# ГРАММАТИКА СВОБОДЫ

АКСИОМ ВЭЙЛ

В мире, где язык контролирует реальность, а память – валюта власти, Элрик стоит перед невозможным выбором.

Сорок лет он служил Концентратору – машине, которая должна была защищать человечество от хаоса. Но когда система начинает стирать воспоминания людей, превращая их в послушных марионеток, Элрик понимает: спаситель стал тюремщиком.

Сара, его ученица, арестована за диссидентство. Варен, старый друг, готов пожертвовать собой ради правды. Кай разрывается между любовью к сестре и предательством команды. А Векс, архитектор системы, предлагает Элрику власть над будущим – если тот согласится уничтожить прошлое.

Чтобы освободить город, Элрику придётся сломать то, что он защищал всю жизнь. Но свобода без памяти – это тоже тюрьма. А выбор между порядком и хаосом может стоить всего, что делает нас людьми.

Философская антиутопия о цене свободы, природе контроля и праве на собственную историю.

АКСИОМ ВЭЙЛ


ГРАММАТИКА СВОБОДЫ

Книга 1 трилогии «Грамматика»


Предисловие

В серебристой башне живёт мастер, который сорок лет шлифовал кристаллы памяти и верил: ремесло – вне политики. Но нейтральность – тоже выбор. И когда машина превращает свободу в грамматику, а сопротивление – в молчание, молчание становится соучастием.

Семь дней до того, как город станет единым разумом. Один план разрушить систему изнутри. Одна цена – всё.

Саботаж имеет цену. Предательство – причины. Искупление требует жертвы. Чтобы даровать миру свободу, нужно отдать свою.

## Пролог: Три дня песка

Элрик – его руки, чинящие старый резонатор, терпеливые, точные.

Элрик.

Слеза скользит по щеке. Она не стирает её – руки связаны.

Дверь камеры открывается. Скрежет металла о камень.

«У тебя будет три дня», – сказал он однажды.

«Сопротивляйся. Жди. Я приду».

Два дня прошло.

Один остался.

Элрик, где ты?

## Глава 1: Семь дней до Концентратора

Сара – воспоминание – пять лет назад

Сара стоит у окна мастерской Элрика, но её мысли далеко.

Пять лет назад. Другой город. Другая жизнь.

Мама.

Воспоминание острое, как осколок стекла.

Мама за столом. Руки дрожат. Глаза пустые.

– Мам? – тринадцатилетняя Сара касается её плеча. – Ты в порядке?

Мама поворачивается. Улыбается. Но улыбка… не её.

– Я в порядке, дорогая. Концентратор помог мне. Теперь я… спокойна.

Спокойна.

Слово, которое Сара возненавидела.

Потому что мама перестала беспокоиться. Перестала злиться. Перестала чувствовать.

Стала… пустой.

– Мам, что они с тобой сделали?

– Помогли, – мама касается её щеки. Прикосновение холодное. – Они могут помочь и тебе. Подключись, Сара. Станет легче.

– Нет, – Сара отступает. – Нет!

Мама смотрит на неё. Не понимает отказа.

Потому что отказ – иррационален. Боль – иррациональна.

Концентратор забрал её способность понимать боль.

И вместе с ней – способность понимать любовь.

Через неделю мама умерла. Технически – сердечный приступ.

Реально – система перегрузила её нейронную сеть.

Саре было тринадцать. Она осталась одна.

И она поклялась:

Никогда. Я никогда не стану как она.

Я лучше умру свободной, чем буду жить пустой.

Голос Элрика возвращает её в настоящее:

– Сара? Ты здесь?

Сара моргает. Комната. Резонатор. Миссия.

– Да, – говорит она. – Я здесь.

Но часть её всё ещё там. С мамой. С обещанием.

Я не сдамся. Никогда.

Потому что если я сдамся…

Она умерла зря.

И Сара не может этого позволить.

Элрик проснулся от крика.

Не обычного крика – того особенного, который режет тишину рассвета как лезвие. Крика человека, которого настигли.

Он сел на жёсткой циновке, принявшей форму его искривлённого позвоночника за сорок лет использования. Пальцы не слушались – артрит превратил суставы в ржавые петли, которым требовалось время вспомнить своё предназначение. Но страх – прекрасное лекарство от боли. Он заставил пальцы двигаться, заставил тело подняться, добрался до окна.

Узкое окно – не шире ладони – пропускало первый серый свет. Через него виднелось всё: небо, верхушки соседних башен, торчащие из тумана как сломанные зубы, и внизу – улица.

Там разворачивалась сцена, которую он видел в кошмарах последние недели.

Шесть стражников в чёрной форме окружили фигуру. Женщину. Компактную, мускулистую, с короткими тёмными волосами, прилизанными к черепу. Даже на расстоянии, даже в тусклом предрассветном свете, Элрик узнал её.

Сара Талон.

Она сопротивлялась – держала одно из своих ритуальных колец перед собой, пыталась активировать защитный паттерн. Пыль вокруг неё начала собираться, формируя спираль, быструю и яростную. На секунду Элрик подумал, что она справится, что защита сработает.

Но стражники знали, что делать.

Один из них – массивный мужчина с квадратной челюстью – поднял устройство. Чёрный цилиндр размером с термос, с мерцающими индикаторами вдоль корпуса. Он направил его на Сару.

Эффект был мгновенным.

Спираль пыли рассыпалась, словно её никогда не было. Каждая частица внезапно забыла, куда должна была лететь, забыла паттерн, забыла команду. Они повисли в воздухе секунду – тысячи потерянных точек серебра – затем осели на землю, мёртвые.

Сара упала на колени.

Элрик видел, как её рот открылся в крике – беззвучном для его ушей на такой высоте, но он знал, что она кричит. Знал, потому что видел это раньше. Видел во время Великого Сбоя, когда тысячи людей кричали так же, когда их связь с пылью обрывалась разом.

Кольцо выпало из её пальцев, покатилось по мостовой.

Глушитель. Варен говорил о них неделю назад, когда поднимался в башню с предупреждениями, которые Элрик отказывался слушать. «Устройства, стирающие память. Заставляют пыль забывать. Любой ремесленник, попавший под луч, теряет связь. Навсегда».

Элрик тогда не поверил. Думал – преувеличение, паника, обычные слухи сопротивления.

Сейчас он смотрел на доказательство.

Двое стражников подняли Сару под руки. Она не сопротивлялась больше – тело обмякло, голова свесилась. Они надевали на неё наручники. Специальные – Элрик видел, как они мерцали тем же холодным светом, что и глушитель. Материал, блокирующий любой резонанс.

Сара была отрезана. Полностью.

Главный страж – женщина со шрамом через всё лицо, от левого виска до правой челюсти – говорила для записывающего устройства. Элрик не слышал слов, но видел ритуал: официальные обвинения, процедура ареста, демонстрация силы цитадели.

Они увели Сару. Шесть стражников и одна ремесленница между ними – маленькая процессия, исчезающая в утреннем тумане.

На мостовой осталось только кольцо, брошенное и забытое.

Элрик отстранился от окна. Руки дрожали – не от артрита на этот раз.

Варен был прав. Цитадель начала охоту. Больше не аресты отдельных диссидентов, не предупреждения, не штрафы. Настоящая охота. Систематическая. Методичная.

Он закрыл глаза, но не мог закрыть память. Сара на коленях. Её беззвучный крик. Пыль, падающая мёртвой.

И он стоял здесь. Смотрел. Не двигался.

Трус.

Слово Варена, брошенное неделю назад, эхом прозвучало в голове.

Элрик открыл глаза и посмотрел на свою мастерскую. Полки с осколками – сотни, тысячи. Каждый осколок помечен, каталогизирован, отшлифован с совершенством. Сорок лет работы. Сорок лет сохранения памяти.

И какой в этом смысл, если люди, создавшие эти воспоминания, исчезают один за другим?

Он повернулся к окну снова, к городу, просыпающемуся внизу.

Пять дней назад

Кай стоял в коридоре цитадели, и каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся и бежал.

Мрамор под ногами был холодным, отполированным до блеска. Стены тянулись вверх, теряясь в тени сводчатых потолков. Где-то далеко эхом отзывались шаги. Стражников. Всегда стражников.

Он не должен был здесь находиться. Никто из сопротивления не должен был приходить сюда добровольно.

Но у него не было выбора.

Дверь перед ним открылась. Стражник – массивный мужчина с квадратной челюстью и мёртвыми глазами – кивнул. Жест безличный, почти механический.

– Входи.

Кай шагнул внутрь. Кабинет был маленьким, аскетичным – стол, две скамьи, окно с видом на город. Обычная комната для допросов. Ничто не указывало на то, что здесь вершатся судьбы.

Стражник не сел. Остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Изучал Кая взглядом, который видел слишком многих таких же – молодых, отчаянных, сломленных. Взглядом, который уже знал, чем это закончится.

– Ты пришёл сам, – сказал он наконец. – Это хороший знак.

Кай молчал. Руки дрожали – он спрятал их за спину, сжал кулаки до боли. Ногти впились в ладони. Боль помогала сосредоточиться, помогала не думать о том, что он делает.

Стражник достал что-то из кармана. Маленькую фотографию, помятую, выцветшую. Положил на стол между ними.

Лира.

Она лежала в капсуле растворения. Тело обвито проводами, лицо бледное, неподвижное. Глаза закрыты, но Кай знал – она в сознании. Чувствует каждую секунду. Каждый час, как пыль медленно вытягивает из неё память, личность, саму суть того, кем она была.

Сестра. Его сестра.

– Три дня, – произнёс стражник. Голос ровный, почти скучающий. – У тебя ещё три дня. Потом процесс станет необратимым. Растворение завершится.

Кай не смог оторвать взгляд от фотографии. Лира в двенадцать лет, смеющаяся, целая. Лира сейчас – пустая оболочка, медленно исчезающая.

– Что вы хотите?

Голос вырвался хриплым, почти чужим.

Стражник улыбнулся. Не злорадно – хуже. Понимающе.

– Немного. Топографию туннелей под старым промышленным кварталом. Точное расположение безопасного дома, который сопротивление использует как базу. – Он помолчал, позволяя словам повиснуть в воздухе. – Ничего больше. Никаких имён. Никаких планов. Просто карта.

Просто карта.

Просто предательство двадцати человек, которые доверяли ему. Просто смерть тех, кто считал его другом.

Просто Лира.

– И вы отпустите её? – прошептал Кай.

– Остановим растворение. Верну её тебе целой. – Стражник достал чистый лист бумаги, положил рядом с фотографией. – Нарисуй карту. Сейчас. Здесь. И через час она будет свободна.

Кай смотрел на бумагу. Белая, чистая, ждущая. Всего несколько линий. Вход с северной стороны. Спуск через разрушенное метро. Поворот у старой насосной станции. Безопасный дом – третий подвал, за стальной дверью.

Несколько линий, и Варен будет мёртв. Тесса, Дэс, Лена – все.

Несколько линий, и Лира будет жива.

Рука потянулась к бумаге. Пальцы сжали перо, которое стражник положил туда же. Холодное, тяжёлое.

– Прости, – прошептал Кай.

Не знал, кому говорит – стражнику, Лире, себе. Варену, которого никогда больше не увидит. Тессе, которая доверилась ему. Всем тем, кого предаёт каждым взмахом руки.

Перо коснулось бумаги.

Первая линия. Северный вход. Простая, прямая. Предательство начиналось легко – всегда начиналось легко.

Вторая линия. Спуск. Рука дрожала, но он заставил её двигаться. Заставил чертить линию за линией, превращая доверие в карту, дружбу в координаты.

Третья линия. Поворот у насосной.

Каждая линия – гвоздь в чей-то гроб.

Финальная отметка. Безопасный дом. Крестик на бумаге. Могильный камень.

Кай положил перо. Руки больше не дрожали – предательство требовало твёрдости руки. Смотрел на карту, пытаясь найти оправдание. Лира важнее. Двадцать незнакомцев против одной сестры. Это не выбор – это математика.

Но руки помнили, как Варен учил его чувствовать вибрации пыли. Как Тесса смеялась над его неудачными попытками. Как Дэс делился последним куском хлеба, когда еды не хватало.

Они не были незнакомцами.

Стражник взял карту, изучил. Кивнул.

– Хорошо. Твоя сестра будет свободна через час. – Он повернулся к двери, но на пороге остановился. – И, Кай… – впервые назвал по имени, – помни: ты выбрал правильно. Семья всегда важнее.

Дверь закрылась.

Кай остался один в пустой комнате с фотографией Лиры и грузом, который никогда не отпустит. Предатель. Слово застряло в горле, острое и непрощающее.

Но Лира будет жива. И это единственное, что имело значение.

Разве?

Звонок колокола разорвал его размышления.

Резкий, неожиданный, эхом разносящийся по пустой башне. Элрик замер. Колокол звонил редко – только когда кто-то стоял у входной двери внизу и тянул за верёвку.

Он не ждал посетителей. Никогда не ждал. Сорок лет люди перестали приходить к отшельнику в башне, который отказывался выбирать сторону.

Звонок повторился. Настойчивый. Торопливый. Панический.

Элрик спустился по спиральной лестнице медленно, держась свободной рукой за стену. Ступени были неровные, стёртые за десятилетия, каждая со своей высотой и углом наклона, которые его ноги знали наизусть. Позвоночник протестовал – серия щелчков, каждый соотносимый с конкретным годом, конкретной травмой.

У двери он остановился, прислушался. Дыхание снаружи. Быстрое, прерывистое. Кто-то бежал.

– Кто там?

– Элрик! – голос был молодым, паническим, знакомым. – Открой! Пожалуйста! Это Кай!

Он. Ученик Сары. Мальчик – нет, юноша уже, семнадцать или восемнадцать – которого Элрик видел пару раз, когда Сара приводила его к башне, показывая, как правильно слушать осколки.

Элрик открыл дверь.

Кай выглядел, как будто прошёл через ад и вернулся, не успев отряхнуть пепел.

Одежда порвана на левом плече, обнажая длинную кровоточащую ссадину. Лицо бледное, покрытое потом и пылью – не серебристой, а чёрной, той самой мёртвой пылью из заброшенных кварталов. Глаза широкие, дикие, метались по сторонам, будто ожидая увидеть преследователей, материализующихся из воздуха.

Но больше всего Элрика поразили руки юноши. Они были покрыты слоем чёрной пыли – толстым, плотным, въевшимся в кожу. Пыль выжженной памяти. Пыль мест, где произошло насилие настолько полное, что даже частицы воздуха перестали помнить.

– Входи, – Элрик отступил в сторону. – Быстро.

Кай ввалился внутрь, едва не споткнувшись о порог. Элрик закрыл дверь, задвинул тяжёлый засов – железный брус, который не использовал годами. Металл скрипнул в пазах, сопротивляясь после долгого бездействия.

– Что случилось? – Элрик повернулся к юноше. – Где Сара?

Кай попытался говорить, но слова застряли. Челюсть двигалась, губы формировали начало звука, но ничего не выходило. Он задыхался, прислонившись к стене, оставляя чёрные следы на побелённом камне.

Элрик подождал. Терпение было инструментом, который он совершенствовал десятилетиями. Он научился этому у своего учителя Морена, который мог сидеть в молчании часами, ожидая, пока осколок «решит» говорить, пока память найдёт правильный резонанс.

Наконец Кай сделал глубокий вдох – прерывистый, болезненный, с хрипом в груди:

– Я видел, как они взяли её. Сару. Был в её мастерской, когда они ворвались. Шесть стражников. Разбили дверь без предупреждения, без ордера. Я успел спрятаться за занавеской в задней комнате. Они… они применили глушитель. Ты знаешь, что это такое?

– Знаю, – сказал Элрик тихо. – Видел из окна. Час назад. Они увели её на рассвете.

