Марсик
Евгений Владимирович

1 глава. Ночь рождения

Знаете ли вы, что такое страх? Боязнь жалких тварей? Страх высоты или глубины бескрайнего моря, или даже глубины в речке, что у вашего дома? Страх согрешить перед Богом, а может боязнь разочаровать тех, кто родил вас на свет? Всё это конечно верно – спорить я не буду. Но вы не так подвластны страху, как главный герой этого произведения -Евгений Владимирович Гравин. На момент 1852 года имеет 20 лет при себе.

Выглядит всегда с иголочки, тёмные кудри всегда уложены воском, рубаха с серебряным сюртуком всегда идеально выглажены. Превосходный шлейф духов сопровождал его, где бы он не находился, запах грецкого ореха и опьяняющего кленового листа чувствовали все вокруг, а девушки лишь романтично хихикали, прикрываясь итальянскими веерами. Но грех было б не сказать, что шлейф мужчины был получше дамских зловоний. Те петушились каждый раз, говоря о новых духах, что папеньки им привозили, а сами источали такие запахи, что это было больше схоже на спиртягу, вываренную с цветами, не более. Было чувство, что папенек их обманывали, как детей, на базаре и продавали “наипрекраснейшие” ароматы, а сами торговцы смеялись за шторами над аристократами.

Идеально наполированные до предела туфли всегда стояли у входа в спальню под линеечку, а ботинки приказано было мыть после каждого выхода на улицу. Он не ругался на прислугу, если те забывали что-либо сделать – боялся показаться жестоким хозяином. Евгений лишь хмурился и с силой сжимал переносицу, а после произносил с хриплостью: “Сделайте уже хоть что-нибудь…”.

Он боялся. Боялся быть жестоким, боялся показаться недостаточно прекрасным в глазах общества, и этой чёртовой Элидой с кривым носом, и видимо, с кривой душой. Боялся опозорить отца, одеваясь в ткани прошлой моды, а мода в России в то время менялась ураганом. Италия, Франция, Англия, Швеция, Испания. Все эти этапы прошёл Евгений Владимирович. Его шкафы, как у самой влиятельной уважаемой дамы Европы, ломились от нарядов. Возможно его душа действительно желала всех этих туалетов, всех тех украшений. Брошей и духов, что хранились в шкафчике у большого зеркала. Возможно, это было клеймо от воспитания отца из светского общества. Ведь этот страх быть опозоренным из-за рубахи без рюшей казался ему действительно важным событием. Каждый из этих пунктов повлиял на формирование души Евгения Владимировича. Все мы – дети, с какой-то стороны поломанные и изрядно, истощённые родительским воспитанием. У каждого из нас есть скелеты в шкафу.

Пару лет назад дворянин заявился на вечерний бал в накидке из китайского шёлка. В то время Россия как раз стала принимать французские традиции за свои, а девушки стали произносить “s” с окончанием. Как будто их тянуло вытянуть язык под нёбо и закатить глаза на тех, кто говорил на традиционном языке Родины.

Придя на вечер, Евгений Владимирович сразу почувствовал себя не на своём месте. Все дамы смотрели на него с выпученными глазами и шушукались весь вечерний бал, краснея, прячась за веерами. “Voyons, граф Евгений удивил нас китайским шёлком… Разве это уже не вышло из моды? Вышло, вышло… Да что вы несёте – это же Женечка, он получше нас знает моду! Да-да, ты права, его отец торгует с иностранцами, он может быстрее нас прознать об новых “правилах”,” – шептали девушки, одна за другой, перебивая друг друга. Парень же стыдился кровожадных взглядов и пытался справиться со своим стыдом, прячась в пушистых кудрях.

Через неделю уже весь Петербург говорил о soie chinoise, и девушки хвастались своими накидками.

Евгений Владимирович испытывал стыд и страх почти за каждый момент в своей жизни. Говоря о скелетах в шкафах, у нашего дворянина был кое-какой секрет. Пока матушка учила его поэзии и игре на фортепиано, мальчик всегда интересовался: “Мама, а когда же будем изучать слои науки?”. Дама лишь тяжело вздыхала на это и отвечала, что для будущего ему важнее уметь красиво играть на музыкальных инструментах и красиво петь, никому не нужны ни твои знания, ни умения поддержать научные беседы в компании дам. Маленький Евгеша смотрел своими серыми глазками на мать и задумывался “Матушка выглядит грустной и ноты путает…”

Любил Евгений по ночам читать книги по астрономии, под одеялом, со свечой в руках. Он перелистывал страницы и его молодая голова наполнялась теми словами, которые он не видывал ни разу ни в одной книги по этике или поэзии. Эти красивые созвездия интересовали своею непохожестью. Сначала ему казалось, что тут можно увидеть не только созвездия стрельца, но и созвездия чашки или созвездие цветка, что растёт в его саду. Ему нравилось смотреть на звёзды, нарисованные в учебнике, и с помощью детского воображения создавать собственные образы, тихо хихикая. Но это было в детстве, сейчас же его больше интересовали теории Г.Швабе, Кирхгоффа и Космогонические идеи. Эти учебники в данный момент пылились под кроватью, но по сей день, иногда лёжа ночью в своих покоях, Евгений смотрел на звёзды. Он так мечтал приблизиться к ним, хоть на миг. И в один день ему пришла великолепная идея. Он так хотел телескоп, и выпрашивал на именины, у отца, именно его, но мужчина дарил ему только музыкальные инструменты, а однажды подарил пенни-фартинг – велосипед с большим колесом впереди.

Евгений смотрел на него с таким удивлением и даже не понимал, как сесть на него, но бывший гувернёр, что жил в доме как слуга, помог тому научиться кататься на этом чуде света.

Видели бы вы глаза дам, когда дворянин проезжал по улицам Петербурга до конноспортивного манежа. Дамы охали и ахали, кто-то хлопал в ладоши. Поздним вечером, когда он вернулся домой, в родных окнах уже горел свет и играла музыка. Соколовские приехали и рассказывали с каким удивлением они увидели Женечку на таком инструменте века. Графиня Соколовская весь вечер пускала особенные взгляды на свою дочь и на сына Гравиных. Но дворянин не подавал никаких ответных взглядов, лишь подливал матушке чай и шутил про бал, что был на прошлой неделе в усадьбе Нивронкинов.

И не может ни с кем обсудить Евгений свой интерес. Девушки интересовались тем, что ему уже въелось, и точно не о науке говорят представительницы прекрасного пола, а мужчины говорили о картах, которые он хоть и любил, но дальше этой темы разговор не развивался. Хотелось просто чего-то душевного и волнующе прекрасного, то, что трогало бы его душу.

Сможет ли Евгений Владимирович перебороть свой страх и вечный стыд? Сможет ли он кардинально поменять свою жизнь?

Предлагаю вам набрать побольше воздуха в лёгкие и набраться терпения, ведь у нас впереди целая жизнь.

Ночь рождения

Ночь 14 сентября 1832 года.

В спальне на громадной кровати лежала девушка. Окна были широко раскрыты, но она всё равно открывала рот, как рыба, пытаясь поймать хоть немного воздуха. Рядом на коленях сидела ещё одна особа. Совсем молоденькая. Кухарка дрожащими рукам протирала влажной тряпкой пот с лица Княжны и лишь приговаривала: “Дорогая, дышите глубже. Медленно, медленно только, а то давление поднимется.” Всё тараторила без конца, а про себя молилась.

Акушерка вновь перекрестилась и, намочив другую тряпку в холодной воде, впихнула её той в рот, перепрыгнула на другой конец комнаты, усевшись между простынями на коленях. Через мгновенья комнату вновь наполнил душераздирающий крик.

Иван Фёдорович в это время в саду сажал гвоздики, роясь в сырой, холодной земле своей маленькой лопаткой, тяжело кряхтя и вздыхая. Луна освещала эту кладбищенскую сцену. Закончив с растением, мужчина поднялся с места, отряхивая колени от мокрой грязи, бубня что-то под нос. Взгляд упал на небольшую поляну пред ним, засохшие, а где-то уже и сгнившие стволы гвоздик покоились в земле. Но большая часть полянки пока была пустая. Это место было прямо под окнами спальни Княжны. Только сама мать знала смысл этой цветочной композиции. Выглядывая каждое утро из окошка, Елизавета Петровна ненароком опускала взгляд вниз, и её лицо тут же тускнело, и мокрая пелена застилала глаза.

