали молча, как это часто бывает в начале сложных экспедиций: лишние слова могли нарушить внутренний настрой и рассеять концентрацию. Оставались только дорога, уходящая вдаль, и приглушённый рокот мотора.

К хижине прибыли в сумерках. Автомобиль оставили у подножия поросших мхом камней, рядом с сонными соснами. Когда двигатель затих, пространство наполнилось глубокой тишиной – густой и ощутимой, словно её можно было коснуться рукой. Хижина стояла обособленно, у самого основания холма: тёмные от времени брёвна, узкое крыльцо, крыша, пережившая не одну зиму. Это место не казалось особенно приветливым, но внушало уверенность, что стены выдержат любую непогоду.

– Вполне подходяще, – произнёс Алекс, окидывая постройку оценивающим взглядом. Его глаза, узкие и проницательные, всегда выискивали мельчайшие недостатки и уязвимости.

Дверь оказалась заперта, но под доской крыльца нашелся ключ. В горах это негласный закон: воспользовался убежищем – оставь его в порядке для тех, кто придёт следом. Внутри ощущался стойкий запах дерева и смолы.

Растопили печь, поставили чайник, развернули спальные мешки. Тщательно проверили снаряжение, обмениваясь короткими, немногословными репликами.

– Подъём в шесть, – коротко бросил Алекс и тут же уснул. Он обладал редкой способностью мгновенно «отключаться», когда того требовала ситуация. Макс ещё некоторое время перебирал карабины и стропы, внимательно осматривал верёвку и только потом улёгся.

Дан долго не мог заснуть. За окном завывал ветер, в печи тихо потрескивали дрова. В памяти возник образ деда – человека, с которым можно было говорить обо всём на свете.

Когда-то они часто проводили тихие вечера на кухне. Дед заваривал крепкий чай в старом эмалированном чайнике, ставил на стол две кружки и погружался в воспоминания.

– Говорят, есть один человек, – произнёс он однажды, глядя на кружащиеся за окном снежинки. – Его зовут Хранитель Воспоминаний. Живёт он очень далеко, путь к нему неблизкий. К нему приходят те, кому тяжело жить с грузом прошлого. Он умеет забирать боль, оставляя лишь то, с чем можно существовать дальше, без слёз и терзаний. Но после этого человек уже не будет прежним.

Дан помнил, как спросил тогда:

– А ты хотел бы что-то забыть?

Дед едва заметно улыбнулся. Его взгляд стал спокойным и задумчивым – словно он видел не снег за окном, а картины собственной прожитой жизни.

– Нет, – ответил он тихо. – Память – это то, что делает нас теми, кто мы есть. В ней переплетено и горе, и счастье. Уберёшь одно – потеряешь и другое. Но люди всегда будут искать Хранителя. И кто-нибудь обязательно его найдёт.

Эти слова глубоко врезались в память Дана. И сейчас, глядя на вершины в серой

дымке, он осознавал: впереди не просто очередное восхождение.

Утром собрались быстро. Развели огонь в печи, облачились в непромокаемые костюмы. Алекс тщательно проверил верёвку, осмотрел снаряжение, поправил застёжки на рюкзаке Макса. Дан застегнул куртку и натянул тёплые перчатки. Вышли в промозглую предрассветную тьму и начали путь.

Первые метры давались легко: свежий снег пружинил под ногами, дыхание было ровным. Макс взглянул на высотомер и коротко доложил:

– Всё по графику.

Алекс кивнул в ответ, его внимание было полностью сосредоточено на горном массиве. Дан шёл молча, погружённый в свои мысли, и, казалось, не слышал ничего вокруг.

– Держимся вместе, – напомнил Алекс, не оборачиваясь.

– Принято, – отстранённо ответил Дан.

Связка двигалась по склону чёткой линией: впереди Алекс, за ним Дан, замыкал Макс. По мере набора высоты снег становился всё более рыхлым, видимость ухудшалась – мир сузился до нескольких десятков метров. Подъём превратился в монотонную работу: шаг – выдох, шаг – вдох.