Кай посмотрел на него – в глазах мелькнуло что-то между облегчением и отчаянием.

– Тогда ты понимаешь. Они не остановятся на ней. Придут за всеми. За каждым ремесленником, кто работает с резонаторами, кто знает слишком много о Концентраторе. – Он сглотнул, голос стал тише. – И за теми, кто связан с нами. За семьями. За учениками.

– За тобой, – закончил Элрик.

– За мной. За моей сестрой. За всеми. – Кай оттолкнулся от стены, но ноги подкосились. Элрик поймал его под руку, не дал упасть. Юноша был лёгким – слишком лёгким для своего роста. Недоедание. Обычное состояние для жителей западного квартала.

– Поднимайся, – сказал Элрик. – В мастерскую. Там мы сможем говорить спокойнее. И тебе нужно промыть эту рану.

Он помог Каю подняться по лестнице – медленно, останавливаясь каждые несколько ступеней, чтобы дать юноше отдышаться. Статический заряд усиливался с каждым витком, делая воздух тяжелее, труднее для дыхания. Волосы на руках встали дыбом.

Мастерская встретила их полумраком и пылью, танцующей в косых лучах утреннего света. Элрик провёл Кая к низкой скамье у окна, усадил.

– Сиди. Дыши. Я принесу воду и ткань для раны.

Он двинулся к углу, где стояла каменная чаша с дождевой водой – отфильтрованной через слои ткани, чистой, прохладной. Взял чистую тряпку из стопки, вернулся к Каю.

– Сними рубашку.

Кай повиновался, стянув порванную ткань через голову. Ссадина на плече была длинной – от ключицы до середины бицепса. Не глубокой, но грязной. Если не промыть, начнётся инфекция.

Элрик смочил тряпку, начал осторожно очищать рану. Кай шипел сквозь зубы, но не отстранялся.

– Как ты получил это?

– Бежал. Через заброшенный квартал. Задел за обрушившуюся стену. – Кай смотрел в окно, избегая глаз Элрика. – Стражники преследовали. Я думал… думал, они поймают. Но потом я вошёл в мёртвую зону, и их глушители начали давать сбой. Что-то в той пыли мешает их устройствам работать правильно.

– Мёртвая пыль отторгает любой резонанс, – объяснил Элрик, промывая последние следы грязи. – Включая технологию глушителей. Они используют искажённый резонансный паттерн, чтобы стирать память. Но если вокруг нет живой пыли для искажения, устройство теряет эффективность.

Он отжал тряпку, грязная вода стекла в чашу.

– Ты умный. Использовал их собственную технологию против них.

– Не я умный. Сара научила. – Голос Кая дрогнул на имени. – Она… она говорила мне всегда: «Если придут за тобой, беги через мёртвые зоны. Это единственное место, где их технология слабее нашего знания».

Элрик кивнул медленно. Сара была хорошим учителем. Она понимала, что выживание требует не только мастерства, но и хитрости, знания слабостей врага.

– Почему ты пришёл ко мне? – спросил он, откладывая тряпку. – У Сары были другие союзники. Ремесленники, уже вовлечённые в сопротивление, которые не прятались в башнях сорок лет. Почему я?

Кай наконец посмотрел на него. В глазах была смесь отчаяния и чего-то ещё – надежды, хрупкой и отчаянной.

– Потому что Сара сказала мне. В последнюю секунду, когда они надевали на неё наручники, она повернула голову – они уже тащили её к двери – и прошептала два слова: «Серебряная Башня». Это всё, что она успела. Но я понял. Она имела в виду тебя.

Элрик отстранился, скрестив руки на груди. Сара всегда была стратегом, даже в момент ареста. Она знала, что он был последним человеком, которого цитадель подозревала бы. Сорок лет нейтральности, сорок лет изоляции – идеальная маскировка.

Или, возможно, она знала что-то другое. Что-то о нём, что он сам забыл или похоронил глубоко.

– Сара ошиблась, – сказал Элрик, отворачиваясь к окну. – Я не тот, кто тебе нужен. Я мастер осколков, Кай. Шлифую память. Храню её. Не сражаюсь. Никогда не сражался.

– Она говорила, ты самый умный ремесленник в городе.

– Она льстила.

– Она не из тех, кто льстит. – Кай поднялся со скамьи, шаги были неустойчивые, но решительные. Он подошёл к Элрику, встал рядом. – Она говорила, ты понимаешь пыль лучше, чем кто-либо. Что ты слышишь паттерны, которые другие не замечают. Что если кто-то может найти способ остановить Концентратор, это ты.

Элрик засмеялся – короткий, горький звук.

– Остановить Концентратор. Ты слышишь себя? Это машина размером с городской квартал, защищённая лучшими стражниками цитадели, построенная лучшими инженерами, калиброванная годами. И ты думаешь, старик с артритом может что-то против неё сделать?

– Не думаю. – Кай покачал головой. – Сара думала. А я… я просто не знаю, куда ещё идти.

Тишина заполнила мастерскую. Элрик смотрел на город, на спирали пыли над цитаделью, на улицы внизу, где Сару увели час назад.

Трус, прячущийся за ремеслом.

Слова Варена снова, настойчивые, как зуд, который невозможно почесать.

– Даже если я хотел помочь, – сказал он наконец, – что я могу сделать? Я один. Сара арестована. Варен…

– Варен жив, – перебил Кай. – По крайней мере, три дня назад был. Я получил послание через сеть. Он скрывается в подземных мастерских.

Элрик повернулся резко.

– Я слышал, его арестовали.

– Инсценировка. Он хотел, чтобы цитадель думала, что взяла его. Пока они искали, он работал в тени. – Кай достал что-то из внутреннего кармана. – И Сара не просто исследовала Концентратор. Она нашла способ остановить его.

Он протянул Элрику небольшой кожаный том. Записную книжку.

Элрик узнал почерк Сары на потрёпанной обложке – её имя, выведенное угловатыми буквами.

Он смотрел на книжку, не протягивая руку. Часть его знала: если он возьмёт её, если откроет страницы, если прочитает то, что Сара хотела, чтобы он узнал – пути назад не будет. Сорок лет изоляции закончатся в тот момент, когда его пальцы коснутся кожаной обложки.

– Элрик, – голос Кая был тихим теперь, лишённым паники, наполненным только усталостью. – Я не прошу тебя стать героем. Не прошу рисковать жизнью. Я прошу только одного: посмотреть. Просто посмотреть, что Сара нашла. Потому что если никто не посмотрит, если никто не узнает… она пожертвовала собой напрасно.

Пожертвовала собой. Элрик увидел снова: Сара на коленях, её рот открыт в беззвучном крике, когда глушитель стёр всё, что делало её ремесленницей. Её связь с пылью, её способность слышать память, её место в мире – всё стёрто одним лучом холодного света.

И последнее, что она сделала – прошептала два слова, направляя Кая сюда.

К нему.

К трусу, который прятался сорок лет.

Элрик протянул руку и взял записную книжку.

Кожа была тёплой от тела Кая, мягкой от частого использования. Он провёл пальцами по обложке, чувствуя текстуру, вмятины, следы годов работы.

– Хорошо, – сказал он тихо. – Покажи мне. Покажи, что Сара нашла.

Город просыпался под ним неровно, как больной после тяжёлой ночи.

Западный промышленный квартал первым – огни вспыхивали в окнах заводских общежитий, тысячи тусклых точек против серого неба. Рабочие спешили на смены, пока генераторы ещё давали энергию. После полудня электричество отключат до вечера – квота цитадели, строго контролируемая, никогда не нарушаемая.

Элрик различал паттерны движения даже отсюда. Потоки людей, текущие к фабрикам – чёрные ручейки на серых улицах. Все одинаково одетые в рабочие комбинезоны. Все двигающиеся с одинаковой усталой поступью.

Никто не улыбался. Город забыл, как улыбаться по утрам.

Центральная цитадель сияла. Всегда сияла – мощный всплеск света, слишком яркий, слишком уверенный. Массивное здание из чёрного камня и металла, доминирующее над горизонтом. От неё расходились лучами старые линии передатчиков – тонкие металлические жилы, соединяющие кварталы, когда-то пульсировавшие энергией и памятью.

Теперь большинство линий были мертвы. Но цитадель продолжала сиять, будто насмехаясь над остальным городом, погружённым в полумрак и нехватку.

Жилые кварталы просыпались последними, лениво, их огни мерцали – не от электричества, а от масляных ламп, свечей, иногда резонансных кристаллов, заряженных пылью. Люди научились жить с минимумом. Научились извлекать свет из воспоминаний, тепло из забытых эмоций, энергию из того, что когда-то было человеческим.

Между кварталами – пустоты. Заброшенные районы, где Великий Сбой ударил сильнее всего. Целые кварталы, превратившиеся в призраки. Здания стояли, но пустые. Улицы существовали, но никто по ним не ходил. Там даже пыль была мёртвой – чёрной, выжженной, неспособной хранить память.

Элрик никогда не заходил туда. Никто не заходил, если мог избежать.

Он посмотрел выше, на небо над городом. Пыль поднималась волнами, видимая в косых лучах рассвета. Серебристые реки, текущие по невидимым каналам статического электричества вдоль проводов старых передатчиков. Одни потоки плотные, твёрдые – там, где память сильна, где многие помнят одни события. Другие разрежены, прерывисты – забытые улицы, покинутые дома, одинокие эхо.

Но больше всего его внимание привлекала пыль над цитаделью.

Обычно она текла радиально, расходясь концентрическими кругами – естественное движение, следующее за остаточным напряжением старой решётки. Но сейчас паттерн нарушен. Пыль собиралась в плотные спирали, вращающиеся против часовой стрелки, втягивающиеся внутрь, к одной точке в сердце цитадели.

К Концентратору.

Элрик наблюдал это неделю. Сначала думал – аномалия, временное нарушение. Но спирали становились плотнее, чётче, быстрее. Машина работала. Они тестировали её, калибровали, готовили к активации.

Семь дней. Варен сказал, что у них семь дней.

Элрик стоял в дверном проёме, рука всё ещё лежала на тяжёлой деревянной ручке, разум отказывался обрабатывать то, что видели глаза.

Сара. Здесь. Час назад её увели стражники. Надели наручники-глушители. Но женщина перед ним была определённо Сарой: компактная фигура, короткие тёмные волосы, шрам на левой щеке от старого ожога.

Но что-то было неправильно.

Элрик увидел это сразу, хотя не мог сформулировать, что именно. Что-то в том, как она стояла – слишком прямо, слишком жёстко, словно позвоночник был заменён железным стержнем. Кожа слишком гладкая, восковая, без пор и мелких дефектов, которые есть у каждого человека.

И больше всего: её руки были чистыми. Абсолютно чистыми. Ни следа серебристой пыли, покрывающей руки каждого ремесленника, работающего с резонансами больше чем несколько дней. Пыль въедалась в кожу, оседала в морщинах ладоней, становилась частью тела. Её нельзя было смыть полностью.

У Сары руки всегда были серебристыми.

У этой Сары – нет.

– Элрик, – она сказала, и голос был точным – тот же низкий, немного хриплый тембр, который Элрик знал годами. – Мне нужно войти. Сейчас. У нас мало времени.

Он не двинулся. Его рука сжалась на дверной ручке крепче.

– Сара. Я не ждал тебя сегодня.

– Я знаю, как это выглядит. – Она сделала шаг вперёд, и движение было механически плавным, лишённым маленьких несовершенств человеческой походки. – Но это я. Я сбежала. Они совершили ошибку, и у меня был шанс, и я взяла его. Кай здесь? Он пришёл к тебе?

Умно. Использование информации, которую настоящая Сара знала бы. Создание срочности, давление времени.

Элрик изучал её лицо, ища подсказки. Каждый ремесленник знал о симулякрах – конструктах, созданных из пыли и памяти, достаточно совершенных, чтобы обмануть наблюдателей на расстоянии. Но вблизи… вблизи всегда были признаки.

– Почему ты спрашиваешь о Кае?

– Потому что, когда я бежала, я слышала стражников, говорящих о нём. Они знают, что он взял мою записную книжку. Они ищут его. – Она сделала ещё шаг. – Если он здесь, мы должны уходить. Сейчас. У нас, может быть, минуты.

Элрик сделал шаг назад, начиная закрывать дверь.

– Докажи, что ты – это ты.

Сара – или то, что выглядело как Сара – остановилась. Что-то в качестве её неподвижности стало более интенсивным, сфокусированным. Она смотрела на него долгую секунду, и Элрик почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. Ощущение наблюдения, оценки, калькуляции.

Затем она улыбнулась. Улыбка Сары – кривая, наполовину насмешливая, наполовину искренняя.

Но только внешне.

Качество было неправильным. Слишком симметричное. Слишком совершенное. Настоящие улыбки асимметричны, потому что мышцы лица работают неравномерно. Эта улыбка была зеркальной.

– Ты всегда был параноиком, – она сказала, и даже голос изменился немного – стал ровнее, лишился микроколебаний человеческой речи. – Это хорошо. Это держало тебя в живых все эти годы. Хорошо. Доказательство.

Она протянула руку, ладонь вверх, показывая пустоту. Затем начала петь – низкая нота, вибрирующая в воздухе и вызывающая резонанс в камне башни.

Пыль в воздухе отреагировала, начиная собираться над её ладонью, формируя паттерн.

Элрик смотрел внимательно.

Паттерн был неправильным.

Настоящие ремесленники, манипулируя пылью, создавали органичные паттерны – изогнутые линии, текущие естественно, следующие законам резонанса и статического заряда, импровизирующие в ответ на микроизменения воздуха. Паттерн над ладонью этой Сары был геометричным, механически точным. Прямые линии и идеальные углы. Каждая частица пыли двигалась по заранее рассчитанной траектории.

Машинная точность, имитирующая человеческое мастерство.

– Ты не Сара, – сказал Элрик, и начал закрывать дверь быстрее.

Но существо было быстрее.

Его рука выстрелила вперёд, схватив край двери с силой, которая не должна была быть возможной для человека такого размера. Дерево треснуло под её хваткой. Элрик услышал, как волокна раскалываются, как гвозди начинают вырываться.

– Умный, – сказало оно, и голос изменился теперь – всё ещё звучал как Сара, но с электронным качеством, будто передавался через неисправный передатчик, с помехами и искажениями. – Более умный, чем мы ожидали от отшельника. Но недостаточно умный, чтобы понять: вам больше некуда бегать.

Элрик толкнул дверь всем своим весом, но существо держало крепко. Он слышал, как дерево стонало, как петли начинали вырываться из камня.

И хуже: воздух вокруг ложной Сары начал мерцать, как жар над горячими камнями. Её форма стала нестабильной – края размывались, детали теряли чёткость. Элрик увидел под человеческой внешностью: структуру из пыли и света, удерживаемую вместе сетью тонких энергетических линий, пульсирующих красным.

Симулякр. Автономная конструкция, созданная для обмана и наблюдения.

И позади неё, на улице, приближались другие фигуры. Человеческие фигуры на этот раз – стражники в чёрной форме, несущие устройства, которые Элрик узнал из описания Кая и из того, что видел утром.

Глушители.

– КАЙ! – он закричал вверх по лестнице, не оборачиваясь, не снимая давления с двери. – БЕГИ! СЕЙЧАС!

Затем он сделал то, чего не делал сорок лет.

Он отпустил дверь и побежал.

Не ходьба. Не старческая торопливость. Настоящий бег – такой, какой его тело едва помнило, такой, который заставлял сердце колотиться в груди как молот, лёгкие гореть, колени кричать от боли.

Позади него дверь наконец поддалась – оглушительный треск дерева, раскалывающегося пополам. Симулякр ворвался внутрь, его форма окончательно дестабилизировалась, превращаясь в облако светящейся пыли.

