Владимир Логинов
Голоса предков

Часть первая: ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ В РИМ

История галопом мчится в будущее, стуча

золотыми подковами по черепам дураков.

Глава 1. ДУМАТЬ НЕ ВРЕДНО

Константинополь, ставший столицей огромной христианской империи, возник не случайно и не сразу. Город вырос из обычного греческого поселения под названием Византий, и назван он так в честь создателя колонии Византа, который и основал новую колонию в 658 году до Рождества Христова на европейской стороне пролива Босфор.

Являясь ключом из Азии в Европу, поселение, благодаря бойкой торговле, быстро росло и богатело. По сути, именно торговля породила Византий. Эта торговая колония господствовала над узким проливом, соединявшим Чёрное море с Мраморным. К тому же город имел единственную бухту, удобную для стоянки морских судов.

Город Византий собирал пошлины с торговых кораблей, проходивших из Эгейского моря в Чёрное и обратно, вёл торговлю со всеми европейскими и азиатскими народами и играл важную роль в борьбе греков с Персией. Город первым испытал на себе удары Азии, так как во время военного похода Дария на скифов был сразу покорён персами и только уже после, при Платее, наварх Павзаний, командующий объединённым афинским и спартанским флотом, освободил Византий от ига персов.

Однако испытания колонии на этом не закончились. Во время Пелопонесской войны спартанцы и афиняне упорно боролись за обладание ключевой торговой колонией. Только победа Алкивиада над спартанцами удержала её в Афинском союзе. После этого ещё многие пытались завладеть богатой колонией. В конце концов, Византий, желая сохранить свою независимость, встал на сторону Рима. Рим же, присоединив Грецию к своим владениям, дал права и преимущества Византию, которых не имели другие римские колонии. Благодаря этой автономии, римские легионы не грабили владения Византия, и тот со временем достиг небывалой степени своего благосостояния.

Наконец, Рим обратил своё внимание на богатую колонию. Как могла под его загребущей рукой существовать страна, соединённая с ним какой-то связью,

исключительно формальной, признававшей не материальное, а призрачное владычество Рима? Предлог для окончательного покорения Византия нашёл император Веспасиан: он объявил, что Византий слишком «злоупотребляет» в ущерб Риму своей свободой. Римские легионы и флот двинулись к стенам обречённого огню и мечу города. Византий жестоко пострадал, но его богатство, его могущество не были сломлены окончательно. В конце второго века новой эры Византий всё ещё обладал огромными ресурсами и продолжил борьбу с Римом. Когда император Септимий Север осадил город, византийцы смогли выставить против римлян флот в пятьсот триер. Три года Византий выдерживал осаду войск императора Севера и, в конце концов, пал.

Теперь его благосостоянию был нанесён окончательный удар. Все укрепления города были разрушены, политические права и экономические привилегии были отняты, и из цветущей колонии Византий превратился в жалкий бедный город, с второстепенным значением в торговле и без всякого веса в политической и экономической жизни подвластных Риму городов.

А в третьем веке Византий ждали новые испытания: на город со всех сторон обрушились полчища варваров, разоряли его, а помощи ждать было неоткуда. Так продолжалось до тех пор, пока Константин Великий, после победы над Лицинием, не обратил внимания на Византий. Он сразу оценил все выгоды его положения и поспешил именно здесь основать новую столицу империи. Видно сама судьба заставила императора Константина покинуть Рим в 330-м году от Рождества Христова, и в мае месяце перенести столицу римской империи в Византий. Вот лучше бы он этого не делал, потому что, перенеся столицу империи в Византий, Константин тем самым заложил основу для раскола античного государства.

Новая столица империи, по роскоши, по духу, по порочности и презрению к правам человека, превзошла прежнюю столицу, Рим. Но, что очень важно, Константинополь (Византия) смог сохранить в себе, в полной чистоте и неприкосновенности, заветы первых христиан, которые потом передадутся такими же чистыми на Балканы и Русь.

Прежний же Рим пал не столько от постоянных набегов варваров, сколько из-за собственной лени и богатства. Республиканский Рим породил демократию и простоту нравов, но уже начиная с правления Юлия Цезаря и далее, демократия в Риме стала увядать, а деспотия укрепляться.

Рим при первых императорах достиг высшей точки своего развития. Он стал господином всего мира. Борьба за обладание этим миром окончилась. Лень есть мать всех пороков – бездействие рождает лень.