Садовник тяжело вздохнул и перекрестившись по-немецки шепнул: “Дай Бог, чтобы и этот не сгнил”.

Через несколько часов из комнаты прекратились крики и даже приговоров служанки не было слышно. Гробовая тишина…

Акушерка держала в руках маленький комочек, пытаясь осмотреть младенца под светом тусклых свеч. Цокая языком, она прощупывала его и переворачивала со спины на грудь и с груди на спину.

Княжна перевернулась на бок и, приподнимаясь на локтях, прокашлялась и помахала рукою, подзывая к себе.

– Ко мне. Дай его мне… Почему он не кричит!?

– Княжна, я… я не уверенна, что стоит…

– Дай его мне!

Девчушка на дрожащих ногах подошла к хозяйке и передала той комочек, еле сдерживая слёзы и сразу отходя в сторону. Её плечи дрожали и чуть подпрыгивали от всхлипов.

И вновь из комнаты вырвался душераздирающий крик, настолько болезненный, что слышала его вся усадьба, и не один раз…

Иван Фёдорович вновь тяжело вздохнул и натянув козырёк на лоб, сунул руки в карман и пошёл как можно быстрее из сада, на щеках остались солёные дорожки.

Через пару часов хозяйка поместья сидела на балконе в бархатно-фиолетовом кресле и курила трубку. Индийский табак сильно бил по лёгким, но девушка сейчас думала о другом. Луна была высоко в небе, настолько большая она казалась в эту ночь. Её острые концы как ножны разрезали облака, они обходили госпожу ночного неба, не смея приблизиться.      – Хорошо, что в сентябре так тепло… Эх… Хочу в Египет.

Сил плакать уже не было, или просто слёз уже не было. Который этот малыш был по счёту? Пятый или шестой? Да и какая разница.

Девушка погладила свой ещё чуть большой живот и прикрыла глаза, вновь выдыхая дым.

Мать рождает будущее,

Ведь Богом так предрешено.

И болью мы расплачиваемся

За тех, кто предками себя зовут

И предки те, одно съестное взяли

И поплатились в тот же миг.

А мы и тут живём и будем жить,

Покуда Бог таки решил.

Так вот, нам – дамам

Родить ребёнка даром дан,

И мы желать должны лишь этого,

Но может быть ли так,

Что дар не всем дают?

Иначе для чего живём мы после?

Рожать на свет детей нам вечно?

И жизни не ведать?

А коль и так, то дар мне видеть бренно

И пусть я поплачусь

Зато любви людской наполнена я буду

И жизни повидать смогу

И коли Бог таки накажет, чрез сына

своего

Так я приму и в тот же миг

Свободу обрету.

Схватившись за голову, Княжна взвыла. Что же делать… Что же делать… Внутри молодой девушки бушевал ураган. Хотелось свободы и дышать полной грудью, но больше она так и не сможет.

Иван Фёдорович проходил мимо зимних роз, обращая внимание на их багровые лепестки. Развернулся вполоборота, взгляд упал на сирень, она росла прямо напротив величественных роз. Как будто восхищалась ею. Её жалкие, уже высохшие ветки тянулись к колючим стволам, пытаясь хоть немного коснуться уважаемых цветов. Но бордовая королева возвышалась над всеми цветами и оставалась недосягаемой.

Как же садовнику хотелось пересадить эту сирень немного ближе к прекрасным зимним цветкам. Но он лишь схватил нож левой рукой и с необычайной яростью набросился на сухие ветви и начал кромсать бедную сирень, как самого злейшего врага. Его красивое лицо исказилось злостью, зелёные глаза наполнились ядом. Спустя некоторое время, когда вокруг мокрая земля была раскидана комками вместе с ветвями растения, только тогда мужчина сел на колени и, тяжело дыша, поднял голову к небу. Луна… Так прекрасно укрывала своим величественным взором всё вокруг. Она была госпожой ночного неба, пока её сестра спала, она царствовала. Её мягкие края были так нежны, словно люлька для младенца. Луна была лишь доброй повелительницей, она оберегала сны всего живого. Помогала парам, что только и ждали ночи, чтобы встретиться, приласкать друг друга. Луна была тем, кто дарил успокоение, и Он видел в Ней лишь любовь и только прекрасное. Более ничего.

Иван Фёдорович уже хотел направиться в кабак и напиться, но его остановили ауканья и мычания. Упав к земле, мужчина посмотрел под сирень и увидел маленький кулёчек, что шевелился в лунном свете. Мужчина склонился под большие, сухие кусты, кряхтя и пробираясь к такой заветной цели.

Царапая руки, мужчина ухватился за комочек и резко, с медвежьей силой вытянул его и, перекатившись колесом, оказался спиной на земле. Младенец лежал у него на груди и ревел во весь голос, выворачиваясь, как змея, и пытаясь найти укрытие.

Иван Фёдорович поднялся на локтях, аккуратно придерживая ребёнка, и после садясь, подхватил малыша, заглядывая в опухшее лицо. Младенец перестал плакать и смотрел своими серыми большущими глазками на фигуру перед собою. Он был ещё совсем маленьким, действительно ли он видел, кто перед ним, но мальчишка лишь усмехнулся и помотал ногами.

Мужчина подскочил с места и поднял ребёнка над собою, крутясь и прикрикивая от счастья.

– Надежда! Ты же наша надежда!

С криками счастья, схватил простыню, намотал на младенца как смог, прижал как можно ближе к груди и побежал со всех ног к поместью. Улыбка с лица никак не сходила, и столько мыслей в голове было, что разобрать невозможно. Но Иван Фёдорович знал лишь одно уж точно – Елизавета Петровна будет счастлива. Это надежда, надежда – на счастье.

Она же в это время закончила курить, лишь без сил лежала в козетке.

Двери в спальню распахнулись с такою силой, что девушка подскочила и в страхе прижала руку к сердцу. Придя в себя, Иван Фёдорович усмирил своё возбуждение и уже более медленно и на дрожащих руках протянул ей кулёчек.

– Княжна… малыш… нашёл… в саду…

– Что?

Девушка обошла кресло и посмотрела на младенца, а серые глаза в ответ смотрели на неё. Нежно приняла его на руки и почувствовав, как в сердце что-то защемило и вновь её плечи задрожали. Мужчина обошёл Её со стороны и позволил себе подойти ближе, положить руку на хрупкое плечо.

– Я нашёл его под сиренью. Брошенного. Княжна, он ведь никому не нужен. А Вы… Вы…

Елизавета махнула рукою, приказывая замолчать.

– Ты прав. Мой мальчик… Такой красивый… Приказываю, вырви завтра же все гвоздики и посади на их месте сирень, всех видов. Моя надежда…

Девушка улыбнулась и мокрыми щеками прикоснулась к маленьким ладошкам, которые больно хватали и оттягивали её кожу. Будто в бреду она произносила «Боже, Боже, Боже». Птицы защебетали и взмыли в высь, украшая ночное небо.

– Как назовём?

Княжна нежно посмотрела на Ивана Фёдоровича и с такой же лаской ответила:

– Женечка…

2 глава. Дом

Маленькая свечка освещала белоснежное лицо. Шатеновые кудри спускались к щекам и щекотали розовый носик. Молодой мальчишка быстрыми, но тихими шагами пробирался по коридору. Его щёки горели, а слёзы стекали по щекам и смахивались порывом ветра. Выбежав прямо через главные двери, он помчался по лестнице вниз. Холодный зимний вихрь окутал мальчика с ног до головы. Босые пятки бежали по снегу, пропуская такую любимою, хоть и уснувшую сирень. Не успел он даже подобраться к огромным, к таким холодным и кричащим воротам, как парня схватили за шиворот и уронили на белоснежный снег. Маленькое тельце рухнуло в мягкое одеяло, свеча пролетела, падая в сугроб и затухая. Шатена перевернули на спину, и щёки загорелись ярко-алым, слёзы катились градом, ком стоял в горле. Мальчик хотел было закричать, как его рот зажала огромная лапища, приятно пахнущая цветами.