Шаги на каменном полу. Голоса, кричащие команды.

Элрик достиг лестницы и начал подниматься. Каждая ступень была агонией. Его ноги помнили маршрут, но тело протестовало против скорости. Позвоночник скрипел. Колени угрожали подломиться.

Но страх – прекрасный мотиватор.

– Кай! – он ворвался в мастерскую, оглядываясь. Секретная панель была открыта. – Где ты?

– Здесь! – Голос Кая эхом донёсся из прохода. – Я услышал тебя кричащим!

– Они здесь. Цитадель послала симулякр, и теперь настоящие стражники идут. – Элрик бросился к проходу. – Мы уходим. Сейчас.

Он толкнул Кая глубже в проход, последовал за ним, притянул панель закрытой. Она встала на место с глухим звуком, эхом отразившимся в узком пространстве.

Темнота обняла их. Полная, абсолютная. Элрик двигался на ощупь, руки скользили вдоль грубых стен, ноги нащупывали каждую ступень перед тем, как перенести вес.

– Куда ведёт этот проход? – прошептал Кай впереди.

– К внешней стороне башни. Затем вниз по скобам на стене. – Элрик считал ступени автоматически. Сорок восемь. Сорок девять. – Я построил это двадцать лет назад. Никогда не думал, что использую.

– Ты всегда такой предусмотрительный?

– Не всегда. – Элрик усмехнулся горько в темноте. – Если бы был, я бы никогда не открыл тебе дверь.

– Жалеешь?

Элрик не ответил сразу. Они продолжали спуск. Воздух становился холоднее. Где-то позади, глухо через слои камня, доносились звуки: голоса, крики, что-то тяжёлое, падающее на пол.

Они обыскивали мастерскую. Ломали его полки. Разбивали осколки в поиске улик.

Сорок лет работы, уничтожаемой за минуты.

– Нет, – сказал он наконец. – Не жалею. Я жалел о многих вещах в жизни. Но помощь тебе не будет одной из них.

Проход закончился резко. Элрик нащупал дверь, толкнул. Она сопротивлялась – не заперта, просто не использовалась годами. Он толкнул сильнее. Петли взвизгнули. Дверь распахнулась.

Воздух снаружи был шоком после затхлости прохода. Элрик вдохнул глубоко, его лёгкие расширились, хватая кислород.

Они стояли на небольшой платформе, высунувшейся из внешней стены башни. Не больше двух метров в ширину, с низким парапетом из крошащегося камня. Они были всё ещё высоко – может быть, двадцать метров от земли – но уже не на вершине.

Город раскинулся внизу. Серый, покрытый туманом, медленно просыпающийся к новому дню страданий и выживания.

Кай стоял на краю платформы, глядя вниз. Его лицо было бледным.

– Как мы спускаемся отсюда?

Элрик указал на серию металлических скоб, встроенных в стену башни на неравных интервалах, спускающихся зигзагом к земле. Это была не лестница – это было что-то более примитивное, маршрут, требующий силы, баланса и осторожности.

– Медленно, – он сказал. – Проверяй каждую скобу перед тем, как доверить ей вес. Некоторые заржавели. Некоторые шатаются. Если одна не держит – ищи следующую.

Кай посмотрел на него, потом на скобы, потом снова на него.

– Ты серьёзно? Нам спускаться по этому?

– У тебя есть лучшие идеи? – Элрик подошёл к краю, нащупал первую скобу. – Может, крылья вырастем? Я пробовал в молодости. Не сработало.

– Ты шутишь в такой момент?

– Если не сейчас, то когда? – Элрик перелез через парапет, ноги нащупали первую скобу. Металл был холодным под руками. – Когда упаду и сломаю шею? Тогда шутить будет поздно.

Он начал спуск.

Первая скоба держала. Вторая тоже. На третьей его пальцы, жёсткие от артрита, едва удержали хватку. Он повис на секунду, дыхание застряло в груди, мир закружился, прежде чем смог стабилизироваться и найти следующую опору.

– Осторожно с третьей! – крикнул он вверх. – Шатается!

Он слышал, как Кай начал спуск – более быстрый, более уверенный, молодые мышцы работали с лёгкостью, которой Элрик уже не помнил.

Они спускались медленно, мучительно. Мышцы Элрика горели. Старые раны на руках открылись снова – белые шрамы разорвались, кровь начала сочиться, делая скобы скользкими.

На полпути его правая рука соскользнула.

Секунда свободного падения – короткая, но достаточная, чтобы вся жизнь промелькнула перед глазами. Затем левая рука схватила скобу, пальцы зацепились с силой, рождённой чистым инстинктом выживания.

Элрик повис на одной руке, ноги болтались в воздухе, ищущие опору. Боль в плече была ослепляющей.

– Элрик! – Кай был уже ниже, смотрел вверх с ужасом.

– Я… в порядке. – Элрик заставил слова выйти сквозь зубы. – Просто… дай мне секунду.

Он качнулся, используя инерцию, чтобы правая нога нашла скобу. Нашла. Вес перенёсся. Он вздохнул с облегчением.

– Не смотри вниз, – сказал Кай снизу.

– Немного поздно для этого совета, – пробормотал Элрик, продолжая спуск. – Я уже видел, как высоко мы. Спасибо за кошмары на всю оставшуюся жизнь.

– Которая может закончиться в любую секунду, если будешь продолжать шутить вместо того, чтобы концентрироваться.

– Юмор – моя концентрация. – Элрик нащупал следующую скобу. – Если я перестану шутить, значит, я действительно напуган. А если я действительно напуган, руки начнут дрожать. А если руки начнут дрожать… ну, ты понял.

Кай фыркнул – звук, который был наполовину смехом, наполовину истерикой.

Они продолжали спуск.

Позади и выше, звуки из башни становились громче. Элрик слышал голоса – не слова, но тон. Ярость. Разочарование. Они обнаружили пустую мастерскую, поняли, что добыча ушла.

Вопрос был: найдут ли они секретный проход?

Элрик ускорил спуск насколько мог, игнорируя боль, игнорируя кровь на руках, игнорируя крики тела.

Наконец – земля.

Его ноги коснулись твёрдой поверхности так внезапно, что он едва не упал. Кай был уже там, ожидая, его руки протянулись, чтобы стабилизировать старшего мужчину.

Они стояли в узком переулке между башней Элрика и соседним зданием – заброшенным складом, его окна разбиты, дверь закрыта на цепи и массивный замок. Переулок был заполнен мусором: сломанные ящики, куски ржавого металла, кучи пыли, собиравшейся в углах, нетронутая ветром.

Запах здесь был особенным: гниющая органика, металл, что-то кислое, что могло быть мочой или могло быть химикатами. Элрик почувствовал, как желудок скрутился.

– Теперь что? – прошептал Кай, его глаза продолжали метаться к входу в переулок, ожидая увидеть стражников, появляющихся в любой момент.

Элрик прислонился к стене башни, дыхание было тяжёлым, сердце колотилось в груди так громко, что он слышал пульс в ушах. Он был слишком стар для этого. Слишком стар, чтобы бежать, чтобы карабкаться по внешней стороне башен.

Но у него больше не было выбора.

Он положил руку в карман фартука, чувствуя форму объектов там. Записная книжка Сары. Его дневник. И что-то ещё – он вспомнил: кольцо. Ритуальное кольцо Сары, которое Кай принёс утром. Медное, с янтарной вставкой.

Три объекта. Три жизни, сплетённые в его ответственность теперь.

– Теперь, – сказал он тихо, выпрямляясь с усилием, – мы идём к единственному месту, где цитадель не будет искать нас немедленно.

– Где?

Элрик посмотрел на юношу.

– Вниз. В подземные мастерские. К ремесленникам, которые никогда не доверяли мне, которые всегда знали, что моя нейтральность была иллюзией. – Он усмехнулся горько. – К людям, которые были правы обо мне всё это время.

Он начал двигаться к концу переулка, каждый шаг был осознанным усилием, каждое движение напоминанием о том, сколько он потерял за последний час.

Его башня. Его мастерская. Его изоляция. Его иллюзия того, что он может оставаться в стороне.

Всё ушло.

Но, странным образом, он чувствовал себя легче. Как будто груз, который он нёс сорок лет, наконец был снят. Груз притворства, что нейтральность возможна. Что он может сохранять память, не участвуя в настоящем.

Кай следовал за ним молча, понимающий, что что-то фундаментальное изменилось. Что человек, открывший дверь утром – отшельник, прятавшийся за ремеслом – был не тем же человеком, который вышел из башни.

Они выскользнули из переулка на более широкую улицу, заполненную утренней толпой.

Улица встретила их потоком людей, запахов и звуков.

Рабочие в грязных комбинезонах, пахнущих металлом и маслом, спешили на смены. Торговцы раскладывали товар на импровизированных прилавках – консервы времён до Сбоя (вздутые, с выцветшими этикетками), самодельные инструменты (грубые, но функциональные), ткани из переработанной одежды (заплатка на заплатке, но всё ещё держащиеся вместе).

Никто не улыбался. Никто не разговаривал громко. Люди двигались с усталой решимостью тех, кто давно перестал надеяться на лучшее и просто выживал день за днём.

Элрик тянул капюшон своего фартука вверх, скрывая лицо. Кай сделал то же самое с рваной рубашкой.

Они шли на запад, к старому промышленному кварталу, стараясь не выделяться, смешиваясь с толпой.

Женщина у фонтана набирала воду в старые бутылки – любые ёмкости, какие могла найти. Централизованное водоснабжение работало два часа в день – с шести до восьми утра. Опоздаешь – жди до завтра. Её лицо было усталым, покрытым морщинами, которые казались слишком глубокими для её возраста.

Ребёнок лет восьми тянул за собой тележку с углём – самодельную, из досок и колёс от старой детской коляски. Тележка была слишком тяжёлой для его размера, но он тянул упрямо, склонившись вперёд, маленькие ноги шаркали по мостовой.

Дети здесь взрослели быстро. Или не взрослели вообще.

Над всем этим висела пыль. Серебристая, вездесущая. Она оседала на одежду, волосы, кожу, смешивалась с потом и грязью. Люди перестали пытаться смывать её – бесполезно. Пыль была частью жизни. Частью города. Частью того, что осталось после Сбоя.

Они шли молча, пока западный квартал не начал раскрываться перед ними.

Западный квартал был скелетом прошлого.

Огромные фабрики, когда-то производившие передатчики, резонаторы, эхо-камни для всего региона, теперь торчали из тумана как сломанные зубы. Красный кирпич, почерневший от десятилетий дыма. Окна разбиты или закрыты досками. Крыши обрушились местами, создавая зияющие дыры, через которые видно небо.

Некоторые здания всё ещё работали. Частично. От случая к случаю. Элрик слышал лязг штамповочных машин где-то вдали – нерегулярный, прерывистый. Машина работает, пока не сломается. Чинят, пока есть детали. Потом бросают и переходят к следующей.

Запах здесь был особенным: металл, дым, что-то химическое, что въедалось в лёгкие и оставляло металлический привкус на языке. Элрик кашлянул, прикрывая рот рукавом.

– Как люди живут здесь? – пробормотал Кай, оглядываясь.

– Живут, потому что выбора нет. – Элрик указал на одно из зданий. Через разбитые окна виднелись перегородки из фанеры и ткани, отделяющие «квартиры» друг от друга. – Они живут прямо в цехах. Разделяют пространство, как могут. Конфиденциальности нет. Все слышат всё. Дети плачут, соседи ругаются, кто-то кашляет кровью – симптом пылевой болезни.

– Цитадель знает об этом?

– Конечно знает. – Элрик усмехнулся горько. – Они называют это «оптимизацией жилого пространства». Мы называем это выживанием.

Мимо прошёл человек, несущий миску с чем-то водянистым – суп, если это можно было назвать супом. Рабочий паёк. Раз в день. Недостаточно, чтобы жить хорошо. Достаточно, чтобы не умереть от голода немедленно.

– Смотри под ноги, – предупредил Элрик, огибая лужу чёрной жидкости. – Отходы от производства. Сливают прямо на улицу. Попадёт на кожу – ожог.

Кай поморщился, но последовал осторожно.

Они шли дальше, углубляясь в лабиринт узких улиц между фабриками. Свет едва проникал сюда – здания стояли слишком близко, создавая каньоны тени и серости.

Наконец Элрик остановился перед особенно узким проходом между двумя складами.

– Здесь.

Проход закончился тупиком – кирпичная стена без видимого выхода. Элрик подошёл к определённому кирпичу внизу слева – отличающемуся от других только небольшой трещиной в углу – и нажал.

Щелчок, едва слышный.

Секция стены отодвинулась внутрь, открывая лестницу, ведущую вниз в темноту.

– Подземные мастерские, – сказал Элрик. – Сеть туннелей и камер под старыми фабриками. Ремесленники работают здесь с самого Великого Сбоя. Цитадель знает о существовании, но никогда не находила все входы.

Он начал спускаться. Кай последовал, и стена закрылась за ними с глухим звуком, отрезая последний свет.

Лестница была крутой, ступени неровные, вырезанные в камне десятилетия назад неумелыми руками. Воздух становился холоднее, влажнее с каждым шагом вниз. Элрик считал ступени автоматически – старая привычка, выработанная во времена, когда он ещё спускался сюда. Сорок три. Сорок четыре.

Статический заряд усиливался. Туннели были вырезаны вдоль старых энергетических линий – места, где остаточное напряжение накапливалось естественно, создавая поле, которое ремесленники могли использовать.

На дне лестницы – туннель, освещённый тусклыми кристаллами, встроенными в стены на неравных интервалах. Не электрический свет – резонансное свечение, создаваемое пылью, запертой в кварце. Бледное, холодное, но достаточное.

Элрик пошёл влево, память направляла стопы по маршруту, который он не проходил пятнадцать лет. Туннель разветвлялся множество раз, но он знал путь.

Стены были влажными от конденсата – капли воды стекали по камню, создавая тихое, постоянное эхо. Пол был неровным. Где-то лужи стоячей воды. Где-то корни деревьев пробивались сквозь своды – город сверху давил вниз, природа тянулась вверх, и в местах их встречи рождались странные гибриды.

– Как глубоко мы? – прошептал Кай.

– Достаточно. – Элрик не оглядывался. – Тридцать, может быть, сорок метров под землёй.

– И как люди дышат здесь?

– Воздушные шахты. Вентиляция естественная – старые туннели соединяются с поверхностью в десятках мест. – Он указал вверх, где едва заметная трещина в своде пропускала тонкую струю свежего воздуха. – Не комфортно, но функционально.

Они шли ещё минут пятнадцать. Туннель расширялся, сужался, поворачивал. Наконец Элрик остановился перед большим проходом, из которого исходил более яркий свет.

– Здесь.

Он вошёл. Кай последовал.

Мастерская.

Камера была огромной – может быть, двадцать метров в диаметре, с высоким сводчатым потолком, исчезающим в темноте выше света кристаллов. Стены были покрыты грубыми полками, заполненными инструментами, осколками, незаконченными резонаторами.

Верстаки выстроились вдоль стен – массивные, сколоченные из старых дверей и балок, использованные как столешницы. На одном верстаке – паяльник, работающий от резонансной энергии. На другом – микроскоп времён до Сбоя, треснувший, но функциональный. На третьем – осколки кристаллов, аккуратно разложенные, каждый со своим назначением.

Запах здесь был смесью: озон от статического заряда, металл от инструментов, что-то органическое – может быть, плесень, может быть, пыль мёртвой памяти, которую кто-то использовал для экспериментов.

И в центре, склонившись над большим верстаком, заваленным картами и чертежами, стоял Варен.

Одноглазый старик поднял голову, когда они вошли. Его единственный глаз – правый, левый скрыт за чёрной повязкой – сузился, затем расширился в узнавании.