В горах порой возникает странное чувство: внезапно появляется желание ускориться, обогнать кого-то – без какой-либо видимой причины. Дан поддался этому порыву и пошёл быстрее.

– Дан, не сбивай темп, – спокойно, но твёрдо произнёс Алекс.

Но тот не ответил, продолжая подниматься и ускоряя шаг. Ему казалось, что стоит приложить ещё немного усилий – и впереди откроется нечто важное, скрытое за следующим поворотом. Верёвка, соединявшая их, натянулась до предела.

Алекс резко остановился и обернулся:

– Стоп. Вернись в линию.

Дан замер на месте, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Он стоял выше, чем следовало, почти вплотную к Алексу, отклонившись от намеченного маршрута.

– Я просто хочу сократить путь, – тихо сказал он.

– Не нужно. Мы двигаемся вместе, как одна команда, – ответил Алекс ровным голосом.

Пауза затянулась, повисла в морозном воздухе. Макс, находившийся чуть ниже по склону, крепко сжимал верёвку, ощущая, как она дрожит в его руках. Он поднял голову и тихо произнёс:

– Дан… не начинай. У нас всё идёт по плану.

– Если я чувствую, что могу идти быстрее, я пойду быстрее.

Алекс молчал, внимательно наблюдая за Даном. Он пытался понять, в какой момент этот человек перестал быть частью их команды.

– Выбор за тобой. Либо ты в связке, либо один.

Дан на мгновение опустил взгляд, рассматривая белый склон перед собой, потом снова посмотрел на Алекса. В его глазах появилась холодная, упрямая решимость.

– Я иду один.

Щёлкнул отстёгнутый карабин. Дан развернулся и продолжил восхождение. Снег становился глубже, ветер яростно бил в лицо, но он шёл быстро, не сбавляя темпа. Расстояние между ними стремительно увеличивалось.

– Дан! – отчаянно крикнул Макс, пытаясь остановить безумный поступок друга, но тот даже не обернулся.

****

Дан шёл уверенно, легко, словно гора из сурового препятствия превратилась в его верного союзника. Шаг за шагом он уходил всё дальше, постепенно оставляя позади крики и голоса. Все звуки растворялись в резких порывах ветра, как будто их никогда и не существовало.

В наступившей тишине собственное дыхание показалось ему чужим и одиноким. Дан резко обернулся и застыл в изумлении: позади была лишь пугающая пустота. Следы на склоне исчезали, будто их стирала невидимая рука.

– Алекс! Макс!

В ответ – лишь давящая тишина гор, где даже эхо не решалось нарушить их мрачное безмолвие.

Дан отступил на шаг – и внезапно рука наткнулась на что-то неестественно твёрдое. Воздух, казалось бы, не мог обладать плотностью, но перед ним, вопреки здравому смыслу, возникла преграда: невидимая и непреодолимая.

Сжав кулак, он ударил по ней. Ни отзвука, ни трещины – будто бил в пустоту, превратившуюся в стену.

– Что за чертовщина…

Он двинулся вдоль незримой границы. Десять шагов – и снова препятствие. Попробовал в другую сторону – тот же результат. Пространство оказалось замкнутым, тесным, как клетка.

Вернувшись в центр, он почувствовал, как дыхание участилось от подступающей ледяной паники и чудовищного осознания всей абсурдности, всего немыслимого ужаса происходящего.

– Алекс! Макс!

Ответа не было. Лишь настойчивое, гнетущее ощущение чьего-то чужого незримого присутствия. Ни звука, ни малейшего движения – но необъяснимая уверенность, что кто-то стоит рядом.

– Хватит играть в прятки! Покажись! – голос сорвался на хриплый крик, в котором смешались отчаяние и ярость.

В ответ мир вокруг начал медленно погружаться во тьму, словно кто-то постепенно гасил свет. Воздух стал плотным, дышать становилось невыносимо трудно. Дан снова подошёл к невидимой преграде: она оставалась на месте, холодная и гладкая, как отполированное стекло.

Ветер внезапно стих. Звуки исчезли, оставив после себя зловещую, мёртвую тишину. Даже холод отступил, сменившись неестественной, абсолютно нейтральной температурой.