Двести лет безмятежного покоя в роскоши и полном безделии! Любое общество с ума сойдёт от такой стагнации!

Республиканская простота сменилась такой роскошью, которую и представить себе трудно. Она сопровождалась растлением нравов, и началось это растление с роскошного и помпезного дворца императоров, откуда расползлась в дома патрициев и сенаторов, и всё это происходило на фоне ужасающей нищеты плебеев – главной составной части римского народа, который разучился работать, прекрасно обходясь подачками власти.

Рим! Великий Рим, печатным шагом легионов, уверенно шагал к своему логическому концу. Он, погрязший в разврате, потерял право на существование. Сама судьба вела его к гибели, награждая Неронами, Калигулами, Клавдиями, Северами с их Поппеями, Мессалинами и прочими высокорождёнными проститутками. И возразить такой власти никто не мог, кроме тех первых христиан, на которых и обрушилась вся злоба этой власти. Вот они, первые революционеры! Это они принесли в мир новую идеологию, и

она, как гигантский спрут, постепенно оплела умы сначала многочисленных рабов, черни, а потом проникла и во дворцы римской знати.

Царившая в Риме сказочная роскошь растлевала нравы, а народ бездельничал. Пользуясь правами и преимуществами римских граждан, чернь не хотела трудиться. Но, несмотря на внутреннее разложение, Рим ещё три с половиной века был крепок своими наработанными традициями. Это до известной степени поддерживало Рим на прежней высоте. Но чего стоила эта высота!? Рим самого себя принёс в жертву миру и своим кровожадным богам.

Рим утопал в собственных пороках. Чрезмерное богатство опасно для любого общества, потому что неуклонно ведёт к лени и разврату. Богатство и власть над людьми – это болезнь, это зараза, которую надо искоренять в зародыше, иначе неминуемое разложение и закономерный конец. И стоило только христианству показать новые идеалы жизни, как именно в этом, самом развратном, порочном и падшем Риме они нашли себе наибольшее число приверженцев, ярким примером доказавших, что добродетель сильнее порока и добро могучее зла.

И, что интересно, именно римлянки стали продвигать идеи христианства в жизнь римского общества. И сколько не истребляли христиан римские власти – всё было тщетно. Христианство победно шагало по языческой империи. И могучая когда-то империя раскололась. В Риме уже сидели безграмотные германские короли, всё ещё пользуясь остатками былой римской роскоши, а на востоке, – эта живучая Византия, по воле императора Константина, и под влиянием новой государственной религии, расцвела…

*****

Наступившая весна четыреста восьмого года от Рождества Христова была затяжной, долго не было привычного для этого времени года тепла. Но, видимо, брат Ярило ласково погладил сестру горячей ладонью и она очнулась от дремоты, взглянула на мир открытым взором и земля сразу прогрелась, преобразилась, запахло прелью прошлогодних трав, через которую бодро пошла расти новая щетина зелёной поросли, что приносит в мир людей радость и бодрость. Почки на верболозе мигом проклюнулись, выпустив на ветках жёлтые серёжки пушистых цветов и свежую зелень листочков. Да и на голубом покрывале неба весело поползли, словно барашки на лугу, белые облачка.

Затренькали, зацвиркали мухоловки, спеша застолбить участки и устроить гнездования. Затянутое серыми тучами небо, очистилось, распростёрлось вверху огромным, приветливым шатром, а белые облачка, словно овечье стадо разбрелось по голубому и необъятному небесному пологу, с которого гнал на безбрежную степь потоки тепловых лучей и победным оком смотрел на зазеленевшую землю золотой глаз великого Ахуро-Мазды.

Весеннее пробуждение природы для огнепоклонников, воинов Русалани, двигавшихся по ожившей степи к северо-западу, прошло как-то быстро. Природа дала о себе знать теплом и свежей зеленью степных трав, но сами воины двигались неспешно, быстро идти не давал обоз, а шли они в сторону Карпат, к Днестру, чтобы выгнать аварское войско кагана Абузакира со своих земель. Пока дошли, да стояли, выжидая, кто первым перейдёт холодные воды реки, наступило лето. Наконец, аварский каган решил наступать и русаланы не препятствовали переходу неприятеля через реку, а ратоборство навязали аварам только на следующий день. Само сражение длилось недолго, всего-то два дня, но последующие сборы, похороны убитых героев по языческим канонам, сожжением на огромном костре, заняли ещё больше времени, да и торопиться было уже незачем.