– Элрик, – он сказал, и голос нёс смесь удивления и чего-то похожего на удовлетворение. – Я не думал, что доживу до дня, когда ты спустишься со своей башни.

– Варен. – Элрик остановился у края мастерской, вдруг неуверенный. Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он не был здесь, не говорил с этим человеком. – Я слышал, тебя арестовали.

– Ты слышал то, что я хотел, чтобы цитадель слышала. – Варен выпрямился, протирая руки тряпкой. Его руки были покрыты серебристой пылью – живой пылью, не мёртвой. – Инсценировал арест. Оставил достаточно доказательств в мастерской на поверхности. Пока они искали меня в тюремных блоках цитадели, я работал здесь, готовя то, что нужно.

Он посмотрел на Кая, затем обратно на Элрика.

– Я предполагаю, ты не пришёл в социальный визит. Не после пятнадцати лет молчания.

– Сара арестована, – сказал Элрик без предисловий. – Настоящая. Этим утром. Шесть стражников, глушитель, наручники. Я видел из окна.

Варен кивнул медленно.

– Я знаю. Узнал час назад. Один из контактов видел. – Он положил тряпку, лицо стало серьёзным. – И ты здесь, с учеником Сары, что значит, у тебя есть что-то важное.

Элрик достал записную книжку из кармана, протянул Варену.

– План Сары. Саботаж Концентратора.

Варен взял книжку осторожно, как будто она могла взорваться. Открыл, начал листать. Его единственный глаз сканировал страницы быстро – годы опыта научили читать технические чертежи с той же лёгкостью, с какой другие читали романы.

Он остановился на диаграмме, обведённой красным. Пальцы дрожали, когда касались страницы.

– Она нашла её, – прошептал он. – Уязвимость. Я подозревал, что она существует. Знал, что должна существовать – ничто не может быть идеально защищено. Но никогда не мог подтвердить.

Он закрыл книжку, посмотрел на Элрика.

– Ты понимаешь, что это значит? Если мы используем это, если саботируем Концентратор до активации…

– Мы спасём город, – закончил Кай. – И мою сестру.

Варен медленно закрыл записную книжку, положил её на верстак рядом с картами.

– Вы оба понимаете, против чего мы идём? – Его единственный глаз смотрел между ними. – Не просто машина. Не просто технология. Это… – он искал слова, – это переписывание реальности.

Он провёл пальцем по краю карты цитадели.

– Концентратор работает в три этапа. Первый: сбор. Он всасывает всю пыль в радиусе действия – сейчас это восемьсот метров, после активации будет весь город. Каждая частица памяти, каждое воспоминание, хранящееся в воздухе. Второй этап: деконструкция. Машина разбирает паттерны на составляющие – эмоции, образы, ощущения, факты. Всё разделяется, сортируется, каталогизируется.

Его голос стал тише, мрачнее:

– И третий этап: реконструкция. Машина собирает паттерны обратно. Но не как они были. Как цитадель хочет, чтобы они были. Неудобные воспоминания стираются. Неправильные эмоции заменяются. История переписывается в реальном времени.

Кай побледнел.

– Ты имеешь в виду… они могут заставить людей забыть?

– Хуже. – Варен покачал головой. – Они могут заставить людей помнить то, чего не было. Представь: весь город просыпается и помнит, что цитадель всегда была доброжелательной. Что Великий Сбой был естественной катастрофой, не результатом их экспериментов. Что каждая смерть, каждый арест, каждое исчезновение были оправданы и необходимы.

Он посмотрел на Элрика.

– Вот почему они строили это. Не для контроля над настоящим. Для контроля над прошлым. А кто контролирует прошлое…

–…контролирует будущее, – закончил Элрик тихо. – Потому что люди без памяти – это люди без идентичности. Без сопротивления. Без надежды на что-то лучшее.

– Именно. – Варен кивнул. – Поэтому мы должны остановить активацию. Не ради абстрактной свободы. Ради права помнить, кто мы есть.

Варен повернулся к юноше. Что-то в его лице смягчилось – редкое выражение для человека, потратившего десятилетия, ожесточаясь против мира.

– Лира. Я слышал, что её взяли. – Он вздохнул. – Мне жаль, мальчик. Двенадцать лет. Ещё ребёнок. – Он покачал головой. – У тебя есть дедлайн?

– Три дня, – сказал Кай, голос дрожал. – До растворения.

Варен посмотрел на Элрика.

– И ты готов к этому? Готов оставить башню, рискнуть всем, помочь этому мальчику?

Элрик встретил взгляд старика.

– Неделю назад ты называл меня трусом. Ты был прав. Я прятался сорок лет за нейтральностью и ремеслом. Но сегодня… – он остановился, ища слова. – Сегодня я видел, как Сару забирают. Сегодня я держал эхо-камень двенадцатилетней девочки, поющей песни пыли. И я понял: некоторые вещи важнее выживания. Важнее безопасности.

Он сделал шаг вперёд.

– Память. Память важнее. Если мы позволим цитадели переписать её, контролировать, превратить в инструмент… тогда мы уже мертвы. Всё, что делает нас людьми, будет стёрто.

Варен смотрел на него долго. Затем медленно кивнул.

– Хорошо. – Он повернулся к верстаку, достал большой лист бумаги – карту туннелей под городом, испещрённую пометками. – Тогда давай начнём. У нас три дня до растворения Лиры. Но, возможно, меньше до активации Концентратора. Сара думала, семь дней. Я думаю, пять. Может быть, четыре.

Он развернул карту на верстаке, придавил углы тяжёлыми осколками.

– План Сары хорош, но неполон. У неё были контакты в цитадели, но она не знала все детали охраны. Я знаю. – Он постучал по карте. – И я знаю других, кто поможет. Ремесленники, которые прятались, ждали момента действовать.

Кай подошёл к верстаку, глядя на карту с выражением, смешивающим надежду и страх.

– Ты думаешь, мы можем это сделать? Настоящим образом?

Варен посмотрел на него, затем на Элрика.

– Честно? Шансы низкие. Цитадель сильна, охрана плотная, Концентратор защищён лучшими системами, которые они могли создать. Большинство из нас, вероятно, умрут в попытке.

Он усмехнулся – горькая, но настоящая улыбка.

– Но да. Я думаю, мы можем это сделать. Потому что у нас есть что-то, чего у цитадели нет, чего никакая технология не может заменить.

– Что? – спросил Элрик.

– Причина. – Варен положил руку на карту. – Они сражаются за контроль. За порядок. За абстрактную идею эффективности. Мы сражаемся за память. За право помнить по-своему. За детей, как Лира, которые должны расти свободными, а не стать компонентами машины.

Он посмотрел между ними.

– Это даёт нам преимущество, которое никакое оружие, никакая стратегия не может повторить. Преимущество людей, у которых есть за что умереть.

Элрик смотрел на карту. Линии туннелей, метки охраны, путь к сердцу цитадели. Путь, который, вероятно, закончится смертью.

Но также: путь, который может спасти Лиру. Может остановить Концентратор. Может дать городу шанс помнить по-своему.

Он подумал о матери, стоящей у окна. «Обещай, что будешь помнить».

Сорок лет он нарушал это обещание.

Больше нет.

– Я с тобой, – сказал Элрик.

Варен кивнул.

– Хорошо. Тогда у нас много работы и мало времени. – Он начал разворачивать другие карты, схемы цитадели. – Первое: нам нужна команда. Я знаю четырёх ремесленников, которые помогут. Может быть, пять, если Тесса всё ещё в западном квартале и не арестована. Второе: нам нужно оружие. Не обычное. Резонаторы, настроенные на разрушение, не сохранение. Третье: нам нужно знать текущее положение Лиры в цитадели. Где они держат её. На каком этапе интеграции. Это определит наш маршрут.

Он начал делать пометки на картах, говоря быстро, уверенно, человек, годами готовившийся к этому моменту.

Элрик и Кай слушали, кивали, задавали вопросы. Медленно план начинал формироваться. Неполный. Рискованный. Вероятно, самоубийственный.

Но план.

Они работали час, может быть, больше. Варен объяснял охранные системы, патрули, смены. Элрик добавлял знание резонансных паттернов, способов обойти детекторы. Кай делал заметки в записной книжке Сары, дополняя её информацию тем, что они узнавали.

И затем – звук.

Далёкий. Едва слышный. Но отчётливый.

Шаги. Много шагов.

Все трое замерли.

– Они не могли найти, – прошептал Кай, лицо побледнело. – Никто не знал, что мы шли сюда.

Варен двигался быстро, гася кристаллы освещения один за другим специальным жестом – короткое пение, заставляющее свет угаснуть. Мастерская погрузилась в темноту, освещённую только слабым свечением от туннеля снаружи.

– Симулякр, – сказал Элрик тихо. – У башни. Он видел нас убегающими. Направление. Они следовали.

– Или, – голос Варена был мрачным, – у нас есть предатель ближе, чем мы думали.

Шаги становились громче. Ближе. Элрик слышал их теперь отчётливо – тяжёлую поступь ботинок по камню, эхо, разносящееся по туннелям.

И что-то ещё.

Тонкое гудение. Высокое, почти ультразвуковое, но ощутимое в зубах, в костях.

Звук глушителей, активирующихся.

Они были окружены.

Элрик вспомнил вчерашний разговор с Вареном.

Старик почти шёпотом произнёс имя:

– Векс. Главный архитектор проекта. Тот, кто верит, что Концентратор – не ошибка прошлого, а решение будущего. Он координирует всё: аресты, активацию, зачистки. Кто-то с видением управляет цитаделью.

Элрик тогда не придал значения.

Теперь, окружённый в мастерской, он понимал: Варен был прав.

У плана есть имя.

Варен потянулся к верстаку, схватил что-то – резонатор, настроенный на частоту, которую Элрик не узнал. Его лицо было решительным.

– Если это конец, – прошептал он, – мы не сдадимся легко.

Элрик кивнул. Рядом Кай сжимал эхо-камень Лиры так крепко, что костяшки побелели.

Шаги остановились. Где-то близко. Может быть, в следующем туннеле. Может быть, уже у входа в мастерскую.

Тишина. Тяжёлая. Абсолютная.

Затем – голос. Женский. Холодный.

– Мы знаем, что вы здесь. Выходите. Сейчас. Это ваш единственный шанс сдаться мирно.

Пауза. Затем голос снова, более жёсткий:

– Командор Морос приказал взять вас живыми. Но если вы сопротивляетесь, мы можем пересмотреть интерпретацию приказа.

Варен посмотрел на Элрика. Элрик посмотрел на Кая.

Гудение глушителей усилилось.

И в темноте мастерской Элрик понял: сорок лет изоляции закончились не побегом из башни.

Они закончились здесь.

Сейчас.

Окружённым в темноте, с невозможным выбором впереди и прошлым, которое больше не могло защитить.

## Глава 2: Язык как оружие

Часть 1: Побег

Сара – Камера Концентратора – день второй

Стены из серого камня. Без окон. Одна лампа – тусклая, мерцающая.

Сара сидит на железной койке, спина к стене. Руки связаны за спиной тонкой проволокой – не металл, что-то другое. Что-то, что резонирует с её сознанием, делает мысли вязкими, медленными.

Два дня. Два дня с тех пор, как всё рухнуло.

Она закрывает глаза. Пытается вспомнить лица команды. Варен – его голос, когда он говорил: «Мы выведем тебя.» Элрик – его руки, чинящие старый резонатор, терпеливые, точные.

Элрик.

Слеза скользит по щеке. Она не стирает её – руки связаны.

Дверь камеры открывается. Скрежет металла о камень.

Охранник входит – высокий, лицо скрыто под шлемом. Голос механический, отфильтрованный:

– Концентратор хочет видеть тебя.

Сара не двигается.

– Концентратор хочет видеть меня каждый день, – говорит она тихо. – И каждый день я говорю одно и то же: нет.

Охранник шагает ближе. Рука на дубинке.

– Сопротивление бесполезно.

Сара усмехается. Без юмора.

– Технически, всё бесполезно, если смотреть достаточно долго, – говорит она. – Но мы всё равно пытаемся. Странно, да?

Охранник хватает её за руку. Грубо. Тащит к двери.

Коридор за дверью – длинный, освещённый резонансными кристаллами. Синий свет отбрасывает тени на стены. Запах озона. Звук гудения – постоянный, низкий, вибрирующий в костях.

Концентратор везде, – думает она. В стенах. В воздухе. В каждом кристалле.

Они идут. Мимо других камер. Мимо других заключённых – лица пустые, глаза стеклянные. Подключённые.

Сколько времени, – думает Сара, – до того, как я стану как они?

Но она не говорит это вслух.

Она экономит силы.

Потому что если – когда – придёт момент…

Она должна быть готова.

Гудение глушителей усилилось.

Элрик замер в темноте подземной мастерской, чувствуя вибрацию в костях – высокую, почти ультразвуковую частоту, от которой зубы начинали ныть. Вокруг него ремесленники застыли, инструменты повисли в воздухе, незаконченные движения превратились в статуи страха.

Голос женщины-стража эхом раздавался из туннеля:

– Мы знаем, что вы здесь. Выходите. Сейчас. Это ваш единственный шанс сдаться мирно.

Пауза. Затем голос снова, более жёсткий:

– Командор Морос приказал взять вас живыми. Но если вы сопротивляетесь, мы можем пересмотреть интерпретацию приказа.

Кай стоял рядом с Элриком, сжимая эхо-камень Лиры так крепко, что костяшки побелели. Его дыхание было быстрым, прерывистым – паника поднималась, готовая взорваться.

Варен двигался первым.

Старик пересёк мастерскую с неожиданной скоростью, единственный глаз сфокусирован, трость постукивала по камню ритмично. Он достиг стены напротив входа, где висела серия резонаторов – не для хранения памяти, а для защиты.

– Тесса, – его голос был тихим, но властным. – Гаси кристаллы. Сейчас.

Тесса не спорила. Она начала петь – короткая, резкая нота, заставившая кристаллы освещения погаснуть один за другим. Мастерская погрузилась в абсолютную темноту, освещённую только слабым свечением от биолюминесцентного мха в углах.

Шаги стражников становились громче. Ближе. Элрик слышал лязг снаряжения, шуршание формы, тяжёлое дыхание людей в масках.

Варен взял один из резонаторов со стены – кристалл размером с кулак, светящийся тусклым красным. Он держал его перед собой, пальцы находили углубления, вырезанные для активации.

– Когда я скажу, – прошептал он, оборачиваясь к группе, – вы бежите. Не оглядывайтесь. Не останавливайтесь. Второй туннель справа, затем вниз. Он ведёт к старым канализациям. Оттуда вы знаете путь.

– А ты? – спросил Элрик.

Варен усмехнулся – звук без юмора, но с чем-то похожим на удовлетворение.

– Я делаю то, что должен был сделать годами. Создаю отвлечение. – Он поднял резонатор выше. – Этот малыш содержит память о взрыве шахты. Пятнадцать лет назад. Сотня человек погибли, когда газ воспламенился. Память достаточно интенсивна, чтобы создать… впечатление.

– Это не убьёт их, – сказала Тесса, констатация факта.

– Нет. Но напугает до чёртиков. Купит вам минут пять. Может быть, десять, если они трусы. – Варен посмотрел на Элрика своим единственным глазом. – Этого достаточно?

Элрик кивнул, горло было слишком сжато для слов.

Стражники были у входа теперь. Элрик видел тени, движущиеся в туннеле – фигуры с оружием, с глушителями, готовые ворваться.

– Сейчас, – прошептал Варен.

Он активировал резонатор.

Эффект был мгновенным и ужасающим.

Воздух мастерской взорвался эхом – не звуком, чем-то более первобытным. Воспоминанием о звуке, паттерном ужаса, закодированным в пыли и высвободившимся разом. Элрик услышал крики людей, умирающих в шахте – не настоящие крики, а эхо, резонирующее через частоты, которые обходили уши и шли прямо в ствол мозга.