Дан инстинктивно шагнул назад – и нога ушла в пустоту. Не было ни толчка, ни падения, лишь стремительное угасание реальности.

Сознание, прежде чем окончательно погрузиться во мрак, отчаянно уцепилось за единственное, пугающее объяснение: «Обвал!»

****

Сначала они решили, что Дан просто вырвался вперёд. Такое случалось: кто-то ускорялся, чтобы поймать свой ритм. Но на этот раз следы тянулись недолго и внезапно обрывались. Не размытые ветром, не занесённые снегом – просто обрывались, как если бы человек шагнул за невидимую черту и исчез.

– Он не мог уйти так далеко. Это невозможно, – глухой голос Макса выдавал растерянность и тревогу.

Алекс присел у последнего следа. Плотность снега и глубина шагов указывали на то, что Дан шёл уверенно, в хорошем темпе. И вдруг – ничего. Ни провала, ни признаков схода лавины. Чистый, нетронутый снег.

Они замерли, вслушиваясь в ветер. Потом начали поиски: спокойно, без паники, как учили, проверяя каждый метр, каждую трещину. Макс звал друга, но голос тонул в белой пелене. Алекс молчал. Он шел, чуть пригнувшись, прислушиваясь к каждому звуку под ногами. В горах спасает не крик, а слух, который улавливает малейший отклик, треск, движение. Но сейчас не было ничего, кроме ветра и собственного тяжелого дыхания.

Минут через двадцать стало ясно: Дана здесь нет. Ни признаков падения, ни трещин. Будто он перестал существовать между одним шагом и другим.

– Мы его найдём, – произнёс Макс, но уверенности в голосе не было.

– Пока светло, продолжаем поиски.

Они обследовали несколько секторов, даже шире, чем требовала инструкция. Метель усиливалась, видимость ухудшалась. Температура быстро падала. Крик бесследно тонул в безразличном снегопаде.

– Как будто он просто исчез, – выдохнул Макс.

– В горах ничто не пропадает бесследно, – резко ответил Алекс, но в голосе впервые мелькнуло сомнение. – Либо он жив, либо…

Последний обход ничего не дал. Снег заметал следы, ветер гудел, ломая наст. С каждым шагом склон становился опаснее.

– Ещё один проход – и вниз, – сказал Алекс. – Иначе рискуем потеряться сами.

Макс молча кивнул. Его лицо под капюшоном было бледным и осунувшимся.

Вернувшись к месту исчезновения, они некоторое время стояли молча. Метель уже почти полностью скрыла последние признаки присутствия Дана.

Алекс посмотрел на часы: стрелки приближались к шести. До темноты оставалось не больше часа. Продолжать – означало подвергнуть себя опасности, остановиться —признать поражение.

– Спускаемся. С рассветом вернёмся с группой.

Макс не ответил: уходить, зная, что товарищ остался там, наверху, было невыносимо, но это было единственное разумное решение.

К хижине спустились в гнетущей тишине. Рация работала с перебоями: сигнал был слабым и рваным. Алекс несколько раз пытался связаться со спасателями, но удавалось лишь передать обрывочные, искажённые помехами данные. В итоге договорились о вылете группы рано утром.

Ночь тянулась бесконечно. Макс не сомкнул глаз, ворочаясь в спальнике и слушая завывание ветра – теперь этот звук казался ему зловещим, полным упрёка. Алекс сидел у печи, погружённый в свои мысли. Перебирал в уме все варианты, все возможные ошибки. Он знал: шансы найти Дана живым тают с каждой минутой, с каждым порывом ветра, заметающего последние следы.

Глава 1

Дан очнулся внезапно, вырванный из забытья невидимой силой. Несколько мгновений он пребывал в полной растерянности, совершенно не понимая, где находится. Он лежал на боку; всего в нескольких сантиметрах от лица виднелся серый камень, испещрённый тонкими, едва заметными прожилками. Ладонь ощущала прохладную влагу, а во рту застыл терпкий, неприятный привкус крови – будто под языком лежала старая медная монета.