Спустя две недели после сражения с аварами, армия русаланов с обозом из семидесяти телег, два десятка которых были заняты ранеными, медленно, но неудержимо плыла на юго-восток, к Борисфену (Днепр). Там, ещё в пяти дневных переходах, людей ждала столица государства Русалань Запорожье. Вот полдневная летняя жара схлынула, наступал тихий вечер, и неумолимо приближалась ночь со своей неизменной спутницей, прохладой. Сама степь возвещала её близость. Ветер, своим жарким дыханием обдававший днём распаренные лица воинов убрался куда-то далеко на юг, к морю.

Как-то незаметно на степь опустилось вечернее затишье, и терпкий полынный запах родной травы емшан объял землю и людей. От пламенеющего заката за спинами воинов до наступления темноты не шевелилась ни одна былинка. Как только пропали последние отсветы зари, мир погрузился во тьму, какой не было от начала вселенной. Но эта тьма не была совсем чёрной – мириады колючих звёзд усеяли небесный, бархатно-чёрный полог.

Шеститысячная дружина воинов, привычно расседлав и распрягши обозных коней, остановилась на ночёвку возле небольшого озерца, заросшего по закрайкам зелёной осокой. Наступившая ночь не была такой уж и безмолвной: она наполнялась то криками совы, жаждущей найти себе пару, то ржанием коней, то ропотом толпы. Вскоре темноту ночи пронизали тысячи светлячков, пожелавших спорить с небесным великолепием звёздного полога. То зажглись костры, на которых воины готовили свой незамысловатый ужин – вяленую баранину с варёным просом. Командующему дружиной, князю Халегу Белояру, поставили высокий, белый шатёр из верблюжьей шерсти, но он, задумчивый, сидел возле костра рядом с походным шатром, на котором денщик князя Зиновий грел травяной чай.

Дружина, состоящая из двух полков, пешего и конного, по три тысячи в каждом, возвращалась домой, в город Запорожье, который ещё тридцать пять лет назад, назывался Археймар и был столичным городом готов, изгнанных русаланами и гуннами со всего Причерноморья. Теперь этот Археймар стал новой столицей русалан, который они и назвали Запорожье. Остатки разгромленных готских племён в 375 году ушли тогда за Дунай и отдались под власть римской империи с условием охранять границу по реке от наскоков гуннов, русалан, аваров и других любителей пограбить соседей.

Этим летом славяно-аланской дружине под командованием наследного принца Русалани, князя Халега Белояра, пришлось столкнуться в жестоком ратоборстве с войском аварского кагана Абузакира. Орда кагана наступала со стороны Карпат и захватила земли русалан в верховьях Днестра. Пока войска противоборствующих сторон выжидали удобного момента, время шло и наступило лето. Наконец, сражение, всё-таки, состоялось на левой стороне реки, где пеший полк русалан навязал аварам затяжное противоборство, которое длилось с переменным успехом два дня, а потом по сарматской тактике воины Халега Белояра совершили ложное отступление. Ободрённые авары поймались на хитрость молодого князя Халега, погнались за отступающими русаланами, да и попали в мешок, в мясорубку конного полка алан под командованием опытного Магадама, немолодого уже зятя аланского хана Юсуфа Сосланбека. Разгром аварского войска был полным, остатки авар при бегстве с поля боя утонули в холодной реке, а сам каган с двумя-тремя приближёнными едва спасся от пленения и то, только благодаря хорошим коням.

Аварский каганат постоянно пытался расширить свои владения за счёт соседей, но с севера устремления аваров сдерживали прибалтийские, славянские племена лютичей, ободритов, пруссов и венедов, на западе – германские племена франков, лангобардов и вестготов, на юге были легионы Римской империи и полки готов по Дунаю, а на восток не давали расшириться аварам русаланы и гунны. В это лето тяжёлый урок аварам преподнёс он, Халег Белояр. В этом походе князь преследовал две цели: показать аварам силу Русалани, да, чтобы союзникам гуннам не казалось, что только они стоят на страже западных земель Причерноморья. Князь Халег был уже немолод, всё-таки, двадцать пять лет, а своей семьи ещё так и не имел, к постоянным походам, к ночёвкам возле костра привык. Отец, Великий князь Боян Белояр, сердился, навязывал сыну невест, но Халег, посмеиваясь, напоминал отцу, что он на матери, сарматке Сване Мирте, женился уже в тридцатилетнем возрасте и по любви, а он, Халег, ещё по душе девушку не встретил. «Да, где ж ты её встретишь, сын, аще всё время в походах? – ворчал отец».