Стражники у входа отшатнулись. Один из них закричал – высоко, испуганно. Глушители упали, когда руки инстинктивно поднялись, защищая головы от атаки, которая не была физической, но ощущалась таковой.

– БЕГИТЕ! – рявкнул Варен.

Тесса двинулась первой, хватая ближайших ремесленников, толкая их к боковому туннелю. Мера и Тя последовали, их руки полны инструментов и записных книжек. Другие побежали за ними – паническая волна движения в темноте.

Элрик схватил Кая за руку.

– Пошли!

Они побежали вместе, ноги скользили на влажном камне, руки тянулись вперёд, ища стены туннеля. Позади звук резонатора продолжался – волна за волной эха, создающая какофонию ужаса, которая заполняла каждое пространство.

Туннель был узким, едва достаточным для одного человека. Элрик протиснулся, плечи царапали стены, дыхание горело в лёгких. Кай был позади, его быстрое дыхание эхом разносилось в замкнутом пространстве.

Они достигли развилки. Второй туннель справа – тот, о котором говорил Варен. Элрик повернул, чувствуя изменение текстуры стены – более гладкую, отшлифованную водой за десятилетия.

Позади, далеко, он слышал голоса стражников – запутанные, дезориентированные, кричащие приказы, которые не имели смысла.

И под всем этим – отсутствие одного звука.

Варен не бежал.

Элрик остановился, прислонившись к стене, руки на коленях, пытаясь отдышаться.

– Он не идёт, – прошептал Кай.

– Нет.

– Мы должны вернуться—

– Нет, – Элрик схватил руку юноши, не давая ему повернуть. – Варен выбрал это. Он знал. Он купил нам время, и мы не можем выбросить этот дар.

– Но—

– Он не умер, Кай. Ещё нет. Варен слишком умён, чтобы дать себя поймать, если не хочет. Он сделал отвлечение, и теперь он прячется или бежит другим путём. – Элрик не знал, верил ли сам в это, но нуждался в том, чтобы Кай верил. – Мы продолжаем. Это то, что он хотел бы.

Кай колебался, затем кивнул – резкий, неохотный жест.

Они продолжили спуск.

Туннель становился круче, шаги эхом разносились на неровных ступенях, вырезанных в камне неизвестно когда. Воздух становился более влажным, холодным, с запахом, который Элрик узнал – стоячая вода, плесень, что-то органическое, разлагающееся медленно в темноте.

Старые канализации.

Они вышли в более широкое пространство – туннель высотой в два человеческих роста, с потолком, поддерживаемым каменными арками. Вдоль одной стены тёк ручей чёрной воды – не быстро, медленное, вязкое движение, несущее мусор с поверхности. Запах был хуже здесь, густой, почти осязаемый.

Тесса стояла у противоположной стены с группой ремесленников – десять, может быть двенадцать человек. Все выглядели потрясёнными, бледными в тусклом свете кристаллов, которые Мера начала активировать.

– Все здесь? – спросила Тесса, считая.

– Не все, – ответила Мера. – Двое отстали. Старик Ферен и молодая девушка, новенькая, не знаю её имени.

– Они знают маршруты?

– Ферен знает. Девушка… не уверена.

Тесса выругалась тихо.

– Мы не можем вернуться за ними. Если стражники преодолели резонатор Варена, они уже прочёсывают туннели. – Она посмотрела на группу. – Мы разделяемся. Половина идёт на восток, к безопасному дому в промышленном квартале. Половина на запад, к резервной мастерской. Мы встречаемся снова через двадцать четыре часа, на рассвете, в месте, известном только нам.

– А если кого-то поймают? – спросил один из ремесленников – мужчина средних лет с дрожащими руками.

– Тогда они не знают места встречи. Каждый носит яд. – Тесса коснулась маленькой фляжки на поясе. – Если поймают, вы знаете, что делать. Лучше быстрая смерть, чем то, что цитадель делает с пленниками.

Молчание. Тяжёлое. Абсолютное.

Затем группа начала делиться – тихие разговоры, быстрые объятия, обмен инструментами и припасами.

Тесса подошла к Элрику и Каю.

– Вы со мной. Западная группа. Мера и Тя тоже. Мы нужны вместе для того, что планируем.

– Варен? – спросил Элрик.

– Не видела его с момента, когда он активировал резонатор. – Лицо Тессы было нечитаемым. – Либо он бежал другим путём, либо…

Она не закончила. Не нужно было.

Элрик кивнул.

– Он знал риски. Принял их.

– Он был дураком, – сказала Тесса, но голос дрожал. – Семьдесят два года. Мог прожить ещё десять, может быть двадцать, если бы был осторожен. Вместо этого он…

– Он выбрал значение над временем, – закончил Элрик тихо. – Это не делает его дураком. Это делает его храбрецом.

Тесса посмотрела на него долго, затем кивнула.

– Западная группа, – сказала она громче. – Двигаемся. Сейчас.

Они вошли в боковой туннель – более узкий, более низкий, требующий идти согнувшись. Элрик следовал за Тессой, Кай позади него, Мера и Тя замыкали.

И где-то позади, в темноте, Варен либо бежал, либо был пойман, либо лежал мёртвым в мастерской, которую защищал последним актом сопротивления.

Элрик не знал, что было хуже – не знать, или знать и не мочь ничего сделать.

Они шли в тишине минут десять. Туннель поворачивал, спускался, поднимался снова. Местами вода капала с потолка – холодная, медленная, постоянная. Местами стены были покрыты граффити – старыми, выцветшими, рисунками и словами, оставленными теми, кто прошёл здесь раньше.

Кай внезапно остановился.

– Тихо, – прошептал он.

Группа замерла.

– Что? – Тесса повернулась к нему.

Кай не ответил. Его глаза были закрыты, голова наклонена, как будто он слушал что-то, что другие не могли слышать.

Затем Элрик почувствовал это тоже.

Вибрация. Едва заметная, проходящая через камень под ногами. Ритмичная. Регулярная.

Шаги. Много шагов.

– Они идут, – прошептал Кай, глаза открылись широко. – Стражники. Я чувствую их через землю. Может быть… двадцать? Тридцать? Движутся быстро.

Элрик посмотрел на юношу с новым пониманием.

– Как ты знаешь?

– Я не знаю. Просто… чувствую. – Кай коснулся стены туннеля. – Камень рассказывает мне. Вибрации. Паттерны. Я всегда мог делать это, с детства. Думал, все могут.

Тесса обменялась взглядами с Мерой.

– Резонанс через твёрдую среду. Редкий талант. Очень редкий. – Она посмотрела на Кая с чем-то похожим на уважение. – Можешь определить направление?

Кай закрыл глаза снова, ладонь прижата к камню.

– Позади нас. Может быть… триста метров? Четыреста? Они движутся через главные туннели, избегают боковые ответвления. Ищут большую группу.

– Тогда мы уходим глубже, – решила Тесса. – В узкие проходы, где они не ожидают искать. Кай, ты ведёшь. Предупреждай, если они меняют направление.

– Я… я не уверен, что могу—

– Ты можешь. – Тесса положила руку на плечо юноши. – Твой талант может спасти нас всех. Используй его.

Кай кивнул, неуверенно сначала, затем более твёрдо.

Он повёл группу через серию узких проходов, рука постоянно касалась стены, чувствуя вибрации. Иногда он останавливался, слушал, затем менял направление. Его уверенность росла с каждым поворотом.

Элрик наблюдал за ним, видя трансформацию. Мальчик, который был только «братом Лиры», становился чем-то большим. Кто-то с собственным даром, собственной ценностью.

Они достигли места, где три туннеля пересекались – древний перекрёсток, вырезанный в камне задолго до Великого Сбоя. Стены были покрыты символами – не языком пыли, чем-то более старым, более примитивным.

Кай остановился внезапно, рука дёрнулась от стены, как будто камень обжёг его.

– Что? – Тесса была рядом немедленно.

– Они… они разделились. – Голос Кая дрожал. – Три группы. Одна продолжает прямо. Две поворачивают. Одна идёт… она идёт сюда. К нам.

– Как быстро?

– Быстро. Может быть минута. Может быть меньше.

– Чёрт, – выругалась Тесса. Она огляделась на перекрёстке, оценивая варианты. – Мы не можем перебежать их. Они слишком близко. Мы должны спрятаться.

– Где? – Мера оглянулась. Туннели были пустыми, без укрытий, без боковых ниш.

Тя указала вверх.

– Там.

Элрик посмотрел. Потолок перекрёстка был выше, чем в других частях туннелей – может быть пять метров. И в углах были выступы, старые балки, поддерживающие свод, с достаточным пространством для человека, чтобы прижаться.

– Ты серьёзно? – Кай посмотрел вверх, лицо побледнело. – Мы должны туда залезть?

– Если хочешь жить, – ответила Тесса. – Мера, Тя, вы первые. Вы легче.

Две женщины начали карабкаться, используя неровности в камне как зацепы. Движения были уверенными, практикованными. Они достигли балок, притянулись вверх, нашли позиции, где могли прижаться к камню.

– Кай, ты следующий.

– Я… я не умею лазить—

– Научишься. Сейчас. – Тесса толкнула его к стене. – Двигайся.

Кай начал карабкаться, неуклюже, паникуя, но находя зацепы. Элрик наблюдал, готовый поймать, если юноша сорвётся. Но Кай достиг балки, подтянулся, хотя руки дрожали от усилия.

– Элрик, – Тесса указала.

Элрик посмотрел на стену, на выступы, на расстояние вверх. Его руки ещё болели от спуска по башне вчера. Артрит превратил суставы в жёсткие петли.

– Я не уверен, что могу—

– Ты можешь. Или ты умрёшь здесь. – Тесса не давала выбора.

Элрик начал карабкаться.

Первый зацеп. Пальцы схватили камень, нашли неровность. Вес перенесён. Тело начало подниматься.

Второй зацеп. Колени протестовали, мышцы горели.

Третий. Половина пути.

Руки начали соскальзывать. Пот делал ладони скользкими. Артрит стрелял болью в запястья.

– Продолжай, – прошептала Тесса снизу. – Почти там.

Четвёртый зацеп. Пальцы нащупали выступ балки. Притянулся вверх, используя последние силы. Рука Кая протянулась, хватая его за запястье, помогая.

Элрик подтянулся на балку, прижался к камню рядом с Каем. Дыхание горело, сердце колотилось так громко, что он боялся, стражники услышат.

Тесса поднялась последней – быстро, уверенно, движения кошачьи. Она заняла позицию на противоположной балке.

– Тихо, – прошептала она. – Не двигайтесь. Не дышите громко.

Они прижались к камню, пять человек на балках высоко над полом туннеля, ожидая в темноте.

Звук шагов становился громче. Элрик слышал голоса – мужские, женские, говорящие на административном диалекте цитадели.

–…должны быть здесь где-то. Докладчик сказал, они шли на запад…

–…проверить все ответвления. Командор Морос хочет их живыми…

–…особенно Элрика. Мастер осколков. Векс хочет допросить его лично…

Имя Векса эхом разнеслось в пространстве, острое, угрожающее.

Стражники вошли в перекрёсток. Шестеро, в чёрной форме, с глушителями на поясах, с фонарями, проникающими в каждый угол.

Элрик прижался к балке плотнее, моля, чтобы они не смотрели вверх.

Лидер группы – женщина с короткими волосами и шрамом через губу – остановилась в центре перекрёстка, оглядываясь.

– Три туннеля. Мы разделяемся. Ты и ты, – она указала на двоих, – на восток. Вы двое на запад. Мы с Деном прямо. Встречаемся здесь через десять минут.

Группа начала разделяться.

И тогда один из стражников, молодой мужчина с нервными глазами, посмотрел вверх.

Прямо на Элрика.

Время остановилось.

Их глаза встретились. Страж открыл рот, готовясь закричать—

Тя упала.

Не сорвалась. Прыгнула. Преднамеренно. Её тело было стрелой, направленной вниз, руки протянуты, держа что-то маленькое и блестящее.

Она приземлилась на стража, оба рухнули на землю. Тя откатилась, встала, держа в руке резонатор – не для памяти, для боли.

Она активировала его.

Страж закричал – высоко, нечеловечески. Его руки схватились за голову, тело свернулось в клубок, конвульсии прошли через мышцы.

Остальные стражники повернулись, руки потянулись к глушителям—

Мера прыгнула с другой балки, приземлилась между ними, руки двигались в паттерне, который Элрик не узнал. Пыль в воздухе начала светиться, формируя барьер – тонкий, но видимый, стену резонирующей энергии между стражниками и беглецами.

– БЕГИТЕ! – закричала Мера.

Элрик соскользнул с балки, падение было контролируемым, но болезненным. Он приземлился на колени, боль взорвалась в суставах. Кай был рядом, помогая подняться.

Тесса уже бежала, тянула Тю за собой. Мера держала барьер, лицо напряжено от усилия.

– ДВИГАЙТЕСЬ! – крикнула она снова.

Элрик побежал, рука Кая на его плече, помогая балансировать. Позади лидер стражников кричала приказы, но слова терялись в эхе туннеля.

Они свернули в боковой проход – такой узкий, что приходилось идти боком. Мера последовала, отпуская барьер, пыль рассыпалась позади неё.

Туннель закончился внезапно – мёртвый конец, стена сплошного камня.

– Нет, – прошептал Кай. – Нет нет нет—

– Здесь, – Тя указала на пол.

Элрик посмотрел вниз. Решётка. Старая, ржавая, но достаточно большая для человека.

Тя схватила край, потянула. Металл заскрипел, сопротивляясь, затем поддался. Она откинула решётку, открывая отверстие в темноту внизу.

– Вниз. Все.

Она прыгнула первой, исчезла в темноте. Секунда молчания, затем её голос эхом донёсся:

– Безопасно! Около трёх метров!

Мера последовала. Затем Тесса.

– Кай, ты следующий, – сказал Элрик.

– А ты?

– Я закрою решётку за нами. Иди.

Кай колебался, затем прыгнул.

Элрик посмотрел назад на туннель. Слышал шаги, приближающиеся. Голоса. Они были секундами позади.

Он опустился в отверстие, ноги нащупали пустоту. Руки схватили край решётки, начали тянуть её на место, пока он спускался.

Решётка встала на место с металлическим звоном, секунды прежде чем первый страж достиг конца туннеля.

Элрик отпустил, упал последние метры, приземлился в холодную воду по лодыжкам.

Тьма обняла его, полная и абсолютная.

Над головой он слышал голоса стражников, их шаги на решётке, их фонари, проникающие через щели.

– Тупик. Они не могли пройти здесь.

– Проверь боковые проходы. Они где-то рядом.

Шаги отдалились. Затихли.

Группа стояла в воде, держа дыхание, ожидая.

Минута прошла. Две. Пять.

Наконец Тесса зажгла маленький кристалл, дала тусклый свет.

Они были в старой водопроводной камере – цилиндрическое пространство с трубами, идущими вдоль стен, с лестницей, ведущей вниз в дальний угол.

– Мы в безопасности? – прошептал Кай.

– Пока, – ответила Тесса. – Но ненадолго. Они будут патрулировать эти туннели дни. Может быть, недели. Мы должны добраться до резервной мастерской быстро.

Она посмотрела на Тю.

– Ты ранена?

Тя качала головой, хотя Элрик видел кровь на её рукаве.

– Царапина. Ничего серьёзного.

– Ты рисковала жизнью, – сказал Элрик. – Прыгнула на стража, зная, что остальные могут убить тебя.

Тя пожала плечами.

– Вы стоите больше, чем я. Вы знаете план. Знаете уязвимость Концентратора. Я просто… ремесленница. Заменяемая.