И вот его снова ведут по коридору, в уже такую знакомую комнату. Его ноги дрожат, а мужчина позади лишь тяжело и устало дышит. Двери распахиваются и прислуга заталкивает в покои мальчишку, щелчок замка за ним звучит, и запах сирени пропадает, и мысли о побеге оседает пылью в его голове.

На огромной кровати прямо перед ним сидела молодая девушка, лет двадцати пяти, с такой ангельской внешностью, что показаться могло, будто перед тобою сама дева Мария. Елизавета Петровна. Её нежная улыбка озаряла комнату ярче, чем канделябры на стенах, изящная тонкая рука подозвала к себе и через мгновение уже поглаживала тёмную макушку, прижимая к своей груди.

– Женя…

Не успела Княжна продолжить, как дворянин завыл и схватил фиолетовые ткани на плечах Матушки.

– Я не хочу, не хочу здесь жить! Матушка, пусти меня в деревню, хочу туда! – за окном послушался шорох крыльев ночной птицы.

– Ну что ты такое говоришь, что вновь произошло?

– Снова кошмары, каждую ночь. Я устал от слуг и отца, хочу в деревню, к мальчишкам, – детский плач отскакивал от стен комнаты и утопал в ласковом утешении девушки.

– Тише. Тише, Женечка. Иди ко мне.

Мальчишка залез на большую, такую мягкую кровать и лёг рядом, прижимаясь к нежному плечу.

Крики птиц стихли. Девушка наклонилась ниже и, проведя худощавой рукой по мягким волосам, начала читать:

И Небу непорочность столь мила,

Что, коль найдётся чистая душа,

То херувимов сотни служат ей

И гонят от неё порок и грех.

И шепчет ей во сне и наяву

О том, чего не слышит слух простой

Пока в беседах с силами небес

Закалена, свет не прольёт она

На твердь земную, не воздвигнет храм

Ума. Несокрушимого грехом

Не сразу, но бессмертье обретёт.

Парень с тёмными кудрями подскочил с кровати, переводя дыхание. Он вновь задремал с книгой в руках. «Давно мне не снились такие сны, сделалось ли мне душно, что же присниться такое могло,» – рассуждал дворянин. Он поднялся с кровати и распахнул ставни, упираясь руками в подоконник, и грудь наполнилась таким сладким запахом. Взгляд серых глаз остановился на мужчине с лопатой в руках, тот заметил пристальный взгляд и помахал своей огромной лапищей. Придворный садовник – вечно хмурый старик со шрамами на предплечьях. Мальчишки, что иногда прибегают по воскресеньям, наблюдая за ним, трясутся от страха. А мужчина лишь цыкает на это и вновь утопает в цветах с большим ножницами в руках, что вечно висят у него на левом бедре. Растирая шею, взгляд его упал на сад за окном – нарциссы цвели. «Совсем скоро и сирень следом пойдёт».

– Нужно будет обсудить с матушкой летний отпуск, может съездим в Англию?

Евгений вновь сделал глубокий вдох и развернулся на своих двоих, пройдя к шкафу. Стоило только распахнуть дубовые дверцы, как огромное количество нарядов будто выскочили из него. Шкаф уже не вмещал такое количество туалетов и напряжённо кряхтел, но всё так же горделиво возвышался. На деревянных вешалках висела полая рубаха со штанами на “ракушке”. Также сложенная чуть правее, на полке, жилетка, отсвечивала лёгкими серебряными узорами, что вышивались под дворянскую эмблему семьи Гравиных. Уже через несколько минут шатен заправлял белоснежно выглаженную рубашку в тёмные штаны и зашнуровывал жилетку на талии. Кивнул самому себе, словно оценивая себя во внутреннем зеркале.

– Думаю, лучше предложить ей Испанию. Но согласиться ли отец?

Выйдя из комнаты и спустившись по короткой лестнице на первый этаж, брюнет зашагал с новым настроением. Зайдя в большую комнату с салатовыми стенами и картинами с пейзажами лесов тайги и одиноким портретом человека с усами в углу, мужчина зачесал волосы, тихо пробубнив под нос.

– Нужно было воском уложить.

Слева стоял роскошный диван с креслами, обшитые красным бархатом подушки в росписи греческих Богинь, на кофейном столике стоял сервиз на серебряном подносе, заварочный чайник приоткрыли, и сладкий аромат инжира разошёлся по всей комнате, цветы, что стояли по углам комнаты как будто запорхали. Камеристка только-только разлила чай по двум фарфоровым чашкам и жестом показала присесть гостю.

– Благодарю, Настасья.

Девушка нежно улыбнулась и через пару мгновений ускакала на своих тоненьких ножках в комнату служанок. Фортепиано находилось прямо напротив диванной зоны, представляя собою партер- словно в театре, не хватает шёпота по бокам и вкусных женских духов. Ах, вот и они. В комнату вошла прекрасная дама лет сорока, запах лотоса разошёлся по помещению, комната словно запела, при виде хозяйки. Мужчина, сидевший за фортепиано, поморщился и что-то пробубнил, делая вид, что ему интересны ноты на белоснежных листах.

Княжна села в кресло справа от сына, беря в руки блюдце с чашкой и сразу отпивая немного, смакуя и пробуя спелую ягоду.

– Не дурно, сыграй же нам, Володя.

Мужчина тут же выпрямился стрункой и, гордо задрав свой острый подбородок, с силой ударил по клавишам. Его тяжёлые пальцы вытаптывали клавиши с такой грубостью, как будто он душил курицу голыми руками в голодном угаре, издавая какую-то особенную мелодию, что била парню по ушам, проникая в сам мозг. Евгений никогда не понимал, как матери можем нравиться этот “талант”. На её месте он бы уже давно высказал отцу о его величайших успехах и не подпускал к музыкальному инструменту, но парень лишь сжал руки в кулак и положил их на колени, глубоко вдыхая, пытаясь отвлечься от театрального оркестра. Играя Прелюдия номер 1 до мажор Баха, Владимир Михайлович точно путал ноты, выбивая клавиши и путая ближайшие ноты, выворачивая произведение наизнанку.

Княжна лишь с улыбкой нежно хлопала в ладоши, её белоснежные перчатки идеально сочетались с жемчугом на шее и в волосах, что были заплетены в тёмную шишку, пару локонов красиво выбивались и плавно свисали к розовеющей груди.

– Прекрасно, Володя! Просто поразительно, может стоить собрать Соколовских вечером, в пятницу и ты им сыграешь? Ох, а я зачитаю им стихи и спою арию Pieta, Signore!

Мужчина тяжело поднялся и прохрипел что-то под нос.

– Не надо никого звать. Снова своих уток французских приведёшь. Нечего им у нас делать. Лучше Варёнкиных пригласить, они-то действительно оценят мой талант по достоинству!

– Конечно, Володя, именно их и позовём. В пятницу же, часам к девяти?

– Да, не позднее только, нечего им засиживаться у нас.

Елизавета быстро замахала головою и с восхищёнными глазами наблюдала, как дворянин подошёл к столу, взял чашку без блюдца за верхушку и выпил залпом, развернулся и широкими шагами вышел из гостиной.

Елизавета Петровна хлопнула своими карими глазками и вновь сделала маленький глоточек пряного чая и, нежно улыбаясь сыну, заговорила:

– Как спалось, милый?

– У меня всё хорошо, а у отца? – Княжна лишь тяжело вздохнула, отвечая на вопрос безмолвием.