«Где я, чёрт возьми?»

Голову сдавливала тупая, пульсирующая боль, к горлу подступала тошнота. «Дыши. Просто дыши». С огромным усилием перевернувшись на спину, Дан заставил себя дышать глубоко и размеренно. «Правила», – пронеслось в сознании сквозь пелену паники. «Оцени обстановку. Найди ресурсы».

Эти простые принципы уже не раз спасали жизнь, становясь надёжным внутренним щитом. Но сейчас этот щит трещал по швам, не выдерживая столкновения с абсолютным абсурдом происходящего.

Опираясь на скользкую поверхность стены, он медленно поднялся. Каждое движение отзывалось острой болью в мышцах, каждое касание холодного камня неприятно обжигало кожу. Свет проникал откуда-то сверху – тусклый, призрачный, сочащийся сквозь толщу тяжёлого и влажного воздуха. Здесь не было ни окон, ни ламп – только зыбкое свечение, бросающее на стены дрожащие, причудливые тени.

«Что это за место?»

Память возвращалась обрывками, точно кадры из затянувшегося кошмарного сна: ослепительная белизна снега, надрывное завывание ветра, роковой шаг в пустоту и оглушительный удар. Затем – провал в небытие. Но как он оказался здесь? Это не напоминало ни пещеру, ни шахту – нечто иное, необъяснимое и пугающее.

Дан судорожно ощупал карманы: телефон на месте, но экран оставался мёртвым – ни единого огонька. Наручные часы застыли на отметке 10:47, стрелки не двигались. Время здесь словно окончательно остановилось.

Рюкзак лежал совсем рядом. Фонарик, запасные батарейки, нож, верёвка – всё было цело и аккуратно уложено. Казалось, кто-то специально позаботился о сохранности его вещей. Эта мысль не принесла облегчения, а лишь усилила гнетущее ощущение: это ловушка, и он – её пленник.

Выпрямившись, Дан тряхнул головой, стараясь прогнать туман. Он прислонился спиной к стене, покрытой гладкой, скользкой плёнкой. Воздух был пропитан запахом плесени, железа и чего-то кислого, живого. С каждым вдохом приходило понимание: это не просто ловушка – она дышит и чувствует его страх.

– Ладно, – пробормотал он, отчаянно пытаясь убедить себя, что всё ещё контролирует ситуацию.

Пальцы с трудом нащупали кнопку на фонаре; щелчок показался оглушительным в вязкой тишине. Луч прорезал мрак, выхватив из темноты узкий коридор, уходящий в обе стороны. Стены грубой кладки и низкий потолок выглядели созданными чьей-то слепой, безжалостной силой. Тишина буквально давила на уши, заставляя слышать собственное прерывистое дыхание, стук крови в висках и тихий шорох ткани. Даже шаги звучали пугающе глухо, будто звук боялся потревожить покой этого странного места.

– Эй! Есть кто?! – крик быстро угас, бесследно растворившись в тишине.

Дан двинулся вперёд, пригнувшись; он чувствовал, как ледяной холод проникает сквозь влажную одежду, сковывая движения.

Через пару десятков шагов коридор заметно расширился, превратившись в подобие заброшенного технического отсека. Низкий сводчатый потолок, голые, покрытые глубокими трещинами бетонные стены, проржавевшие металлические балки и покосившийся верстак, заваленный строительным

мусором. В углу притулилась обшарпанная печка с отваливающейся дверцей. Слева у стены громоздились несколько пыльных, рассохшихся деревянных ящиков.

Взгляд скользнул по деталям в попытке отыскать хоть какую-то логику в этом хаосе. Толстый слой пыли на верстаке казался нетронутым, но на самом краю виднелся чёткий, свежий след от прикосновения. На одном из ящиков Дан заметил свежий скол, обнаживший светлую древесину. У печи валялась жестяная кружка. Подняв её, он увидел на стенках капли влаги. Кто-то был здесь совсем недавно.