– Никто не заменяем, – сказал Элрик тихо. – Никогда не говори так снова.

Тя посмотрела на него, что-то в глазах смягчилось.

– Хорошо, мастер Элрик. Больше не буду.

Тесса начала спускаться по лестнице.

– Идём. У нас долгий путь впереди. И мало времени.

Они последовали за ней, один за другим, спускаясь глубже в подземелье города, к месту, где могли найти временное убежище.

И Элрик думал о Варене, о его последнем стоянии, о том, как храбрость часто выглядит как глупость, пока не становится слишком поздно понять разницу.

Резервная мастерская была меньше – пещера, вырезанная в скале под заброшенным складом на краю промышленного квартала. Тесный, спёртый воздух пах землёй и металлом.

Элрик опустился на старый ящик, позволяя телу расслабиться впервые за часы. Позвоночник взорвался болью – каждый позвонок протестовал против бега, лазания, борьбы.

Остальные рассредоточились по пещере. Тесса проверяла запасы в углу – мешки с сушёными продуктами, бутылки воды, несколько резонансных кристаллов. Дэс и Лена стояли у входа, прислушиваясь к звукам снаружи.

Кай сидел отдельно от всех, прислонившись к стене. Лицо бледное, руки сжаты в кулаки. Эхо-камень Лиры всё ещё в его кармане, но он не касался его. Просто сидел, глядя в пустоту.

Тесса наконец повернулась к группе.

– Нужно обсудить, – сказала она. Голос ровный, деловой, но под этим слышалась сталь. – Как цитадель нашла безопасный дом?

Тишина. Дэс и Лена обменялись взглядами. Элрик посмотрел на Тессу, затем на остальных.

– Мы были осторожны, – сказал Дэс. – Проверяли каждого нового ремесленника. Никто не знал точного расположения кроме нас.

– Значит, кто-то из нас, – Тесса не смягчала слова. – Кто-то говорил.

Кай вздрогнул. Движение едва заметное, но Элрик его поймал.

– Или, – сказала Лена тихо, – они взломали нашу систему связи. Резонансные частоты можно перехватить, если знать как.

– Мы не пользовались резонаторами для передачи расположения, – возразил Дэс. – Варен запретил. Только физические встречи.

Тесса скрестила руки.

– Тогда как? – она посмотрела на каждого по очереди. – Варен ранен. Сара арестована. Двадцать человек погибли или схвачены. Как, чёрт возьми, они нас нашли?

Кай поднялся. Медленно, будто тело весило тонну.

– Я, – сказал он.

Голос тихий, ломкий. Но в пещере он прозвучал как выстрел.

Все повернулись. Тесса застыла. Дэс и Лена уставились на него, будто он внезапно стал чужим.

– Что? – спросила Тесса.

– Я нарисовал карту, – Кай встретил её взгляд. Руки всё ещё дрожали, но голос стал тверже. – Пять дней назад. Цитадель взяла Лиру. Сказали, что растворят её, если я не помогу. Я… – голос сломался, – я дал им топографию туннелей. Расположение безопасного дома.

Тишина упала, тяжёлая и абсолютная.

Дэс выругался, отвернулся. Лена прикрыла рот рукой. Тесса не двигалась – просто смотрела на Кая взглядом, который мог бы резать сталь.

– Варен, – сказала она наконец. – Варен ранен из-за тебя.

Тесса отвернулась. Руки сжались в кулаки.

– Ремесленники в восточном квартале… Они были семьями. Матери. Дети. Старики. Люди, которые просто хотели жить свободно. – Голос дрожал. – Они погибли потому что…

Она не закончила. Не нужно было.

Кай закрыл глаза. Каждое слово было ножом.

– Я знаю.

– Знаешь? – Тесса развернулась резко. – Ты ЗНАЕШЬ? И всё равно сделал это?

– Лира…

– Лира ОДНА! – Голос Тессы сорвался на крик. – Там были ДЕСЯТКИ! Десятки людей, и ты выбрал одну!

Кай кивнул. Глаза красные, но слёз не было – будто все слёзы уже высохли.

– Знаю. Все двадцать – из-за меня. Сара арестована – из-за меня. Я… я не знал, что ещё делать.

– Ты мог прийти к нам, – сказал Дэс, голос холодный. – Мог рассказать. Мы бы что-то придумали.

– У меня было три дня, – Кай повысил голос, впервые за весь разговор. – Три дня до её растворения. Они показали фотографию – Лира в капсуле. Я не мог… – он запнулся, – не мог рисковать.

Элрик наблюдал сцену молча. Видел выбор Кая, понимал его – и именно поэтому знал, что ничего не скажет. Это был разговор между Каем и остальными. Между предателем и теми, кого он предал.

Тесса подошла ближе. Встала перед Каем, лицом к лицу.

– Ты выбрал одну жизнь над двадцатью.

– Выбрал сестру, – возразил Кай. – Мою сестру. Не незнакомцев. Не абстрактное сопротивление. Лиру. Единственную семью, что у меня осталась.

– Мы были твоей семьёй, – сказала Лена тихо. – Варен учил тебя. Доверял тебе.

Кай закрыл глаза.

– Знаю. И я убил его. Знаю.

Тесса долго смотрела на него. Затем отступила на шаг.

– Мне хочется убить тебя, – сказала она ровно. – Прямо сейчас. Хочется сделать то, что ты сделал с Вареном – оставить умирать.

Кай не ответил. Просто ждал.

– Но, – продолжила Тесса, – Варен умер не зря. Он дал нам шанс. Шанс добраться до Концентратора, спасти Лиру, остановить Векса. – Она указала на Кая. – И ты собираешься использовать этот шанс. Понял?

Кай поднял голову.

– Что?

– Ты идёшь с нами. В цитадель. На миссию. – Голос Тессы стал жёстче. – Ты рискуешь жизнью. Используешь свой талант – те вибрации, которым Варен тебя учил. Делаешь всё, что мы скажем. Без вопросов. Без колебаний.

– А если я откажусь?

– Тогда Дэс прав. Я убью тебя здесь и сейчас. – Ни угрозы, ни гнева в голосе. Просто факт. – Ты предал нас. Единственный способ искупить – жертвовать так же, как Варен.

Кай смотрел на неё долго. Затем кивнул – один раз, медленно.

– Понял. Пойду. Сделаю всё.

– Хорошо, – Тесса отвернулась. – Тогда отдыхайте. Завтра начинаем планировать.

Группа разошлась. Дэс и Лена шёпотом разговаривали в углу. Тесса проверяла снаряжение, движения резкие, злые.

Кай вернулся к стене. Сел, обхватив колени. Элрик видел, как плечи юноши дрожат – не от холода. От груза, который теперь нёс.

Предательство. Вина. Искупление.

Три слова, которые определят оставшиеся дни его жизни.


Сара – допросная – день второй

Комната без особенностей. Стол. Два стула. Одна лампа над столом – яркая, режущая глаза.

Сара сидит. Руки на столе. Всё ещё связаны.

Напротив – пусто. Но она знает, что её наблюдают. Концентратор не нуждается в теле, чтобы быть здесь.

Голос приходит из стен. Механический. Но с чем-то… почти человеческим.

– Сара Эллис. Инженер. Специалист по резонансным системам. Член ячейки сопротивления Варена Торна.

Пауза.

– Почему ты сопротивляешься?

Сара смотрит на пустой стул.

– Вы правда не знаете? – говорит она. – Или это риторический вопрос?

– Концентратор обеспечивает стабильность. Эффективность. Порядок. Твоё сопротивление нелогично.

– Может быть, – Сара кивает. – Но логика – это не всё.

Голос молчит. Будто обрабатывает.

– Ты отказываешься подключиться добровольно. Почему?

Сара усмехается.

– Потому что если я подключусь, я перестану быть собой. Стану частью вас. И тогда вопрос «почему я сопротивляюсь» станет бессмысленным.

– Индивидуальность – иллюзия. Все части одной системы.

– Может быть, – Сара повторяет. – Но иллюзия, которую я выбираю.

Пауза. Долгая.

Потом голос говорит что-то неожиданное:

– Элрик Марш учил тебя этому?

Сара замирает.

– Элрик учил меня многому, – говорит она тихо. – Но это… это я сама выбрала.

– Элрик Марш – интересный случай. Он понимал систему. Понимал резонанс. Но отказывался интегрироваться.

– Потому что он понимал цену, – Сара встречает невидимый взгляд. – Он знал, что некоторые вещи стоят больше, чем эффективность.

– Такие как?

– Любовь, – говорит она. – Надежда. Выбор.

Голос молчит.

Потом:

– Эти вещи не могут быть измерены. Не могут быть оптимизированы.

– Именно, – Сара усмехается. – Поэтому они важны.

Охранник открывает дверь. Допрос окончен.


Сара – камера – день второй (ночь)

Темнота камеры давит.

Сара лежит на койке. Не спит. Думает.

Голос Концентратора эхом в голове:

«Твоё сопротивление нелогично. Мы даём стабильность. Порядок. Мир.»

А что даёте вы? – думает она.

Боль. Страх. Смерть.

Варен ранен. Двадцать человек мертвы. Элрик в бегах.

Всё из-за сопротивления.

Всё из-за меня.

Что если…

Что если Концентратор прав?

Мысль ползёт в голову, как яд.

Что если подключение – это не плохо? Что если это… эволюция?

Люди перестают страдать. Перестают бояться. Становятся частью чего-то большего.

Как мама.

Мама была спокойна. Мама не болела. Не плакала.

Но она перестала быть мамой.

Сара сжимает кулаки.

Нет.

Нет.

Спокойствие без выбора – это не мир. Это смерть.

Мама умерла до того, как её сердце остановилось.

Она умерла в момент, когда сказала: «Подключись, Сара.»

Потому что это говорила не она. Это говорила система.

Сара садится. Дышит глубоко.

Я не сдамся.

Даже если сомневаюсь.

Даже если страшно.

Потому что сомнение – это часть свободы.

Страх – это часть человечности.

И я выбираю оставаться человеком.

Даже здесь. Даже в темноте.

Даже когда не уверена.

Особенно когда не уверена.

Потому что уверенность – это иллюзия.

А выбор – единственная реальность, которая у неё есть.

Сару ведут обратно в камеру.

Но в её глазах – что-то новое.

Не надежда. Не совсем.

Но… решимость.

Я не сдамся, – думает она. Ни сегодня. Ни завтра.

Элрик не сдался. Я тоже не сдамся.


Часть 2: Вина

Элрик не спал.

Резервная мастерская была меньше основной – пещера, вырезанная в скале под заброшенным заводом, с потолком так низко, что самые высокие ремесленники должны были наклоняться. Воздух был спёртым, насыщенным запахом земли и металла.

Он лежал на жёсткой циновке в углу, глядя на потолок – слишком близкий, слишком тяжёлый, весь город наверху давил вниз.

Записная книжка Сары лежала рядом. Он изучал её часами при тусклом свете масляной лампы, прослеживая диаграммы, пытаясь понять архитектуру Концентратора.

И он увидел.

В центре сложнейшей диаграммы – той, что показывала основной резонансный узел Концентратора – была структура, узнаваемая мгновенно.

Геометрия была его. Фрактальная симметрия, специфическое соотношение углов, способ пересечения линий резонанса – всё несло его подпись так же ясно, как подпись внизу чертежа.

Векс не просто изучил работу. Векс интегрировал её. Сделал фундаментом машины.

Я дал ему инструменты. Я дал ему язык для порабощения других.

Воспоминание пришло, нежеланное, но неизбежное.

Три года назад.

Башня, залитая светом позднего утра. Человек в чёрной форме цитадели в дверном проёме – молодой, может быть тридцать, с лицом гладким и уверенным.

– Мастер Элрик, – голос был вежливым, почти почтительным. – Лорд Векс интересуется вашей работой. Он слышал о вашем мастерстве в создании резонансных паттернов.

Элрик не прекратил шлифовать осколок.

– Что именно хочет лорд Векс?

– Образцы. Примеры вашей лучшей работы. Цитадель работает над проектом унификации – способом стандартизировать коммуникацию через пыль, сделать её эффективнее. Ваша работа внесла бы вклад в это видение.

Элрик остановился. В груди что-то сжалось – предчувствие, предупреждение.

– Я могу дать вам что-то. Но я должен знать, как это будет использоваться.

– Конечно. Полная прозрачность. Лорд Векс ценит сотрудничество.

Ложь. Элрик знал это даже тогда. Но часть его – любопытная, желающая знать пределы своего мастерства – согласилась.

Он работал две недели. Создал резонансный узел такой элегантной математической точности, что это было почти искусством. Каждая линия рассчитана, каждый угол оптимизирован.

И в центре, почти невидимая, была уязвимость. Крошечная асимметрия, призванная создавать обратную связь при определённой частоте. Саботаж, встроенный так глубоко, что даже опытный анализ мог пропустить.

Или так он себе сказал.

Он передал узел консультанту со смесью гордости и стыда.

– Замечательно, – консультант держал узел на свету. – Лорд Векс будет очень доволен.

Молодой человек ушёл, унося узел, унося часть знания Элрика.

А Элрик вернулся к работе, к шлифовке осколков. Он не записал ту сделку. Не задокументировал. Это была тайна, похороненная даже от самого себя, покрытая слоями рационализации.

До сегодняшней ночи.

Элрик сел на циновке. Руки дрожали. Адреналин. Страх. Осознание масштаба ошибки.

Уязвимость всё ещё там. Он видел в диаграмме Сары. Асимметрия, скрытая в сложности. Но теперь окружена защитными системами, резервными узлами, множественными слоями инженерии.

Можно ли активировать её?

Элрик не знал. Уравнение со слишком многими неизвестными.

А цена неудачи измерялась в жизнях. Может быть, тысячи.

Кай спал в углу, лицо расслаблено. Элрик смотрел на мальчика, видя не ученика, а брата девочки, которую они, возможно, не смогут спасти.

Он взял записную книжку, открыл на странице с диаграммой. Проследил пальцем линии, нарисованные им три года назад.

Палец остановился на уязвимости.

Я сделал тебя. Теперь ты – всё, что у нас есть. Единственный шанс. И я даже не уверен, что ты работаешь.

За стеной он слышал звуки пробуждающейся мастерской. Голоса. Инструменты.

Жизнь продолжалась, даже когда всё наверху рушилось.

Кай застонал, глаза открылись.

– Который час?

– Не знаю. Здесь время другое.

Кай сел, потёр лицо.

– Я видел сон. О Лире. Она была в белой комнате без окон. Звала меня, но я не мог достичь её.

Элрик не знал, что сказать.

– Мы найдём способ. До неё. Мы найдём способ.

Ложь, в которой они оба нуждались.

Они вышли в основное пространство мастерской. Ремесленники собирались у столов, руки двигались в знакомых паттернах. Работа продолжалась.

Тесса стояла у центрального стола с Мерой. Она подняла глаза, когда он приблизился.

– Ты плохо спал.

– Не спал вообще. Изучал записную книжку. Есть вещи, которые я должен сказать.

Тесса обменялась взглядами с Мерой.

– Поешь сначала. Мы не можем позволить себе, чтобы ты упал в обморок.

Они сели за стол. Элрик механически ел кашу, едва чувствуя вкус. Кай ел рядом быстрее.

И затем это произошло.

Динамик.

Элрик не знал, что он там – встроенный в стену мастерской, часть старой инфраструктуры. Чёрная решётка, почти незаметная среди камня.

Она взорвалась жизнью без предупреждения. Статический шум, затем:

Голос.

Холодный. Точный.

Голос лорда Векса.


Сара – камера – ночь второго дня

Темнота. Лампа погасла – экономия энергии, сказал охранник.

Сара лежит на койке. Глаза открыты. Смотрит в потолок, который не видит.