Владимир Михайлович – человек неприятной наружности, лет сорока, не меньше. Тёмные волосы, чуть завиваясь к затылку, всё время лезли в глаза, из-за чего брови всегда были страшно напряжены. Одевали его всегда по моде, торгуя тканями, он имел знания о новой моде. Его вечно жирные усы каждый раз подпрыгивали от радости, когда утром к нему заходил таких же лет мужчина и садился на одно колено. Не сказал бы я, что Владимир Михайлович страдал от переизбытка ума. Бывало соберут вечерний бал в поместье, так и слушают все гости шутки про турков и поляков. Единственное, что держало мужчину от позора под бутылкой шампанского – это жена. Елизавета Петровна стучала своим маленьким каблучком по носку супруга, чтобы напомнить о людях, которые уже не слушали его и, попивая вино, говорили о французской моде. Владимир Михайлович мог по пьяни сказать что-то колкое в сторону жены, но Елизавета всегда с нежной улыбкой тихо проговаривала одну и туже фразу: “Володя, ты пьян, закуси немного». У всех это вызывало смех, а Элида, что сидела всегда на крою стола и делала вид, что общается с подружкой, в это же время никогда не пропускала мимо ушей любой слог Княжны, лишь закатила глаза и шипя произнесла:

– Dieu, милая, как можно так с женой разговаривать?

А после, приезжая домой, укладывала детей спать, просто закрывав дверь в их комнату, а потом шла убирать мятую и грязную рубашку, что валялась на полу каждый четверг и субботу.

Что же ещё можно сказать о Владимире Михайловиче? Любил он водочку пригубить перед сном, не закусывая. Любил выйти на балкон с утра и разговаривать сам с собой о птицах, которых никогда не было рядом, и о погоде, которая вечно, по его мнению, была отвратной. Ложась спать, он всегда перетягивал на себя одеяло, а стоило Елизавете что-либо сказать, так он поднимал свою худую руку и хриплым голом бубнил:

– Не нравится, поди отсюда тогда.

Прознав про это, Евгений устроил взбучку отцу и пригрозил, коль так с матерью имеешь право разговаривать, то сам пойдёшь отсюда. После этого случая хозяин дома распорядился в следующий же вторник поставить у себя в кабинете односпальную кровать. С тех пор Елизавета Петровна стала ещё чуть здоровее, а спальня стала теплее и светлее. Птицы стали часто появляться у окна.

– Минутами счастья,

Верьте, не раз

Живёт, наслаждаясь,

Каждый из нас.

Но счастья того мы

Не осознаём -

И нам дорога лишь

Память о нём.

Елизавета Петровна покраснела, с возмущением стукнула дном чашечки об блюдце и выпрямилась, смотря на улыбающееся лицо сына.

– Женя! Что же ты говоришь! Лучше бы о любви зачитал…

– Прости, матушка.

Тихо посмеялся парень, прикрываясь тыльной стороною ладони. Посмотрев в окно, Евгений насладился видом прекрасного сада и вяло развалился на диване, думая о том, как сегодня будет играть в карты с Павликом.

3 глава. Шанежки любят даже духи

Марья Васильевна обтёрла мучные руки об затёртый фартук и тяжело вздохнула, крикнув младшей дочери:

– Манка! Принеси мне перец турецкий из кладовки!

Она шлёпнула тесто своей огромной рукой и подошла к печи. Вновь обтирая руки, наклонилась и топнула каблуком. “Минут семь, не больше”.

Марья Васильевна, кухарка лет тридцати пяти. Рыжие волосы, на ощупь как сено, были туго стянуты в косу, лежавшую на плече. Подтянутая фигурка-матрёшка в цветном сарафане, крутилась по избе как юла. Двое детей, муж и младший брат. Все жили в одной избе, что стояла по одаль от дворянского поместья. Рутина бабская легла на её плечи, дочерей она не заставляла помогать – жалела вечно. Манка и Варка иногда помогали матери с шитьём и пряжей, остальное время гуляли с соседскими крестьянскими ребятами. Марья Васильевна же при дворянах била себя в грудь, какая она строгая и уважаемая детьми мать. Муж у Марьи, Петрович, хороший мужик. Взрослый мужчина, намного старше жены своей, лет пятидесяти пяти, но любит супругу и детей по-божески. Сына не просит, работы мужской немного у придворных, да и возраст уже не тот. Сил хватает только Петьку вечно лупить – шурина. Лежит вечно на печи, да ест кашу с маслом за бесплатно. Только и умеет сказки лепетать Варке о том, какой он был раньше, завораживая молодую девчушку. Сам же ходил к соседским мужикам, а обратно приползал. Иногда Петровичу приходилось затаскивать его в дом, не доползал.

Манка стояла рядом с банкой перца в руках. Марья Васильевна пару раз встряхнула склянку и бросила две щепотки в тесто.

– Це шов это, мам? – поинтересовались голубые шальные глазки.

– Шанежки, посмотри репу в погребе, помельче, большую не надо.

Девочка закатила глаза и через пару мгновений уже оказалась под полом.

– Варка где!?

– С ребятами на речке, о мальчишках снова болтают. Они, кстати, собираются по рассвету на рыбалку!

Женщина сама себе кивнула. Надо будет поплотнее задёрнуть шторы и печь поубавить ближе к утру. Манка всегда могла ей рассказать то, что она хотела услышать. Она подняла взгляд на окно и нежно улыбнулась. За деревянными ставнями радостно скакали воробьи, плескаясь в лужах. Март… а по улице растекался прекрасный аромат ранних цветов, которые всегда в их саду и у дома выглядели великолепно – спасибо придворному садовнику. Его золотые руки Елизавета Петровна была готова целовать, а он лишь чесал своими сухими пальцами потный затылок и с немецким акцентом говорил: “Да будет вам, Княжна".

Воробьи встрепенулись и резко подскочили с места, улетая от белой кошки, которая вальяжно села, делая вид, что она и задумывала напугать летающих тварей, а не съесть. Когда она вытянулась, прозвенел колокольчик на её белоснежной шее и утих в луже воды, куда наклонилась попить Маркиза. Птицы, такие свободные и независимые существа… Крылья дают им такие возможности, о которых люди только мечтать и могут. Полёт, разве это не высшая степень свободы? Ты можешь улететь куда пожелаешь. Взлети на ветку дуба, что стоит перед фамильной усадьбой, или улети за посевные поля и присядь на корягу, что торчит на другой стороне реки. Птицы будут жить, пока их не пристрелит какой-нибудь охотник осенью из ружья или не попадут в белоснежные лапы “Марселечке”. А коль живёшь от всех далеко – живи себе далеко, радуйся и при полёте чувствуй, как обдувает ветер.

– Мам, я к Варке побегу, наскучило тут мне!

Марья Васильевна вновь тяжело вздохнула и закатила глаза.

– Поди уже! Мешаешься только. И чтобы к закату дома были, отец печь будет топить, париться будем!

Девчонка поставила маленькую репу на край стола и быстро закивала, её светлая коса запрыгала вместе с нею и ускакала в сторону дубовой двери. Усевшись на табурет, женщина схватила тесто и стала рвать его на более мелкие кусочки, округлые, размером с грецкий орех. Накрутив двадцать лепёшек, женщина встала и вытянувшись прокряхтела.

Выйдя на крыльцо, Марья Васильевна вылила грязную воду под цветы, а когда зашла обратно – остановилась, рыжие брови сдвинулись к переносице, жирный палец лёг на губы.

– Один, два, три…

Двадцать лепёшек было, а сейчас…

– Один, два, три…

Семнадцать. Марья вспыхнула гневом и, бросив таз под стол, засучила рукава, сложила руки на большой груди и медленно подошла к столу. Вновь пересчитала, уже сомневаясь в своих арифметических способностях. Но вот же три мучных следа, где должны быть шанежки! Вновь хмурясь, женщина взяла ухват и достала из печи большой, огненный, пышущий глиняный горшок. Запах горячего кушанья с новой силой растёкся по комнате. Поставив горшок на пол, обернувшись к столу, Марья вылупила глаза. Четвёртый след… Марья Васильевна потёрла свои большие бока через яркий сарафан и стала искать плутовку. Эти плюшки предназначались для хозяев, ровное количество должно быть, а тут столько не хватает, не хотелось бы получить взашей от хозяина и разочарованный взгляд Женечки… Кухарка же никогда не воровала, всегда была верна своим господам.