К задумавшемуся возле походного костра князю подошёл командир конного полка Магадам, согнулся в поклоне и сообщил:

–– Тут к тебе готский посланник, княже! Говорит, что из Запорожья едет, от твоего отца, Великого князя Бояна Белояра с письмом.

–– Зови этого посланника, Магадам, да садись пить чай! – встрепенулся князь. – Послушаем, что сообщит нам этот гот.

Магадам присел к костру, повернул голову в темноту, негромко крикнул:

–– Тахрир! Давай сюда посланника!

Суровый воин подвёл в свет костра русобородого человека одетого в потёртые, кожаные штаны-хозы и такую же куртку, но на ногах добротные сапоги с загнутыми вверх носами. Посланник поклонился и на приглашающий жест князя присел к костру, ожидая вопросов.

–– Кто ты? Назови своё имя и какое у тебя дело ко мне? – спросил Халег.

Денщик князя Зиновий сунул в руки вновьприбывшему берестяную кружку с чаем. Тот отхлебнул горячего напитка, заговорил по-гречески:

–– Я Йенс Готлиб, порученец и советник герцога тервингов и короля всех готов Алариха!

–– Можешь говорить на своём языке, Йенс, – заговорил по-немецки князь. – Мы с Магадамом понимаем германский язык.

–– Я второй день ищу твою дружину, князь! – продолжил посланник по-немецки. – Мотаюсь со своими людьми по степи.

–– Дело у тебя какое, Йенс? – нетерпеливо перебил князь.

–– Мой господин, вождь тервингов и всех готов, король Аларих зовёт тебя, князь, присоединиться к нам для военного похода на Рим, – как-то просто, без излишней дипломатии, заявил Йенс.

–– Хм, – хмыкнул от неожиданного предложения князь, – это обдумать надо. Ты слышал, Магадам? – бросил он по-русски. – Вон куда зовут готы! Как бы не завели в омут гибельный? Те ещё хитрецы!

–– Ты не подумай чего плохого, князь! – заторопился посланник. – Свою долю добычи возьмёшь с лихвой! А рискуем мы все, но империя ослабла, это видно по всему: в Риме меж исполнительными чиновниками и в сенате идёт грызня, налоги с провинций собираются плохо, в армии разброд.

–– Всё это далеко непросто, Йенс! – заговорил князь. – Не могу же я вести своих людей без разрешения отца, великого князя Бояна Белояра.

–– Да я уже имел беседу с твоим отцом, ещё третьего дня, – встрепенулся посланник. – Вот его ответ тебе.

С этими словами посланник вынул из-за пазухи кожаный свиток и с полупоклоном подал князю. Халег развернул свиток, там было написано: «Аще имеешь желание, сын, спытать молодецкую удаль, да люди твои заодно с тобой, иди с Аларихом». Прочитав короткое послание, князь протянул свиток Магадаму.

–– Подумать надо, Йенс! – заговорил князь. – Всё-таки, вы, готы, не друзья нам, русаланам.

–– Думай, князь, – осторожно заметил посланник. – Но время не терпит. Осторожность твою понимаю, только деды и отцы наши были врагами, но когда это было, да уж и быльём поросло, а теперь мы, их сыновья и внуки, думаем и поступаем по своему разумению. Теперь наш с вами общий враг – ромеи, а вы, русаланы, очень хорошие воины, так будьте союзны нам, готам. Кроме того в войске Алариха имеются родственные вам славянские племена иллирийцев, кроатов, даков и дулебов. Посоветуйся со своими воинами, да и решайся. Телег для твоих воинов сотню-другую мы найдём, так что пешком шагать не придётся.

–– Ага! – возразил Халег. – Я уведу свою дружину чёрт-те куда, а авары тут же и припрутся на наши земли.

–– Да их же встретят гунны, что пасут своих коней и овечек в здешних степях, – усмехнулся посланник. – И продовольствием мы вас обеспечим, а где и сами возьмёте у местного населения.

–– Мои люди не приучены грабить и мародёрничать! – возразил князь.

–– Да будет у вас продовольствие! – твёрдо отчеканил посланник.

–– Хорошо! – ответил Халег. – Нам тут надо посоветоваться с людьми, Йенс, пораскинуть мозгами, что к чему. Ответ получишь завтра днём. Эй, Тахрир! Накорми посланника с его людьми, да поставь гостям палатку.