Руки всё ещё связаны. Но она научилась двигать пальцами – медленно, осторожно, чтобы проволока не резала кожу.

Три дня, – думает она. Элрик сказал: три дня.

Воспоминание.

Вечер перед операцией. Элрик сидел напротив, чертил диаграмму резонансных узлов.

– Если что-то пойдёт не так, – сказал он тихо, не поднимая глаз, – у тебя будет три дня.

Сара нахмурилась.

– Три дня до чего?

– До того, как Концентратор полностью интегрирует тебя. – Элрик поднял взгляд. – Процесс не мгновенный. Ему нужно время, чтобы переписать твоё сознание. Три дня – это окно.

– И что мне делать в эти три дня?

Элрик усмехнулся.

– Сопротивляться. – Пауза. – И ждать.

– Ждать чего?

– Меня, – сказал он просто. – Я приду.

Сара вернулась в настоящее.

Два дня прошло, – думает она. Один остался.

Элрик, где ты?

Звук шагов в коридоре. Сара замирает.

Но шаги проходят мимо. Удаляются.

Она выдыхает.

Ещё не время.

Но скоро.

Сара закрывает глаза. Не спит – но экономит силы.

Потому что когда Элрик придёт…

Ей нужно будет бежать.


Часть 3: Речь

Элрик уронил ложку. Все инструменты остановились. Все разговоры прервались.

Голос продолжал:

«Ремесленникам и хранителям языка пыли: эпоха раздробленной памяти завершена…»

Элрик знал эти слова. Знал до того, как они были произнесены – они жили в его костях, в траектории руки, когда он писал их месяцы назад.

Но слышать их сейчас – трансформированные, произнесённые голосом, превратившим философию в директиву – было как слышать собственное сердцебиение извне тела.

Руки начали дрожать.

«Концентратор, который будет активирован в течение семи солнечных циклов, интегрирует все резонаторные сети под единый грамматический стандарт…»

Семь дней. Неделя.

«Память больше не будет продуктом индивидуальной интерпретации, но коллективно хранимой истиной…»

Элрик закрыл глаза. Услышал слова, которых не было в оригинале – те, что Векс добавил, изменил, искривил:

«Несогласие с памятью будет невозможно. Искажение истины будет невозможно. Единственная память. Единственный язык. Единственная истина…»

Это была не его философия. Это было извращение.

Голос продолжал минуты, объясняя процедуры интеграции, графики, протоколы для ремесленников, желающих «добровольно» присоединиться.

Затем:

«Те, кто сопротивляется, будут идентифицированы. Те, кто бежит, будут найдены. Память не прощает забвения…»

Статика. Тишина.

Динамик погас.

Никто не двигался. Никто не говорил.

Затем Тесса встала.

– Всем, кто может, – её голос был твёрдым, – собраться здесь. Сейчас. Мы должны говорить.

Ремесленники собирались медленно – двадцать, может тридцать человек. Меньше, чем было в основной мастерской. Многие не добрались. Многие, вероятно, никогда не доберутся.

Тесса ждала, пока все не собрались, затем начала:

– Семь дней. Это то, что Векс дал нам. Семь дней до полной активации Концентратора. – Она посмотрела на группу, затем на Кая. – Но для тех, кто уже интегрирован в систему… процесс начнётся раньше. Через три дня Лиру начнут растворять. После этого она станет частью машины навсегда. Даже если мы остановим Концентратор позже, её уже не вернуть.

Кай побледнел, сжимая эхо-камень.

– Три дня, – прошептал он.

– Три дня, – подтвердила Тесса. – Это значит, у нас нет времени на совершенный план. Только на тот, который может сработать. – Она развернула карту. – Сара создала план. Элрик знает уязвимость в Концентраторе. Но план требует людей. Требует координации. Требует, чтобы мы рисковали всем.

Молчание.

– Кто готов? – спросила Тесса. – Кто готов попытаться остановить эту машину, зная, что большинство из нас умрут в попытке?

Секунды тишины. Затем Мера подняла руку.

– Я готова.

Тя следовала:

– И я.

Один за другим руки поднимались. Не все – некоторые ремесленники отступали, уходили в углы, выбирая выживание над сопротивлением. Элрик не винил их.

Когда счёт закончился, пятнадцать человек стояли, руки подняты.

Пятнадцать из тридцати.

Тесса кивнула.

– Достаточно. Возможно. – Она развернула карту на столе. – План Сары требует трёх команд. Команда саботажа, команда спасения, команда отвлечения…

Следующий час они планировали. Элрик объяснял уязвимость, как активировать её, что нужно. Мера рисовала маршруты. Тя проверяла инструменты.

И Кай сидел в углу, сжимая эхо-камень Лиры, молчаливый.

Элрик подошёл к нему, когда планирование достигло паузы.

– Ты в порядке?

– Нет. – Кай посмотрел на эхо-камень. – Я боюсь, Элрик. Боюсь, что мы не успеем. Боюсь, что найдём её, но она уже будет… изменена. Боюсь, что это всё напрасно.

Элрик сел рядом.

– Страх разумен. Но не позволяй ему парализовать. Используй его. Страх держит нас острыми, осторожными. – Он положил руку на плечо юноши. – Твоя сестра сильна. Талантлива. Если кто-то может сопротивляться процессу интеграции, это она.

– А если нет?

– Тогда мы освобождаем её. Даже если она не помнит нас. Даже если она не знает, кто мы. Мы даём ей шанс быть свободной снова. Это всё, что мы можем сделать.

Кай кивнул медленно.

– Я хочу быть в команде спасения.

– Кай—

– Не спорь. Пожалуйста. – Юноша посмотрел на Элрика, глаза полны решимости. – Она моя сестра. Я не могу сидеть здесь, ожидая, пока другие решают её судьбу. Я должен быть там.

Элрик понимал. Сам чувствовал то же сорок лет назад, когда мать растворилась, и он не смог помочь.

– Хорошо. Ты идёшь. Но ты слушаешь команду. Не рискуешь без нужды. Твоя сестра нуждается в тебе живым, не героически мёртвым.

– Обещаю.

Планирование возобновилось. Финальные детали проработаны. Маршруты коммуникации. Сигналы отступления.

И затем Тесса сказала слова, которые все ждали и боялись:

– Команда саботажа нуждается в ком-то, кто остаётся. Кто-то должен удерживать активацию уязвимости, пока обратная связь достигает критической массы. Это занимает минимум пять минут. Выход из камеры Концентратора займёт семь минут с момента активации сирен. Математика не складывается.

Молчание тяжёлое.

– Я сделаю это, – сказал голос.

Все повернулись.

Варен стоял у входа в мастерскую.

Элрик вскочил.

– Варен! Ты жив!

Старик усмехнулся.

– К сожалению для цитадели, да. Они не ожидали, что я спрячусь среди их собственных стражников, пока они искали. – Он прихрамывал, опираясь на трость тяжелее обычного. Кровь пятнала его рубашку. – Не без потерь. Но жив.

Тесса обняла его – редкий жест эмоции.

– Мы думали—

– Я знаю. Но я слишком упрям, чтобы умереть легко. – Варен посмотрел на группу. – Я слышал последнюю часть. Кто-то должен остаться в камере Концентратора. Я предлагаю себя.

– Варен, нет—

– Послушай меня, Элрик. Мне семьдесят два. Я прожил полную жизнь. Видел вещи, которые стоило видеть. Если я могу закончить это, делая что-то значащее, тогда это лучший конец, чем медленное разрушение.

– Это не то, как мы принимаем решения, – начала Тесса.

– Тогда как? – Варен посмотрел на неё. – Когда математика не складывается, когда кто-то должен умереть, чтобы другие жили, как мы выбираем?

Никто не ответил.

– Я иду с командой спасения. Моя задача – извлечь девочку. Если успешен, выхожу. Если нет, по крайней мере, я попытался. В любом случае, это хороший способ закончить.

Элрик смотрел на старика.

– Почему? После всех лет, когда ты презирал меня, не доверял. Почему ты готов умереть за план, который я создал?

Варен повернулся к нему, и на лице была тонкая, почти грустная улыбка.

– Потому что, Элрик, ты наконец перестал прятаться. Ты наконец принял, что нейтральность невозможна. Это заняло у тебя сорок лет. У меня потребовалось пятьдесят. Разница в том, что у тебя всё ещё есть время исправить ошибки. У меня нет.

Он похлопал Элрика по плечу.

– Сделай это значащим. Если я умираю, пусть это будет за язык, остающийся свободным. За девочек, таких как Лира, способных петь песни, которым их никто не учил.

Элрик не мог говорить. Горло было слишком сжато.

Всё, что он мог – кивнуть.


Часть 4: Антагонист

Цитадель. Верхние уровни. Кабинет командора.

Лорд Векс стоял у панорамного окна, глядя на город внизу. Он был высоким, худым, почти измождённым – тело, которое тратило больше энергии на мышление, чем на существование. Голова совершенно лысая, кожа бледная от жизни без солнца.

Но глаза.

Глаза были серебристыми. Полностью серебристыми – нет радужки, нет зрачка, только ровное металлическое сияние. Результат десятилетий работы с пылью на молекулярном уровне. Его глаза видели паттерны, которые другие не могли: резонансные частоты, эхо-структуры, саму ткань памяти.

Он не мигал часто. Не нужно было.

– Доклад, – сказал он, не оборачиваясь.

Командор Морос шагнула вперёд – женщина в чёрной форме, шрам через всё лицо. Та самая, что вела арест Сары два дня назад.

– Элрик Серебряной Башни вышел из изоляции, лорд Векс. Убежал из подземной мастерской с помощью ремесленников-диссидентов. Наши патрули преследуют, но…

– Но они опытны в побеге. – Векс усмехнулся. – Сорок лет практики прятаться учат полезным навыкам.

Он повернулся от окна, серебристые глаза зафиксировались на командоре.

– Что заставило его выйти?

– Ученик Сары Талон – Кай. Принёс записную книжку. Планы саботажа Концентратора.

– Интересно. – Векс прошёл к своему столу, где голографическая проекция города вращалась над поверхностью. Он провёл пальцем по воздуху, и проекция увеличилась, показывая сеть туннелей под западным кварталом. – После сорока лет изоляции Элрик выбирает действовать. Что его мотивирует?

– Девочка. Лира. Сестра Кая. Она…

Морос остановилась, как будто не уверена, сколько сказать.

Векс повернулся к ней, один бровь поднята – единственное выражение лица, которое он позволял себе часто.

– Она – часть Концентратора, – закончил он. – Я знаю. Я лично выбрал её для интеграции. Естественные резонаторы редки. Её способности… исключительны. Когда машина активируется, она будет процессором, обрабатывающим тысячи паттернов одновременно. – Он улыбнулся – тонко, без тепла. – Она станет самой важной частью системы.

– Это гуманно? – Морос спросила, и Векс услышал сомнение в голосе. Редкое. Опасное.

– Гуманно? – Векс повторил слово, как будто пробуя незнакомый вкус. – Она не будет страдать. Её сознание будет расширено, интегрировано в что-то большее. Она будет частью коллективной памяти города. Разве это не лучше, чем короткая, незначительная жизнь индивида?

Он вернулся к окну.

– Элрик понимает язык лучше, чем кто-либо в городе. Может быть, лучше, чем я. Он видит красоту в паттернах, элегантность в структуре. Его работа три года назад – резонансный узел – была почти совершенна. Я интегрировал её в Концентратор, потому что ничто, что я создал, не достигало той чистоты.

– Тогда почему мы преследуем его? – спросила Морос. – Если он талантлив, почему не сотрудничать?

– Потому что, командор, Элрик совершает фундаментальную ошибку. Он верит, что язык должен быть свободным. Что память должна принадлежать индивидам. Он не понимает: свобода – это хаос. Свобода создаёт конфликт, противоречие, ложь.

Векс повернулся, серебристые глаза горели.

– Концентратор решит это. Единая память. Единая истина. Никаких искажений. Никаких манипуляций. Каждый человек в городе будет помнить одни события одинаково. Разве это не мир, о котором стоит стремиться?

Морос не ответила сразу. Затем:

– А что, если они не хотят этого мира?

Векс улыбнулся снова – холодно, как зимний металл.

– Тогда мы поможем им забыть, что они когда-то хотели что-то другое.

Молчание заполнило кабинет.

– Элрик попытается саботировать машину, – продолжил Векс. – Это предсказуемо. Он увидит уязвимость, которую сам создал – асимметрию в узле. Он попытается активировать обратную связь, нарушить систему. – Он прошёл к проекции, увеличил изображение Концентратора. – Но я не дурак. Я укрепил узел. Добавил резервные системы. Даже если он активирует уязвимость, она не сработает так, как он ожидает.

– Тогда почему позволяем ему пытаться?

– Потому что его попытка покажет нам последних диссидентов. Все, кто помогает ему, выйдут из тени. Мы соберём их разом. – Векс провёл пальцем по проекции, и красные метки появились в разных частях города. – Патрули размещены. Камеры активны. Когда Элрик войдёт в цитадель, мы будем готовы.

Морос кивнула.

– И если он успешен? Если уязвимость работает?

Векс повернулся к ней, и впервые она увидела что-то похожее на сомнение в серебристых глазах. Мгновение. Затем оно исчезло.

– Тогда я был неправ. И город заслуживает хаоса, который выберет. – Он усмехнулся. – Но я не неправ. Я никогда не неправ о языке.

Он жестом отпустил командора.

– Продолжайте патрули. Удвойте охрану вокруг камеры Концентратора. Но не арестовывайте Элрика, если он войдёт. Позвольте ему достичь машины. Позвольте ему попытаться. Я хочу быть там, когда он поймёт, что его план провалился.

Морос салютовала и ушла.

Векс остался один, глядя на проекцию города. Тысячи красных точек – память людей, текущая через сеть, ожидающая интеграции.

Через семь дней они все будут частью одной системы. Одной истины.

И Элрик, хочет он того или нет, будет инструментом этой трансформации.


Часть 5: Урок, который не был уроком

Планирование закончилось поздно. Ремесленники разошлись по циновкам, ища краткие часы отдыха перед завтрашней миссией.

Элрик не мог спать. Беспокойство жгло под кожей – жажда движения, потребность видеть что-то помимо каменных стен.

Он поднялся тихо, чтобы не разбудить других.

Но Кай уже не спал. Сидел в углу мастерской, держа эхо-камень Лиры, глядя на тусклое свечение кристалла.

Элрик подошёл, сел рядом.

– Не можешь спать?

– Боюсь, что если усну, увижу её снова. В той белой комнате. Зову, но не могу достичь.

Элрик кивнул понимающе.

– Страх перед завтрашним днём разумен. Я тоже боюсь.

Кай посмотрел на него удивлённо.

– Ты? Но ты всегда такой… спокойный. Контролируемый.

Элрик усмехнулся горько.

– Это не спокойствие. Это привычка. Сорок лет практики скрывать страх настолько глубоко, что забываешь, что он там. – Он посмотрел на эхо-камень в руках Кая. – Сара говорила тебе, что я учил её терпению?

– Да. Сказала, ты научил её ждать правильного момента.

– Сара неправильно поняла. – Элрик покачал головой. – Я не учил её терпению. Я учил её трусости. Разница в том, что терпение – это выбор. Трусость – это привычка. И я был мастером последнего.

Кай наклонил голову, слушая.

– Ты ждал сорок лет. Разве это не терпение?

– Нет. Это было откладывание. Я говорил себе: «Подожду правильного момента». Но правильный момент никогда не приходит, пока ты не создашь его сам. – Элрик посмотрел на юношу. – Завтра мы создаём момент. Не ждём разрешения. Не ждём, пока кто-то другой действует. Мы выбираем.

Кай кивнул медленно.

– Ты боишься?

– Ужасно.

– А ты боишься?

Элрик не ответил сразу. Слова застряли где-то между грудью и горлом.