Искала под столом, под лавками, на печи и под нею. Быстро проскочила в мужское крыло избы, всё по новому кругу, и даже заглянула в саму печь, обшарила кладовую. Марья Васильевна тяжело подняла взгляд на сырые лепёшки, они ведь не печённые! У Манки… или у Варки будет живот болеть! Из раздумий женщину вывели новые изменения, взгляд снова упал на деревянную столешницу, но теперь вместо гнева в глазах был ужас и непонимание, Марья Васильевна на дрожащих ногах, упираясь на стену, прошла вокруг стола, на как можно большем расстоянии. Будто она видела призрака прямо перед собою. Её толстые ноги дрожали и, аккуратно, медленно, пытаясь оставаться незаметной, маленькими шажками прошли к двери. Схватив себя за голову, женщина заревела, выскочила из избы как ошпаренная с криками резаной свиньи. Даже лошади, что стояли в стойлах, заржали и пустили пыль из-под копыт копыт.

Владимир Михайлович стоял в это время на балконе, осматривая свои владения и наслаждаясь видом, придумывал, как в пятницу будет отвечать гостям с горделивым видом, и сам же смеялся от своих мечтаний. : Он держал в руках трубку и курил дорогой табак из Греции, как вдруг послышался крик, от которого он подскочил и сразу закашлялся, опираясь всем весом, Он смотрел на крестьянскую бабу, которая походила больше на рыжую ведьму. Её лицо исказилось в страшной гримасе, эта большая и сильная женщина побежала к церкви святой Марии, которая стояла на другом берегу реки от поместья. Петрович сейчас рубил там дрова.

Владимир Михайличев нахмурился, вспоминаю слова жены: “Поставьте печку в церкви”.

– Старая коза, всё волнуется о других…

4 глава. Ужин виновника

Павел – рыжий лис и давний друг Евгения Владимировича. Познакомились они ещё когда молодняком были. Елизавета Петровна издавна, по воскресеньям, проводила у себя уроки грамотности для крестьянских ребятишек, в тиши, вдали от мужа. И именно в то воскресенье они встретились, кажется, это было лет девять назад…

В окно била хилая ветка берёзы. Это медлительное постукивание убаюкивало маленького дворянина, пока мать ходила взад-вперёд по комнате и рассказывала о Богине Гере и, кажется, про Зевса. Евгений не особо обращал внимание на эмоциональную историю учителя. Лишь смотрел перед собою, на тетрадь, где с краю был пером нарисован маленький гном.

– Женя! Сколько раз повторять, не отвлекайся, что я только что сказала? – Мальчишка встрепенулся и вжав голову в плечи, глупо улыбаясь, попытался вывернуться.

– О Богах?

– А точнее?

– Об истории Греции?

Толстая тетрадь, сложенная в свёрток, приземлилась на тёмную макушку. Мальчишка ойкнул и сжался от кратковременной боли.

– О мифах древней Греции, Женя, мифы! Знаешь, кто такой Нарцисс?

– Цветок, матушка.

Девушка присела на край стула, который стоял перед рабочим столом и, наклонившись к сыну, стала тихо нашёптывать, пробуждая интерес:

– Не совсем, милый. Жил однажды пастух по имени Нарцисс, в Греции конечно же… – мать сменила милость на злость всего на секунду, а после её брови снова встали домиком: – …так вот, и был этот юноша невооброжаемо красив, и знали это не только все вокруг, но и сам он, любил он свою внешность до помрачения. Был гордыней наполнен. В один из дней пастушьих своих зашёл он слишком далеко в поля и увидел лес перед собою. Жажда и солнце испепеляющее мучали его. Оставив овец, он погнал в лес, желая забиться в тень. Вбежав в рощу, уселся в тени ветвей и деревьев больших, тяжело дыша и приговаривая как же хорошо тут. Но тут из-за деревьев вышел кабан, да размеров таких, что парнишка переполошился и от испуга достал нож из-под пазухи…

– Он убил его!

– Верно, Нарцисс убил бедное животное, и лесные нимфы увидели это и обозлились. Наложили они чары на него, которые не сразу привели мальчишку к гибели. Почувствовав усталость от боя, пастух ушёл глубже в лес, желая найти источник воды. И как только тот увидел реку, побежал к ней и уселся на колени, начиная жадно глотать. Но только напился, увидел он юношу в глади воды. Прекрасного и такого величественно-нежного, что парень тут же влюбился. Он смотрел и не мог наглядеться, не понимая, что полюбил самого себя. Глаза его не могли налюбоваться своим отражением, а губы целовали холодные струи. Он протягивал руки и обнимал светлые ветви ручья. Он не ел, не пил и не спал, обращаясь к своему отражению: “Выйди из воды, прекрасный ты юноша, я знаю – ты любишь меня, ты целуешь, обнимаешь меня, когда я тебя обнимаю. Я, улыбаюсь, и ты в ответ улыбаешься. Я плачу – ты отвечаешь на плач мой своими слезами. Но горе мне – видно люблю я свой образ собственный, себя самого”. Склонился Нарцисс над водой. Сидит неподвижно и смотрит в светлый ручей, и с каждым днём силы его слабеют. Плачет он и приговаривает: “Горе мне, горе”. И вот склонил Нарцисс голову свою усталую на траву и умер. И, узнав о смерти его, нимфы собрались похоронить тело его и стали искать Нарцисса, но найти нигде не могли. Там, где юноша голову склонил на траву, возвышался красивый, холодный, стройный цветок с белыми лепестками, и люди назвали его нарциссом.

– Глупо! А мог бы, просто отойти от своего отражения и спасён был бы!

Справа послышался голос. Мальчишка с огненно-рыжими кудряшками стоял, потирая ладошки, и опустил глаза в пол, когда на него обратили внимание.

– Простите…

Девушка лишь ласково подозвала того к себе и, нежно подхватив под грудь, посадила к себе на колени. Евгений же смотрел с большими глазами на парнишку, не понимая откуда тут взялся этот… голубоглазый лис. Но после встрепенулся и с лёгким шипением высказался, защищая героя:

– Он ведь околдован был.

– И что? Чепуха всё это. И черти ваши, и лешие, нарциссы и быки хохлатые, и даже Бо… – Елизавета Петровна зажала рот мальчишке и тихо хихикнула.

– Дурак! – вызвался дворянин – … Бог есть, и не смей высказываться так, ты вообще откуда взялся, всезнайка такой?!

– Павлушкой меня звать, а ты… – мальчик с насторожённостью посмотрел на женщину – …Женя?

– Для тебя, холопа, – Евгений Владимирович. – Не успела мать сыну за гордыню, как огненная молния оказалась уже на столе и схватила за кудри врага. Темноволосый взвыл.

– Лис ты чёртов!

– А ты Леший!

И вновь не успела Елизавета Петровна остановить детей, как те свалились на пол и начали драку прямо на ковре. Пришлось звать служанку. Старая баба Монюта, с носом орла, всех тут же разбросала по углам и, покланявшись Княжне, вышла из комнаты, с силой закрывая дверь.

С того дня Евгений Владимирович полюбил гулять по лесу и каждый раз хихикал, замечая лис.

Евгений Владимирович шёл по выложенной камнем дорожке, засунув руки в карманы зелёных брюк и поправив золотой цветок на груди зелёного пиджака. Хлопнув себя ещё раз по карману, убедился в наличии денег с собою. Он взял невообразимо большую сумму для сегодняшней игры. Но это того стоило. Дворянин знал – он сорвёт сегодня куш и придёт домой с коробкой французских эклеров для матушки из магазинчика Лавровских. Их кондитерская имела известность в Петербурге, и очередь была каждый день, не убывая до самого закрытия. “Если я дам ему сорок рублей, то Лавров точно меня пропустит в начало очереди”, – думалось Евгению. Уж очень он был азартен в этот вечер. Ну что, посмотрим, как сегодня поведёт себя госпожа удача.