Денщик Магадама увёл гостей к одному из костров, а денщик князя Зиновий передал одному из ближайших воинов, что князь зовёт к себе командира пехотного полка Сфандра. Через короткое время воевода явился и, поклонившись, уселся напротив князя с Магадамом, ожидая приказаний. Когда князь заговорил, Сфандр очень удивился его словам:

–– Вот что, Сфандр! Не хочешь ли прогуляться до Рима, да набить свою мошну ромейским золотом?

Сфандр открыл, было, рот, да так и остался сидеть, сверля князя глазами, в которых кроме всполохов от пламени горящего костра ничего не замечалось.

–– Чего это ты, княже? – заговорил, наконец, пехотинец.

–– Да ничего! Явился вот от готов посланник, – пояснил князь, – якобы герцог Аларих приглашает меня с дружиной пощекотать рёбра великому Риму.

–– А ты чего?

–– Я пока ничего не решил, Сфандр! Посоветуйся вон с Магадамом, со своими дружинниками.

Командир конного полка расправил плечи, посмотрел, на слегка растерявшегося от неожиданного предложения, Сфандра, на улыбающегося князя.

–– Мне шесть десятков лет, – медленно заговорил он, – но я ещё крепко сижу в седле и рука моя ещё может держать меч. Дети у меня выросли, сами уж семьями обзавелись, что мне делать дома? Пасти баранов, в юрте лежать? Нет, не хочу такой участи! Я готов к дальнему походу, княже!

–– Хорошо, Магадам! – воскликнул князь. – Дядя Юсуф вырастил тебя воином. А ты чего молчишь, Сфандр? Ты ведь вдвое моложе Магадама.

–– Да вот раздумываю, – откликнулся пехотный воевода. – Рим, всё-таки, далеко, Константинополь гораздо ближе.

–– Причём тут Константинополь? – удивился князь, приподнявшись, и, приняв позу Будды. У Алариха с византийским Феодосием был мирный договор, а сейчас этот же договор с его сыном, императором Аркадием, а зовёт нас король готов на Рим. Там сидит на мешках с золотом скупой соправитель Аркадия, родной брат и император Гонорий – вот его Аларих и собирается пощупать.

–– Насколько мне известно, – подал голос Сфандр, – армией Рима командует Стилихон. Он удачливый воевода, но, говорят, он из германцев?

–– Тебе-то что? – бросил князь. Говори, чего решил?

–– Да вот думаю, что неплохо бы сразиться с легионами Стилихона.

Князь выпрямил грудь, приподнял подбородок, деловито заговорил:

–– Ну так вот, друзья мои, идите, поговорите со своими людьми, а я завтра объявлю своё решение.

*****

Военачальники ушли, Халег пошевелил веточкой верболозы раскалённые докрасна коровьи кизяки в костре, и опять задумался. Надо принять твёрдое решение, иначе поход в сильную ещё империю сулит неудачу, но принять это твёрдое решение что-то мешало, а, что именно? Молодой князь напряжённо думал, копался в противоречивых мыслях, силился понять свою неуверенность.

Кто-то сбоку возьми да и слегка насмешливым голосом произнеси:

–– Чего призадумался-то, Халег?

Князь повернул голову вправо, там, тоже в позе Будды, сидел мужчина, примерно его возраста, правда одет как-то чудно: Куртка из непонятного материала, штаны из такой же грубой материи, на ногах странные, но крепкие чувяки с белыми шнурками. Наконец до князя дошло и он воскликнул:

–– А-а, я понял! Ты фраваш Давид! Мне про тебя много рассказывал отец. Ты, якобы, появляешься редко, но только в тот момент, когда надо принять какое-либо очень трудное решение. Всё, я принял его.

–– Что именно, хочу уточнить, хотя и знаю уже.

–– Думаю, что надо, всё-таки, прогуляться до Рима! – коротко ответил князь. – Пощекотать рёбра ромеям.

Князь встал на колени, соединил ладони вместе и, взглянув в вечернее небо, произнёс привычную фразу язычника:

– Великий Сварог присоветуй! Укрепи мой дух! Мы все желаем твой большой мир посмотреть, себя показать.

–– Думать не вредно, Халег! – усмехнулся пришелец. – Но окончательного решения ты так и не принял.

–– Это ещё почему? – удивился парень.