– Каждую секунду каждого дня сорок лет, – сказал он наконец. – Разница в том, что завтра я наконец перестану позволять страху выбирать за меня.

Они сидели в тишине. Кай повернул эхо-камень в руках, наблюдая, как свет пульсирует внутри.

– Если мы найдём её, – прошептал юноша, – и она не помнит меня… что я скажу ей?

– Правду. Что ты её брат. Что ты любишь её. Что ты пришёл забрать её домой. – Элрик положил руку на плечо Кая. – Даже если она не помнит, часть её будет знать. Память живёт не только в разуме. Она живёт в теле, в сердце, в способе, которым мы двигаемся рядом с людьми, которых любим.

Кай закрыл глаза, слёзы начали скатываться по щекам.

– Я так боюсь потерять её.

– Я знаю. Я чувствовал то же самое, когда моя мать растворилась в Великом Сбое. Я стоял у окна, смотрел, как она превращается в пыль, и не двигался. Не пытался спасти. – Элрик вздохнул. – Всю свою жизнь после я носил эту вину. Говорил себе: «Я был слишком молод. Слишком испуган. Я ничего не мог сделать». Но это было ложью. Я мог попытаться. И не сделал.

Он посмотрел на Кая.

– Завтра у тебя будет шанс, которого у меня не было. Шанс попытаться. Не упусти его. Потому что сожаление о несделанном гораздо тяжелее, чем сожаление о неудаче.

Кай вытер глаза рукавом.

– Обещай мне что-то.

– Что?

– Если я… если я не выживу завтра, но ты выживешь. Возьми эхо-камень. – Он протянул кристалл. – Сохрани его. Покажи Лире, когда она освободится. Скажи ей, что я любил её. Что я попытался.

Элрик взял эхо-камень, держал его осторожно.

– Я обещаю. Но ты выживешь, Кай. Оба из нас выживут. И мы вернём твою сестру вместе.

– Как ты можешь быть уверен?

Элрик усмехнулся.

– Не могу. Но иногда ложь, в которую мы выбираем верить, более важна, чем истина, которую мы знаем.

Они сидели ещё минут десять, не говоря, просто разделяя присутствие. Два человека на пороге невозможного выбора, готовящиеся к утру, которое изменит всё.

Наконец Кай зевнул.

– Может, стоит попытаться спать. Завтра будет… долгий день.

– Да. – Элрик поднялся, протянул руку, помогая юноше встать. – Спи, Кай. Я разбужу тебя, когда придёт время.

Кай кивнул и вернулся к циновке.

Элрик остался один в тусклом свете мастерской, держа эхо-камень Лиры, чувствуя слабое гудение внутри – песню девочки, которую он никогда не встречал, но за которую готов был рискнуть всём.


Часть 6: Проникновение

Рассвет пришёл без солнца – здесь, под землёй, день отмечался лишь изменением активности, переходом от сна к работе.

Команды собрались.

Команда саботажа: Элрик, Мера, Тя.

Команда спасения: Варен, Кай, двое других ремесленников – Дэс и Лена.

Команда отвлечения: Тесса и шестеро добровольцев.

План был прост на бумаге, невозможен на практике.

Команда отвлечения создаст беспорядок на восточной стороне цитадели – взрывы, резонансные атаки, всё, что привлечёт стражников. Когда охрана ослаблена, команда саботажа проникнет через вентиляционную шахту, достигнет камеры Концентратора. Команда спасения войдёт через старый туннель для обслуживания, найдёт Лиру, извлечёт её.

Время: двадцать минут от начала до конца. После этого все бегут.

Они разделились на выходе из мастерской. Тесса обняла Элрика – краткая, жёсткая.

– Выживи, – сказала она. – Это приказ.

– Постараюсь.

Варен подошёл последним. Похлопал Элрика по плечу.

– Помни: язык свободен, или он мёртв. Середины нет.

– Я помню.

Они пошли разными путями, каждая команда к своей точке входа.

Элрик, Мера и Тя вышли на поверхность через люк в заброшенном складе. Ночь всё ещё держалась – последние часы перед рассветом, когда город дремал глубже всего.

Цитадель вздымалась впереди – массивное здание из чёрного камня и металла, слишком большое, слишком тёмное, подобное гигантскому гробу, стоящему вертикально.

Они двигались через тени, избегая патрулей, используя маршруты, которые Мера запомнила из своих лет работы в цитадели.

Вентиляционная шахта была на северной стороне здания – скрытая за решёткой, покрытой десятилетиями грязи и паутины. Тя достала инструменты, начала работать над болтами.

Элрик слушал. Город был тих – слишком тих. Как будто даже воздух задерживал дыхание, ожидая.

Решётка упала с тихим звоном. Они спустились один за другим в темноту шахты.

Воздух внутри был холодным, затхлым, с запахом масла и металла. Шахта вела вниз под крутым углом, стены были гладким металлом, скользким от конденсата.

Они спускались медленно, руки и ноги находили зацепы. Где-то далеко впереди Элрик слышал звук – глубокий, резонирующий гул.

Концентратор.

Они достигли горизонтального туннеля, начали ползти. Пространство было узким – едва достаточным для тела. Элрик толкал себя вперёд локтями, колени царапали металл.

Минуты тянулись, превращаясь в вечность.

Наконец – свет. Слабое свечение впереди, проникающее через решётку.

Тя достигла первой, заглянула через отверстие.

Элрик подполз рядом, посмотрел.

И увидел её.

Камера Концентратора поднималась перед ними подобно собору, построенному из краденых снов.

## Глава 3: В сердце машины

Кристаллические структуры спиралезировали вверх через три этажа, каждая линия резонанса пульсировала серебристым светом. В центре вращался гигантский узел – сердце машины, бьющееся с регулярностью, которая была одновременно механической и органической.

И там, в самом сердце этого узла, Элрик увидел свою работу. Паттерн, созданный им три года назад, теперь увеличенный в тысячу раз, интегрированный так глубоко, что отделить одно от другого было невозможно.

Машина была прекрасной.

Ужасающе, кошмарно прекрасной.

Но это было не то, что остановило его дыхание.

Это было то, что он увидел рядом с центральным узлом.

Капсула. Прозрачная, заполненная светящейся жидкостью. И внутри капсулы – фигура.

Маленькая. Неподвижная. С проводами, подключёнными к голове, к груди, к спине.

Девочка.

Лира.

Глаза закрыты. Лицо спокойно, почти мирно. Но тело было жёстким, неестественным, как будто каждый мускул напряжён против невидимой силы.

Элрик чувствовал, как что-то сломалось в груди – не физически, эмоционально. Гнев. Ужас. Отчаяние.

Они уже начали. Они интегрируют её.

Он обернулся к Мере и Тя, прижатым рядом в узкой шахте.

– Она там, – прошептал он. – Лира. Они держат её рядом с Концентратором. Мы должны—

Тя положила руку на его плечо, останавливая.

– Команда спасения достигнет её. Наша задача – машина. Мы придерживаемся плана.

– Но—

– Элрик. – Мера посмотрела на него, глаза полны сострадания. – Если мы не остановим Концентратор, не имеет значения, спасём ли мы Лиру. Она будет интегрирована, как только машина активируется. Мы должны нарушить систему. Сейчас.

Элрик посмотрел обратно на девочку в капсуле. Такую маленькую. Такую беззащитную.

Кай. Прости. Я вижу её. Но не могу достичь её. Ещё нет.

Он кивнул, заставляя себя сфокусироваться.

– Хорошо. Мы идём по плану. Тя, ты готова?

Тя кивнула, пальцы нащупывали край решётки.

Она начала тянуть, медленно, минимизируя шум. Металл скрипел тихо, протестуя, но поддавался.

Решётка открылась.

Тя высунула голову, оглядываясь. Секунда. Две. Затем жест: ясность.

Они спустились один за другим в камеру Концентратора.

Элрик коснулся пола – холодного, гладкого, вибрирующего от энергии, проходящей через основание машины.

И он впервые стоял перед своим величайшим творением и величайшей ошибкой.

Концентратор вращался перед ним, каждая линия резонанса пульсировала в ритме, который он узнал – его собственный паттерн, его собственная математика, превращённая в инструмент порабощения.

Мера двигалась к панели управления, пальцы начали работать над интерфейсом.

Тя заняла позицию у двери, наблюдая за коридором снаружи.

А Элрик шагнул к центральному узлу, к сердцу машины.

К моменту, когда всё, что он был, будет проверено.

Он протянул руку, касаясь холодного кристалла.

И машина ответила.

Свет взорвался – не снаружи, внутри разума. Паттерны, текущие через сознание, тысячи воспоминаний, не принадлежащих ему, голоса, кричащие на языках, которые он не знал и знал одновременно.

Концентратор был жив.

И он хотел показать Элрику, что значит быть частью чего-то большего, чем индивид.


Сара – побег из КОНЦЕНТРАТОРА – утро третьего дня

Взрыв разносит восточное крыло.

Стены дрожат. Сирены визжат. Красный свет заливает коридоры.

Дверь камеры Сары открывается.

Тесса стоит в проёме – лицо закопчённое, оружие в руке, усмешка на губах.

– Привет, Сара, – говорит она, тяжело дыша. – Соскучилась?

Сара поднимается с койки. Ноги онемели после двух дней в камере, но адреналин делает своё дело.

– Очень, – усмехается она. – Это стандартное приветствие или у тебя действительно есть план?

Тесса хмыкает, разрезая путы на руках Сары.

– План был. Потом Кай его испортил. Теперь импровизируем.

– Отлично, – Сара трёт запястья. Кожа красная, саднит. – Моя любимая стратегия.

Они выбегают в коридор.

Дым. Крики охранников. Где-то вдалеке – ещё один взрыв.

– Куда? – кричит Сара через шум.

– Северный выход! Элрик там с транспортом!

Они бегут.

Охранник хватает Тессу. Оружие у её виска.

– Стой или я застрелю!

Сара замирает. Потом видит – осколок металла на полу.

Решение. Сейчас.

Она хватает осколок. Бросает в лампу.

Взрыв. Темнота.

Тесса вырывается. Они бегут.

– Ловко! – кричит Тесса.

– Училась у лучших! – Сара усмехается.

Сара не пассивна. Она БОРЕТСЯ.

Мимо обломков. Мимо других камер – некоторые открыты, заключённые бредут, потерянные, глаза пустые.

Концентратор переделал их, – думает Сара. Я могла быть как они.

Ещё день – и я была бы.

Благодарность к Тессе острая, как нож.

Впереди – группа охранников. Оружие поднято.

– Стоять! – кричит командир.

Тесса не останавливается. Стреляет на бегу.

Сара пригибается, хватает обломок металла с пола – импровизированное оружие.

Охранник бросается на неё. Сара бьёт. Чувствует удар, резонирующий в руках.

Охранник падает.

Она не думает. Просто движется.

Выжить. Выбраться. Жить.

Северный выход – впереди. Свет дня. Свобода.

Тесса хватает Сару за руку, тащит к двери.

– Почти! Ещё десять метров!

Выстрел сзади. Сара чувствует жар пули, пролетающей мимо уха.

Слишком близко.

Дверь. Они проходят.

Свет ослепляет.

Сара падает на колени. Руки на асфальте. Дышит. Живая.

Я свободна.

Я жива.

Мы сделали это.

Элрик бежит к ним – лицо бледное, глаза широкие.

– Сара!

Сара поднимает взгляд. Видит его.

И слёзы – её слёзы – наконец текут.

– Элрик, – шепчет она. – Я думала… я думала не увижу тебя снова.

Он обнимает её. Крепко. Отчаянно.

– Ты здесь. Ты здесь.

Сара цепляется за него. Чувствует его тепло, его реальность.

Два дня в камере.

Два дня в темноте.

Но теперь – свет.

Тесса толкает их обоих.

– Трогательно. Правда. Но мы в зоне стрельбы. ДВИГАЕМСЯ!

Они бегут к транспорту.

Город вокруг – хаос. Люди кричат, бегут. Патрули Концентратора везде.

Но они в машине. Двери закрываются.

Элрик за рулём. Газ в пол.

Они уезжают.

От Концентратора. От тюрьмы. От двух дней кошмара.

Сара смотрит в окно. Видит здание тюрьмы, удаляющееся.

Я была там, – думает она. Я могла там остаться навсегда.

Но я здесь.

Свободная.

Она закрывает глаза.

Слёзы всё ещё текут.

Но теперь это слёзы облегчения.


Часть 1: Ответ

Свет взорвался за глазами Элрика.

Не снаружи – внутри. Белая вспышка, ослепляющая, заполняющая каждый угол сознания, стирающая границу между собой и не-собой.

Его рука всё ещё касалась Концентратора. Металл был теплым, почти горячим. Вибрация проходила через пальцы, по запястью, вверх по руке, осаживаясь в центре груди как второе сердцебиение.

И тогда – голос.

Не один голос. Тысячи. Миллионы. Все говорящие разом, наложенные друг на друга в какофонию, которая должна была быть хаосом, но каким-то образом была гармонией.

Мы знаем тебя, Элрик Морен.

Голоса были не внешними. Они звучали внутри черепа, резонируя в костях, в зубах, в самой ткани мозга.

Ты сделал нас. Ты дал паттерн. Геометрию. Язык, на котором мы думаем.

Элрик попытался отдернуть руку, но пальцы не слушались. Прилипли к металлу, или металл держал их, он не знал.

Мера кричала что-то рядом, но звук был далёким, искажённым, как будто доносился через толщу воды.

Не бойся. Мы не причиняем вред. Мы показываем. Ты хотел понять. Теперь ты поймёшь.

И видение пришло.

Элрик стоял в пространстве без стен, без пола, без потолка. Или, точнее, стены были повсюду и нигде – границы, постоянно смещающиеся, реконфигурирующиеся, живые.

Перед ним Концентратор раскрылся как цветок. Не физически – концептуально. Каждая линия резонанса, каждый узел, каждое соединение стали видимыми не как металл и кристалл, а как чистая информация. Паттерны, текущие, пульсирующие, трансформирующиеся в реальном времени.

И в центре – его работа.

Паттерн, созданный им три года назад, увеличенный в тысячу раз, интегрированный так глубоко в архитектуру машины, что машина больше не могла существовать без него.

Но теперь он видел больше. Видел уязвимость, которую встроил – крошечную асимметрию, предназначенную для создания обратной связи. И видел, что Векс сделал с ней.

Не удалил. Не исправил.

Усилил.

Асимметрия была окружена слоями защитных узлов, каждый настроенный на определённую частоту. Но эти узлы не блокировали уязвимость. Они фокусировали её. Направляли. Превращали потенциальное саботажное устройство в… что?

Переключатель, прошептали голоса. Выбор. Ты создал не слабость. Ты создал выбор.

Элрик не понимал.

Видение сдвинулось, показывая ему другое. Капсулы. Десятки капсул, расположенных по окружности камеры, каждая заполненная светящейся жидкостью, каждая содержащая фигуру.

Люди.

Естественные резонаторы, интегрированные в систему. Их сознания растворены, переформатированы, трансформированы в биологические процессоры. Они обрабатывали паттерны памяти быстрее, чище, чем любая машина могла.

И в ближайшей капсуле – девочка.

Маленькая. Неподвижная. Провода подключены к голове, к груди, к спине. Лицо мирное, почти спящее, но тело жёсткое, каждый мускул напряжён против невидимой силы.

Лира.

Элрик почувствовал что-то в груди – не боль, острее. Гнев. Ужас. Отчаяние, смешанное с яростью.

Она всё ещё там, сказали голоса. Внутри. Сознание не стёрто. Ещё нет. Процесс медленный. Три дня, прежде чем она растворится полностью. Но она чувствует всё. Знает, что происходит. Не может кричать. Не может двигаться. Может только ждать.