Павел, Ефремов и Куропаткин сидели и ждали гостя за круглом столом, медленно потягивая табак в дубовой трубке. Ефремов, мужчина лет тридцати, кажется, был самым старшим в этой компании. Он стукнул каблуком и, выдыхая дым, высказался:

– Где же наш достопочтенный друг? Сегодня у нас большая игра, а мы даже не закусили винограду. Эсмеральда, милая, принеси винограду и вина сухого! – Смуглая девушка, что сидела поодаль и как будто ждала скрипящего голоса, в платье, с очень глубоким вырезом на груди, вскочила с мягкого кресла и побежала своими маленькими ножками в другую комнату. А мужчина рядом, с вытянутым подбородком и светлой бородой, пробурчал:

– Не умеешь ты ждать, Ефремов. Скоро прибудет твой скакун. Много он с собою взял, повеселимся сегодня…

– Господин Куропаткин, прошу, не показывайте своим лицом настоящие желания. Держите эмоции под контролем.

– Павел, Вы слишком жестоки ко мне в обращении…

– Помилуйте, закройте рот. Для меня это высшая степень проявления уважение в Вашу сторону.

Рыжие кудри бросали тень на небесно-бирюзовые глаза тенью. Мужчина с золотой брошью пуделя на расстёгнутом пиджаке, выпрямился и отпил немного из хрусталя, смотря на то, как Куропаткин молча взял в рот деревянный кончик трубки.

Ефремов же вытянулся на стуле и подтянул за талию уже подошедшую цыганку.

– Не ссорьтесь, милые. Лучше выпьем.

Прекрасные розовые губы растянулись в улыбке, и Лис облокотился на стол, подпирая рукою подбородок. Ямочки на щеках дрогнули, и парень, будто в трансе произнёс, смотря прямо в старческие глаза:

– Пей. Пей до дна.

Старший, будто одержимый, вытянулся стрункой и схватил графин с вином, с пустыми глазами, с африканской жадностью присосался к краю и пил. Кадык двигался как у лошади, что вернулась с поля. Вино текло по губам и шее, но мужчина не останавливался. Павел лишь сильнее наклонился вперёд, улыбаясь, облизал губы. Но через мгновение тот сидел ровно и смотрел в окно, махнув рукой, теряя интерес.

– Хватит, у нас гости.

Двери распахнулись, и в гостиную проступил больший свет, затмевающий отблеск свечей. Графин рухнул на стол и перекатился. Девушка успела его подхватить. Ефремов, завидев гостя, подскочил с места, удаляясь, желая привести себя в порядок.

– Здравствуйте, простите меня великодушно, мои друзья. Припозднился я.

Бородатый кивнул, отводя взгляд, желая забыть то, что видел. А рыжий лишь нежно улыбнулся, с необычайной грацией, развернулся на стуле и махнул рукою другу, приглашая присесть. Грубо махая цыганке, он показал на графин.

– Принеси ещё один и из кухонного шкафа принеси нефритовую чашу. Ну здравствуйте, дружочек мой, как ваши дела?

– Ох, в предвкушении сегодняшнего вечера. Я был взволнован с самого понедельника. Готов сегодня продуть, а Лис? – Евгений Владимирович расцвёл в возбуждённой улыбке и скрестил руки и подпёр ими подбородок. А Павел в ответ стукнул по столу кулаком и наклонился так низко к Евгению, что слышно было только их. Белые клыки сверкнули в свете свечей.

– Тебе, Женечка – всегда готов. А ты?

– Сегодня я не собираюсь отступать.

Евгений Владимирович аккуратно прощупал стопку купюр в кармане. Вернувшийся на своё место Ефремов поздоровался кивком головы. На дворянине были другие брюки, с параллельными тонкими линиями к полу и белоснежная рубашка с красивым . А грудину прикрывал прекрасный бордовый сюртук, обделанный по талии золотом. Все сели на свои места, по хрусталю и нефриту разлили вино, а мужчины заменили табак в трубке.

Игра началась.

Вист. С недавних пор, по народу шёл слушок об этой игре. Только месяц назад они решились сыграть в неё, но спустя пару недель Евгений ходил каждый четверг и воскресенье играть со своими дорогими приятелями. Эта карточная игра интересовала своею простотой и при этом занимательным процессом. Обычно интересовал не сам факт игры, а эмоции на лице игроков. Вот это действительно было занимательно.

Цыганка перемешивала в своих тонких пальцах карты и что-то шептала себе под нос. Она поставил толстую колоду на середину стола, после все игроки по очереди вытащили по одной карте и разделились по две пары. Лис и дворянин. Ефремов и Куропаткин. После, последний названный, взял снова колоду и хорошенько перемешав, раскидал все карты из колоды – каждому по одной, начиная слева, с Евгения. А последнюю карту положил на середину.

– Двойка червей. Сегодня Богиня любви рада нам.

Темноволосый дворянин ходит первым. Король черви. А после по часовой стрелке остальные игроки. Лис – тройка червей, Ефремов – десятку червей и Куропаткин скинул семёрку. Страсть в первой партии пока спала, нужно было немного разогреться. Поэтому Евгений спокойно забрал взятку. Следующим делает ход он же. Восьмёрка трефы. Далее Павел подложил туз той же масти, и последующие игроки сложили меньшенькие трефы. Следующим взятку забрал голубоглазый и так же начал ход. Тройка пики, Ефремов ответил кровной девяткой, а Куропаткин с ухмылкой скинул даму. Не успел он потянуться к картам, как Евгений выбросил из рукава туза. С невинной улыбкой он смешал и сунул в рукав себе ещё одну взятку.

– Рано начинаешь раскачивать лодку, мой друг. – Высказалась пташка.

– Чем быстрее, тем лучше, а то рыба в лотке начинает уже тухнуть.

Бородатый лишь хмыкнул на это и присосался к деревянной трубке.

На удивление только после второго круга бородатый забрал себе козырную карту, что лежала в середине стола. Но никто не обратил на это внимание.

Снова ход Евгения, семь пики. Из последующего круга самую большую карту скинул Павел, со спокойным лицом забирая себе ещё одну взятку. Ефремов потянулся и допил из фужера, замечая зелёную чашу. Наклонился вперёд, при этом разговаривая с цыганкой:

– На кухне поднос с тарталетками, принеси закусить, а то язык уже режет. А что за бокал у вас такой, друг мой?

– Это я приказал вынести его для Жени, вы же не против? – сверкнул глазами молодой парень.

– Да нет, не в этом дело… У меня не было этого блюдца. Откуда оно? Эсмеральда!

– Это чаша китайская, – со скрипом выдохнул рыжий. – И это я её принёс, специально для моего душевного друга. Надеюсь, вы не воспримите это с оскорблением? – Мужчина лишь прыснул от смеха, отпивая сухого вина.

– Нет, конечно же, но это похоже на обхаживание питомца, разве нет? Когда моя тётушка носит с собою своего маленького шпица под подмышкою, то у неё всегда в сумочке есть маленькая хрустальная мисочка, чтобы её прекрасная Жазельна смогла напиться и наесться досыта, – рассмеялся старший, засовывая в свою худую пасть одну из тарталеток, которые уже покоились на подносе подле гостей, и запивая сухим полусладким. Евгений Владимирович вспыхнул гневом и в ответку лишь кинул на стол козырную карту в ораву пиков. И вновь забрал себе взятку. Ещё несколько кругов карточной игры и Эсмеральда записывала четыре очка в пользу команды “Ливен”. Евгений встрепенулся и посмотрел на друга.

– Ливен?

– Это мы, Женя. Не по душе тебя эта команда? Прости, мы обсудили всё без тебя. Но команда ”Звери” не была против, – ухмыльнулся голубоглазый, переведя взгляд на остальных игроков.

– А до скольки играем?

– До 14 очков.

– Тогда мы можем выиграть через пару раундов!

Лис лишь нежно кивнул на замечание друга, а сам же в это время пересчитывал со крипом деньги, которые ему вручила сухая руки Ефремова. Но этому было не суждено сбыться.