Тишина перестала быть пустой – она наполнилась навязчивым и тревожным ощущением чужого взгляда. Дан почувствовал себя лабораторной мышью, за которой внимательно наблюдают. У стены стоял металлический ящик. Тяжёлая крышка поддалась с противным скрипом. Внутри обнаружился тщательно собранный набор: компас, нож, батарейки, зажигалка и совершенно пустой блокнот. Всё было разложено с педантичной аккуратностью человека, уверенного в том, что он вернётся.

И снимок.

Он взял его машинально и далеко не сразу осознал, что именно видит. Мозг отказывался воспринимать изображение, пытаясь защититься от удара. А потом

словно щёлкнул невидимый механизм – и память прорвалась наружу, сокрушая любые защитные барьеры.

Та самая фотография. Сделанная в тот самый день. Мама заливисто смеётся, откинув голову назад, солнце играет в её волосах. Папа рядом обнимает её за плечи и сдержанно улыбается. А он сам, девятилетний, щурится от яркого света, стараясь не шелохнуться. Этот кадр был сделан всего за несколько часов до того, как пьяный водитель вылетел на встречную полосу и навсегда разделил их жизнь на «до» и «после».

Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось в бешеном ритме, готовое вырваться из груди. Тело покрылось липким потом, ладони мелко задрожали. В висках застучал невидимый молот, заглушая все мысли.

Фотография, которую он спустя месяц после похорон, в порыве немой ярости и отчаяния, разорвал на мелкие клочки, пока от счастливого момента не остались лишь жалкие обрывки – белые полоски сгибов и искажённые улыбки. Дан отчётливо помнил, как сжимал бумагу в кулаке, как бросал смятые фрагменты в мусорное ведро. Помнил, как, совершенно обессиленный, сидел на полу, пытаясь собрать их обратно, но из зазубренных фрагментов уже невозможно было восстановить целое изображение.

Но теперь она лежала в его руке – абсолютно целая. Лишь тонкая зигзагообразная белая линия, похожая на шрам, пересекала лица родителей. Кто-то не просто нашёл и склеил её. Кто-то её исцелил. Будто насмехаясь над болью и говоря: «Смотри, всё можно исправить. Можно сделать вид, что ничего не было».

– Нет… – выдохнул он глухо и обессиленно, ощущая, как рушится мир вокруг.

Дан перевернул снимок, всё ещё надеясь на ошибку или на то, что это всего лишь чья-то злая шутка. Но на обороте была надпись – знакомый, родной почерк мамы: «Нашему любимому мальчику. Мама и Папа».

Он едва удержался на ногах, ухватившись за ящик и чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Нет… – голос превратился в шёпот, в котором смешались ужас и полное отрицание. – Это… Это невозможно!

Перехватило дыхание, словно кто-то грубо разворошил старую, кровоточащую рану.

Почему она здесь? Кто… как? Этого просто не могло быть. Это глубокое прошлое – то, что давно ушло и оставило после себя лишь пустоту.

– Чёрт… чёрт… – он попытался вдохнуть, но воздуха катастрофически не хватало.

Дан отшвырнул фотографию, ощущая, как жгучая волна страха поднимается по спине. Он отпрянул к стене, прижавшись к холодному камню в попытке найти опору в чём-то реальном. А потом сорвался с места.

Побежал, не разбирая дороги, захлёбываясь паникой и чувствуя, как стены смыкаются вокруг него.

– Нет! Выпусти меня!

Он остановился, схватившись за голову и жадно хватая ртом воздух. Дышал, как раненый зверь, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Не осталось ни стойкости, ни расчёта – лишь голая боль, вывернутая наизнанку, и всепоглощающий ужас перед этим местом, игравшим с его самым сокровенным.

– Пожалуйста… хватит… отпусти… – эти слова прозвучали как беспомощная детская мольба.

Дан побежал снова, пока не упёрся в глухую стену. Гладкий камень. Ни щели, ни прохода – тупик.

– Не может быть… – прошептал он, ударяя кулаком по холодной поверхности. – Я же только что прошёл здесь!

Он вернулся назад – и снова оказался в той же комнате. Верстак. Печка. Ящики. Снимок на полу. Но теперь на верстаке лежал его фонарик, который, он был уверен, только что держал в руке.