–– Ну, я пошарил у тебя в голове, ты уж прости, – заметил Давид. – Желание идти на Рим у тебя появилось, но твёрдого решения в твоей голове ещё толком не вызрело. В дальний поход вести дружину с неопределённым настроем нельзя. Знаешь ли ты что-нибудь о древнем полководце Александре Македонском?

–– Ну, а как же, дядя Давид!? – встрепенулся князь. – Читал греческие хроники! Великий был воин, прославлен в веках, нам до него, как до неба.

Пришелец взглянул на денщика Зиновия и тот сразу же засуетился, налил горячего чая в берестяную кружку, с поклоном подал, появившемуся из ниоткуда, новому гостю. Тот кружку принял, отхлебнул глоток, посмотрел на князя и начал свой рассказ:

–– Александр, завоевав Среднюю Азию, о чём подробно написали греческие и римские хронисты, обосновался на какое-то время в Самарканде. Великий полководец раздумывал, ему очень хотелось проверить, кто живёт, какие народы там, дальше к северу, западу и востоку. Наконец, он решился, и как его не отговаривала жена Роксолана, он из Самарканда, всё-таки, повёл свои войска на север. А что он там делал хронисты не знают до сих пор, зато я знаю. Полтора года, а по некоторым сведениям четыре года, о нём не было никаких известий, а получился у Македонского в тех северо-западных землях большой конфуз: он встретил там наших с тобой предков Халег и получил жёсткий отпор – был разбит русаланами и с позором отступил обратно. Современникам Александра было запрещено писать об этом и потому полтора, или четыре года, были вычеркнуты из его славной жизни. Понял, что я тебе сказал? Прославленный в веках великий полководец был разбит неизвестным народом. То, повторяю, были наши предки, Халег.

–– Да неужто такое могло быть? – не веря услышанному, возразил князь.

–– А вот было, парень! – уверенно произнёс Давид. – Об этом намекал в своих хрониках Плиний, а позже поэт Низами.

–– Ну и дела-а!

–– А я тебе ещё добавлю, Халег, – продолжил Давид. – Про царя персов Дария 1, небось, слышал?

–– Был такой в древности, – согласился князь. – Читал про него.

–– Ну так вот этот царь вознамерился покорить народы Причерноморья и Подонья, то-есть, вот эти места, где мы с тобой сейчас находимся. Его войска переправились через пролив Босфор, прошли земли теперешней Фракии и Нижней Мезии, переправились через Истр (Дунай) и ещё ряд рек, но так и не встретили противника, который, по сути, отступал, заманивая войска Дария в глубину своих владений. И ведь ничего путного у персидского царя из этого похода не вышло: люди измучились, продовольствие закончилось и персы стали есть своих же коней, летняя жара, воды нет, а скифы и сарматы, опять же наши предки, ложным отступлением заманили истощённые войска Дария вглубь своих бескрайних степей, да и навязали измученному персидскому войску гибельное для него сражение. С жалкими остатками войск Дарий кое-как отвязался от постоянно наседавших скифо-сарматов, перебравшись за Дунай, а в этих местах осталось лежать убитыми около пятисот тысяч воинов царя из разных, союзных персидскому владыке, племён.

–– Про разгром войск Дария скифо-сарматами я читал в хрониках Тацита, – сообщил Халег. – Только ведь греки до сих пор называют нас скифами, а римляне так ещё того лучше – какими-то тартарами. Мы для них варвары, дикие люди.

–– Учёные дураки они, Халег! – снисходительно изрёк Давид. – Ничего-то они не знают, хотя написали немало трудов по истории и философии. Вот, например, не знают они того, что ещё девять веков до Рождества Христова у наших предков уже было железное вооружение, а во всём известном мире – бронзовое.

–– Я этого не знаю, дядя Давид!

–– Ну, так знай, парень! Коли, ты читал хроники греческих и римских авторов, то, думаю, что читал и поэтический труд великого Гомера, про Троянскую войну.

–– Читал, знаю! – воскликнул князь. – Сын царя Трои Приама украл прекрасную Елену, молодую жену афинского царя Менелая, из-за чего и разгорелась Троянская война.