Через эти пару раундов команда “Звери” с действительно звериным оскалом пересчитывала купюры уже на своей стороне. Евгений Владимирович сидел, уткнувшись лицом в ладони, в окружении карт, не понимая, что же ему теперь делать. От безысходности хотелось выть. Ни о каких эклерах и речи быть не может. Сейчас было важнее, что это были все его накопления и вообще… все его мечты на данный вечер! Павел по-отцовски толкнул его плечом, нежно улыбаясь. Отбирая у друга нефритовую чашу, из которой тот уже больше часа пил не останавливаясь.

– Перестань же. Сегодня проиграл, а завтра выиграл. Сегодня госпожа Удача решила пойти спать в одиночестве.

– Ты не понимаешь! Эта… эта победа была важна для меня!

– Да, как и для любого игрока, который идёт играть в карты с азартом, – Лис лишь оскалился на мучения друга, крутя в руках золотую монету.

Младший сильнее вжался в стул и, как горбун, склонился над столом, прикрывая руками лицо и пряча свои мокрые туманно-серые глаза от остальных. Ему было стыдно скорее не за то, что он проиграл такую большую сумму денег, хотя Павел проиграл не меньше, а скорее за то, что он сейчас показывает свою слабую сторону. Ведёт себя как ребёнок, а не как мужчина двадцати лет. Где это видано, его руки дрожат, сердце трепещет. А всё тело сделалось влажным в одно мгновение. Для вас это покажется проблемой, которую можно решить, но мысли захлестнули его такой большой волной, что дышать было невозможно. Содрогнувшись всем телом, он схватился за шею, пытаясь хоть немного вдохнуть воздуха. Это волны били одна за другою, пока мягкая рука не легла на макушку.

– Женя… Не стоит так бояться, пойдём.

На удивление, нежная улыбка Лиса смогла немного остановить панику парня. Тот ухватился за его ладонь двумя руками, сжимая так сильно, как будто без неё он не то что встать не мог, но и вовсе существовать. Павел, помогая другу детства подняться, задвинул за ним стул и направил того к большим дубовым дверям, не обращая внимание на смех позади. На столе стояло три хрусталя, блюдце с косточками винограда и деревянными шпажками от канапе. Прекрасная чаша покоилась в кармане брюк дворянина, и как она там оказался – никто не знает. Отцовские поглаживания понемногу успокаивали младшего, как будто каждое касание давало ему возможность вздохнуть. Он даже не слышал, а может и вовсе не замечал шептания под боком. Павел держал в руках маленькую коробочку, крепко прижимая к губам, и что-то шептал. Отчётливо слышались звуки “кг” и “их”, как будто кот ворочался во сне. Но нашему герою сейчас было далеко не до этого, голова была забита другим. “Мама, мама, что она скажет?” “Если узнает!” – тут же пронеслось в молодом мозгу. Но как только они вышли под ручку из дома Ефремова – главного карточного игрока в Петербурге, после Павлика, естественно, прямо у дубовой двери тот увидел отца, а тот его. Евгений Владимирович под подмышкой у друга детства-беспризорника, обольстителя женщин и “управленца чёрной магии”, а Владимир Михайлович в обществе молодой девушки в длинных чёрных чулках и оголёнными плечами. И шлейф духов был от неё настолько длинным, что мужчина, стоящий на параллельной стороне улице, у ларька с газетами, отсчитывал деньги в кошельке, смотря на даму голодным взглядом, и далеко не для того, чтобы купить газету.

– Женя?

– Отец?

Они оба покраснели. Оба не знали, что сказать и что сделать. Что абсурднее в этой ситуации – никто не знал. Но рыжий парень рядом смог разрушить эту гробовую тишину.

– Здравствуйте, дорогой мой друг! Прекрасная погода в чёртову среду. Как же хорошо, что мы пришли проведать хозяина дома, он та-а-ак болен, – хищно улыбнулся Лис. – Но не стоит волноваться, Владимир Михайлович, мы как раз с моим братом собирались пойти к вашему поместью и выпить чай с бубликами. Может сопроводите нас? Думаю, Елизавета Петровна будет счастлива увидеть нас вместе. – Снова приторно-сладко протянул Павлик, как будто облизывая каждое слово, сладко смакуя и наслаждаясь. Мужчина лишь смог сгорбиться под этим взглядом и по-мышиному промямлил:

– Я приду позже, схожу за эклерами, не с пустыми же руками приходить в свой же дом.

– Вы совершенно правы. Прикупите сладостей для любимой жены, а мы как раз расскажем ей забавную историю, как мы встретились.

Евгений Владимирович уже успел выпрямиться в полный рост, но его сердце до сих пор стучало где-то внизу, а плечи дрожали от холода, хоть его образ был довольно тёплым для вечера весеннего Петербурга, но он упрямо чувствовал холод, исходящий от собственных рук. Хорошо, что его партнёр крепко придерживал его за локоть. А после, пока голова и щёки дворянина горели адским пламенем, Павел повёл его по улице Зодчего России. Алые волосы подпрыгивали с каждым шагом, при чём шаг у Лиса был такой счастливый, вприпрыжку. Не сказал бы я, что нашего героя этого удивило. Он привык к странностям своего родного человека. Павлик будто почувствовал эмоциональную ноту подручного и вновь по-дружески провёл по худой спине.

– Женечка, ну что ты. Подумаешь, застал отца-тирана с жёлтобилетницей, с кем не бывает, в наше то время. – пытался тот подбодрить.

– Дело не в этом. Вернее, это тоже важно, но! Я больше боюсь, как матушка отреагирует. Этот удар станет слишком тяжёлым для её души. Сын – игрок. Муж – изменщик.

– Уж поверьте-с мне, – с французским акцентом произнёс Лис. – Ваша матушка и не такое переживала. Её душа равна той стальной конструкции, что стоит в музее на Царской.

– Что за чертовщину ты несёшь? Откуда ты можешь хоть что-то про это знать?

Рыжий не ответил, лишь мягко погладил друга по предплечью. Дальше они шли в гробовой тишине. Павел открыл рот только у самих дверей имения.

– Отпусти свои чувства и эмоции, ни вини себя, и другие, видя это, не будут тебя винить. Если… вина прижучит твоё сердчишко – приходи ко мне, я помогу. -Евгений лишь ласково улыбнулся другу и молча кивнул, а после, глубоко вдыхая, открыл дверь.

Через сорок минут два героя сегодняшнего дня сидели друг напротив друга за круглым обеденным столом. Стрелки циферблата вздрогнули и дубовые часы, что стояли в углу трапезной, забили, объявляя шесть часов вечера. Евгений Владимирович вжался в стул. А его бушующая душа дрожала при каждом вздохе матери. Она, в отличии от членов своей прекраснейшей семьи, спокойно наслаждалась куропатками в баклажанах, периодически смеясь над шутками своего бывшего ученика. Как же обычный крестьянский мальчишка смог стать подобием аристократа? Его семья чудом не обеднела до пустого кармана, а кроме грамотности Елизавета Петровна более ни чему не учила рыжего мальчишку. Тот, как и все, в детстве бегал по лесам и полям, бил палками крапиву и ходил на речушку подглядывать за девушками постарше. Но в один момент, лет семь назад, всё изменилось. Тот резко перестал общаться с Женей и их компанией. На протяжении двух лет он пропадал с другими парнями, те, что были постарше. Павел начал пропадать в кабаках, с девушками и алкоголем. Дворянину ещё тогда казалось, что его предали. Его гнев сжирал душу изнутри, в то время и Евгений изменился, хотелось бросить всё обучение, не ходить на балы. Но отец не собирался выслушивать сына, а матери тот не открывался. Боялся показаться слабаком в глазах матушки. Но через пару лет они встретились. Павел выглядел уже совершенно по-другому, он был одет по статусу дворянина, курил дорогую трубку, разбирался в искусстве и культуре не меньше самого Евгения Владимировича. В тот вечер они разговаривали так долго и душевно, что наш герой простил ему всё. Мать рыжего умерла от туберкулёза, а отец стал пропивать последние деньги. В то время Лис начал работать, и когда первые деньги попали в его руки, он понял – бедность будет преследовать его всю жизнь, если что-то не изменить. Даже если скинуть пьющего отца с плеч, денег едва будет хватать на скотину. “Увидел я твои знания по-другому, Женечка. Как умён и образован ты. А я не такой, не богат и… не достоин быть подле тебя, покуда беден я и душа моя,” – это были самые честные и наполненные любовью слова, которые слышал он за свою молодую жизнь. В ту ночь он обнял его так крепко и пообещал себе дворянин в пьяном угаре: “Буду на его стороне, он единственный честный человек в этом ужасном мире, я должен любить эту светлую и прекрасную душу. Бог послал мне его”.