Леденящий ужас сжал горло. Это бред. Этого не может быть. Это противоестественно.

– Подождите… – пробормотал он, пытаясь договориться с незримым противником, с самим пространством. – Что тебе от меня нужно?

Дан рванулся в другую сторону – снова тупик. Снова та же комната. Теперь дверца печки была аккуратно закрыта, а из щели сочился тёплый воздух – похоже, кто-то только что топил её.

Бессилие опутало липкой паутиной. Дрожь проходила по всему телу. Страх постепенно сменился отчаянием, а отчаяние – странным, болезненным смирением.

Он медленно поднял фотографию с пола. Пыль прилипла к ней, усиливая

эффект старины и делая прошлое ещё более осязаемым. Дан бережно стряхнул её, рассматривая запечатлённые лица. Пальцы провели по шраму на бумаге – поверхность оказалась идеально гладкой.

Он стоял, чувствуя, как внутри что-то надламывается – какая-то внутренняя стена, годами возводимая против всего мира. Глубокий вдох. Выдох. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Взгляд снова скользнул по надписи: «Нашему любимому мальчику. Мама и Папа». Эти слова были наполнены любовью и надеждой. Он крепко сжал снимок, чувствуя его тепло.

И вместо новой волны боли пришло странное облегчение – будто вытащили занозу, сидевшую в самом сердце годами. Возможно, это был знак. Возможно – шанс принять своё прошлое, чтобы иметь силы двигаться дальше.

Дан поднялся, ощутив, как постепенно возвращается контроль над разумом и телом. Боль никуда не делась, но она больше не разрывала его изнутри. Он оглядел помещение, словно видел его впервые, замечая каждую деталь и каждый оттенок. Заброшенный технический отсек, ставший порталом в его прошлое, местом, где он наконец смог взглянуть в лицо своим страхам.

Снимок Дан спрятал в нагрудный карман и плотно прижал ладонью к сердцу. Затем достал старый, видавший виды компас. Дрогнув, стрелка замерла и уверенно указала путь – не на север, а вглубь тёмного коридора.

Дан шагнул вперёд. Он шёл навстречу полной неизвестности с решимостью, рождённой не бесстрашием, а принятием собственного страха.

Глава 2

Коридор, совершенно прямой и без каких-либо ответвлений, казалось, возник из самой бесконечности. Дан и не заметил, как температура начала падать. Сначала он ощутил легкую дрожь – такую, от которой невольно втягиваешь голову в плечи. Потом холодные, стеклянные нити поползли по рукам, забираясь под одежду.

Собственное дыхание начало играть с ним злую шутку: впереди, в узком луче фонаря, появлялись призрачные облачка пара. Он замер, зачарованно наблюдая, как они рождаются у губ и медленно растворяются в неподвижном воздухе. Это не был просто холод. Это ощущалось как нечто чужеродное, неестественное и пугающее. В пространстве вокруг не чувствовалось ни малейшего движения, ни дуновения – только мертвенная статичность, пропитавшая всё кругом. Казалось, стужа исходила не из воздуха, а из самой пустоты.

И именно в этом царстве неподвижного молчания его настиг настоящий страх, тихая, леденящая уверенность: он заперт. Не просто в ловушке, а внутри огромного, равнодушного механизма, настолько древнего, что тому нет дела до человеческого существования. Прежняя решимость, ровно горевшая в груди, теперь едва тлела, отдавая последние искры тепла. Дан чувствовал себя песчинкой, случайно оказавшейся между гигантскими жерновами.

Он остановился, прижав лоб к ледяной стене в попытке удержать расползающиеся мысли.

И в этот миг пол дрогнул; там, где секунду назад находилась твёрдая поверхность, внезапно разверзлась пропасть. Короткий миг невесомости – и неуклюжее падение во что-то мягкое, податливое и невероятно пыльное. В воздух взметнулся столб пыли, горькой и приторной на вкус, забивающей нос и горло.

Дан лежал, судорожно кашляя; сквозь слёзы, вызванные едким облаком, проступали очертания – балки, доски, кучи вещей под толстым серым налётом.

Свет, проникавший через узкое слуховое окно, оказался неожиданно тёплым, живым, домашним. Дан тяжело поднялся, отряхивая с одежды клочья ваты и истлевшей ткани, и пальцы, всё ещё дрожавшие от холода, наткнулись на неровную поверхность старого сундука.

Он узнал резную ручку. Узнал скрип половиц – тот самый, неприятный, доводивший до мурашек в детстве. Сердце, казалось, остановилось, скованное ледяным ужасом узнавания, а потом рванулось – бешено и оглушительно, заглушая остальные звуки.

Это было невозможно. Дом давно снесли. Но это место… оно было настоящим. С настоящей пылью, настоящим деревом, настоящим запахом – затхлым, сладковатым, пахнущим забвением и старыми яблоками.

Чердак. В доме деда.

Дан побрёл вперёд, как во сне, задевая знакомые вещи. Вот корзина с ёлочными игрушками, бережно завёрнутыми в пожелтевшую газету. Вот старый велосипед «Кама», покрытый ржавыми потёками, со спущенным колесом. Взгляд скользнул по балке, задержался на стропилах. Среди теней проступила низкая дверь, врезанная в скат крыши: потемневшая от времени доска, железная ручка.

Дверь в дом. В его прошлую жизнь.

Рука сама потянулась к ручке. Дверь открылась бесшумно, будто её только что смазали.

Дан застыл на пороге, не в силах сделать ни шага.

Запах ударил в него плотной, обволакивающей волной. Густой, тёплый, такой знакомый. Пахло старыми книгами, воском для мебели, свежеиспечённым хлебом и – тут сердце болезненно сжалось – едва уловимым, вечным ароматом дедовского табака. Этим особенным, душистым запахом, который был для него признаком дома, безопасности и детства.

Он стоял, впитывая аромат, пока дрожь в коленях не утихла, а сердце не перешло на ровный, но всё ещё учащённый ритм. Потом, медленно, боясь спугнуть видение, он переступил порог. Комната была… нет, она не была «точной копией». Она была той самой.

У окна – старый стол, знакомый до мельчайших царапин и вмятин. На нём – стакан в подстаканнике, тяжёлый, с треснутым стеклом. Рядом чайная ложка с отколотым краем – он сам в семь лет пытался расколоть ею орех. На столешнице темнел круглый след от свечи, упавшей много лет назад. Дед тогда лишь сказал: «Пусть останется. Вещам не вредят следы памяти».

Ни одна деталь не изменилась. Ни одна пылинка не лежала не на своём месте. Только хозяина не было.

Каждый предмет врезался в сердце занозой воспоминания. На подоконнике стояла пепельница из толстого стекла. Дед всегда ставил её туда, хотя давно бросил курить. «Привычки остаются дольше, чем вещи», – говорил он когда-то. В углу под столом притаилась табуретка, которую Дан в детстве обклеил марками, найденными на чердаке. Несколько марок всё ещё держались на её ножках – выцветшие, почти стёртые.

Создавалось ощущение, что сама память материализовалась, и теперь стены хранили её в себе. Здесь не было ничего пугающего, но от этого становилось только тяжелее.

Дан подошёл к полке у стены. Там стояли книги деда – настоящие, с потрёпанными корешками и закладками из записок и обрывков бумаги. Он провёл пальцем по корешкам и остановился на одной – тонкой, в серой обложке. Это была школьная тетрадь, в которую он когда-то записывал всё, что хотел сделать в жизни.

Аккуратно снял её с полки, раскрыл. Первые страницы исписаны его детским почерком – крупным, неровным, с сильным нажимом. «Подняться в горы. Не бросать начатое». Листал, и перед ним оживали грубые схемы маршрутов, первые планы восхождений, наивные, но полные жара наброски. Помнились не сами маршруты, а то безграничное желание, что гнало тогда вперёд.

Затем тетрадь обрывалась. Дальше шли пустые, нетронутые страницы. Словно жизнь в какой-то момент остановилась и так и не смогла продолжиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.