Так вот. Елизавета Петровна издала ещё несколько лет назад указ. В этом доме, в эту чёртову среду, в трапезной Гравиных всегда стоял запах куропаток, не имело значения как они должны быть приготовлены и поданы. Важно лишь было, чтобы вся семья сидела за круглым столом с голубой скатертью и наслаждалась маленькой птичкой.

Наш главный герой уже шестой раз за последние пять минут обтирал потные ладони об свои брюки, а сердце, казалось, стучало не в груди, а прямо в желудке. Есть не хотелось. Эти чёртовы пташки испортили ему вечер самобичевания. Настасья постучалась к нему в покои ровно в половине шестого, пока он разговаривал с Павликом, напоминая об ужине. Мягкая улыбка стала ответом девушке, но как только её блондинистая макушка скрылась в коридоре. Евгений Владимирович тут же рухнул на шёлковые простони и полностью зарылся лицом в холодную подушку, слушая пискливое хихиканье со стороны. Мучаясь от стыда, дворянин чесал запястья. “Что же ему делать?” Столько мыслей в его голове крутилось, столько эмоций бушевало.

Но сейчас четыре статных фигуры сидели за столом и аккуратно орудовали столовыми приборами.

– Елизавета Петровна, Вы слышали, что случилось на недавнем званом вечере Аллегровых? – дама лишь мягко покачала головой, и яркие глаза блеснули при свечах. – Госпожа Элида поскользнулась на подсолнечном масле и упала пред всеми, так неудачно, что весь её подол поднялся и все увидели голубые панталоны. – Княжна похихикала и положила на язык маленький кусочек, облизывая серебряную вилку.

– О да, Элида заслуживает этого конфуза. Это малая часть того позора, которую она принесла каждому из… Ох! Какой у тебя прекрасный перстень! – как под гипнозом затараторила дама, но Павел лишь закрыл правой рукой перстень со сфинксом и нежно улыбнулся.

– Да… один друг из Испании подарил…

– Ох! А я так мечтаю о Египте, съездить бы в этот край истории и прекрасной загадки.

– Я уверен, что в скором времени вы туда поедете. – Княжна отмахнулась и решила уделила внимание баклажанам.

– Мы уже давно никуда не ездили и не выходили… – с удручённым видом высказалась Елизавета Петровна.

После следующих слов рыжего Лиса у всех резко сердце сжалось, а Владимир Михайлович опустил взгляд на скатерть.

– Странно, а мне показалось, что ваш муж очень часто выходит гулять с прекрасным полом. Уверен, что он обошёл уже все места в Петербурге. В том числе и игральные дома, – проговорил он и не смог удержаться он писклявого хихиканья.

5 глава. Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу

Знаете, может, слыхали поговорку, что люди в своём глазу и соринки ни видят, а в чужом бревно не зреют. Так вот, Владимир Михайлович подскочил с места, резким движением вздёрнув нежно-голубую скатерть, и звериными глазами набросился на родных, в особенности на Павла, хотя говорил он при этом про сына.

– А Женька деньги проиграл у картёжника Питерского! У Ефремова! Ты бы видела, как он выходил из его усадьбы, с каким лицом! А если не я один видел его в этот злополучный вечер? С кроличьими глазами был сыночек твой!

– А вот тут клеветать не надо! – заступился за друга Лис. – Позвольте-с рассказать, Княжна, вам всю правду досконально.

Рыжий поправил скатерть и с самыми нежным взглядом посмотрел на свою добрую подругу, говоря, как та была прекрасным учителем в его детские годы. Казалось, её не захватывает шок от "вышедшей на свет тайны". Но её карие очи были направлены прямо на сына, мужа будто она во все и не слушала.

– Расскажи про Женю. Что произошло и сколько он проиграл, – без вопросительного тона произнесла дама немецкой крови, лишь холодок скользнул от её взгляда.

Павлик выпрямился, со странной ухмылкой, и, поправив сюртук, начал:

– Договорились мы значит-с поиграть на чёртову среду, ну знаете же наш возраст, Елизавета Петровна. Мы сейчас только картами да дамами интересуемся. Так вот… Договорились, встретились, закурили по табачку. Но Женечка от табака отказался! Клянусь Божьим словом… Поиграли немного в картишки и… – Лис взглянул на друга, отметил мокрые глаза, тяжело вздохнул: – …Проиграл я все деньги.

Елизавета Петровна метнулась взглядом к рассказчику, удивлённо поднимая тёмные брови, а хозяин поместья уселся на стул, открыл рот, как мертвец.

– Прошу прощения? Ты проиграл?

– Да, – с неохотой и загнанным взглядом высказался преступник, даже сгорбился, теребя ткань на столе. – Но Женя меня выручил! Так как моя партия была первой, Елизавета Петровна естественно не знала ничего о висте, то Ваш сын выручил меня, отдав мне три тысячи русских рублей и…

Владимир Михайлович снова вскочил с нагретого места и закукарекал: – Три?! Тысяч?! На игру в карты! – сквозь зубы рычал он на сына. – Где это видано.

Но Елизавета Петровна с удивительной строгостью приказала мужу сесть, высказываясь, что на жёлтобилетниц тот, видимо, тратит не меньше. Супруг сел и уткнулся в тарелку с куропаткой.

Рыжий продолжил:

– Да-да, знаю я, что сумма не мала, очень немала. Но простить меня вы сможете, Елизавета Петровна, все ведь так наслышаны о вашей благосклонности, я буду так признателен. Дайте мне… – Он вновь перевёл взгляд на Евгения – …Четыре месяца, и я всё верну! Клянусь! – состроил он ту моську, от которой Княжна лишь спрятала лицо в белоснежных перчатках и тяжело вздохнула.

– Настасья!

Из-за двери тут же выскочила блондинистая камеристка и, хлопнув себя по бёдрам, наклонилась.

– Убери мою тарелку, отдай всё дворовым собакам и приготовь мне ванну сейчас же, и нашему гостю после восьми. Останешься у нас, Павлик. Думаю, вам есть, что обсудить с Женей. – Елизавета Петровна грациозным движением встала с мягкого стула, вышитого лебедями с лотосами, и вышла из обеденной. – Владимиру Михайловичу подайте новость, что мух отгонять от него теперь будет только дама с улицы.

Услыхав это, Граф вскочил с места, который раз уже за этот вечер, и помчался за женою, приговаривая ласковые слова.

Евгений Владимирович уронил лицо в мокрые ладони, дрожаще выдохнул и, как в дурмане, забубнил: зачем, зачем, зачем. Зачем ты сказал?

Павел пододвинулся к другу и ласково провёл холодной ладонью по крепкому предплечью. Успокаивая младшего, убрал кудрявый локон за ухо, который тут же выскочил обратно.

– Ну что ты, Женечка? Так ведь лучше. Матушка твоя ничего не поняла, я хорош в словах, и поэтому достанется только папеньке. Лучше пусть она на меня гневается, чем на тебя. Доедай, и пойдём наверх, почитаем по ролям?

Евгений Владимирович сдержанно кивнул и убрал ладони от лица, беря в руки столовые приборы, тут же останавливаясь. – Нет, аппетита нету. Пойдём прогуляемся, хочу воздухом подышать, – тут же выпрямился и развернулся, широкими шагами направляясь к дверям. Рыжий Лис с горестью посмотрел на свою нетронутую порцию и, плюнув, схватил её вместе с двузубчатой вилкой и вышел следом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.