–– Это красивый миф, Халег! – усмехнулся Давид. – Может, и украл Елену сын Приама, и наверняка она сама этого хотела, но дело совсем не в ней. Учти все войны в мире имеют под собой экономическую базу. Жадность элит стран разжигает войны. Вот и война древних греков с троянцами разгорелась по причине экономических раздоров. Скифы, далёкие наши предки, пришли в Причерноморье из глубин Сибири, с Южного Урала и Азии ещё в эпоху бронзы. И одна из скифских ветвей пришла в Крым, по-гречески – Тавриду. Это произошло полторы тысячи лет от твоего времени, Халег. Эти скифы ассимилировались, то-есть в результате браков перемешались с местным племенем тавров. Древние греки долго мудрить не стали и назвали этот народ тавроскифами или мирмидонянами. Эти тавроскифы занялись земледелием, начали выращивать пшеницу, ячмень, просо и продавать зерно грекам. И не только зерно, понтийские города торговали серебром, медью, железом, которое ценилось даже выше золота. А ещё торговали киноварью, корабельным лесом, льном, пенькой, вяленой рыбой, оливковым маслом, китайским нефритом, да много ещё чем и всё это добро проходило по проливу Дарданеллы мимо Трои, которую основали отцы троянцев, пираты, выходцы с острова Крит. Разве могли они пропустить мимо себя столько добра? Возникла экономическая зависимость друг от друга. Греки приходили в Крым на своих триерах, загружались хлебом и другими товарами, а расплачивались посудой, в том числе серебряной и золотой, бронзовым оружием и другими предметами быта. По сути, шёл ещё и культурный обмен, а, чтобы улучшить торговлю, мирмидоняне начали строить свой торговый флот, стали моряками и везли свой основной товар, пшеницу, через Чёрное море, (Понт), в Грецию через проливы Босфор и Дарданеллы.

–– Надо же! Вот не знал! – воскликнул Халег.

–– Ну так вот, – продолжил свой рассказ Давид, – город-крепость Троя находилась как раз на выходе кораблей из пролива Дарданеллы, а, коли, пошёл такой интенсивный товарооборот между двумя народами, почему бы не брать с них налог за провоз товаров? Критские пираты и построили крепость Трою именно в этом месте. Троянцы установили торговую пошлину, и, как водится, быстро обнаглели, жадность их обуяла, они стали ежегодно увеличивать торговые сборы с мирмидонян. Естественно, это отразилось на цене стратегического товара, в Греции возникли проблемы с продовольствием, ведь хлеб – это, всё-таки, основная пища. Чувствуешь, что произошло? Гомер в своей «Илиаде» об этой, главной причине раздора между греками и троянцами, не писал, для него, творческого человека, важнее было сделать причиной раздора романтическую кражу прекрасной Елены.

–– Но ведь великолепно получилось, дядя Давид?

–– В поэме великого мастера слова, всё это, может, и хорошо, Халег, – заметил рассказчик, – но, как я уже говорил, не в Елене дело. Не стали бы мудрые греки из-за женщины, какой бы она не была распрекрасной, войну затевать, зря кровь проливать, голодному-то не до женщин. Греков на материке и на островах возмутила непомерная жадность троянцев, потомков пиратов, несправедливость пошлинных сборов. Коалиция греческих городов-государств решила, что пора кончать с диктатом троянского города-паразита. Так и началась Троянская война. К объединённому греческому войску Агамемнона присоединилось пять тысяч мирмидонян на пятидесяти триерах, они-то тоже были недовольны большими пошлинами. Это очень даже большой отряд по тому времени, мирмидоняне по-гречески означает «муравьи», они, конечно, говорили на другом языке, но с греками общаться могли и были их союзниками в общем деле.

–– Что же, всё-таки, это за народ, дядя Давид? – заинтересовался Халег.

–– Во-от, мы и подошли к главному, парень, – улыбнулся тот. – Люди с Тавриды, прибывшие на помощь Агамемнону, были предками славян и византийские хронисты называли их русами и вождь их, Ахиллес, – это русский князь.

–– Да неужто?! – удивился Халег.

–– Так считают византийские хронисты, которые переписывали древние греческие рукописи, – пояснил Давид. – Но и этого мало, парень! Коли, ты читал «Илиаду» Гомера, то, наверное, заметил, что Ахиллеса называли неуязвимым. А почему? Да потому, что русский князь был в железных доспехах и орудовал в битвах стальным мечом. Бронзовые доспехи троянцев не выдерживали ударов меча из железа, а об железную бронь Ахиллеса оружие противника было бессильно, мечи и копья их гнулись и ломались. Железную руду мирмидоняне добывали у себя в Тавриде и железные доспехи с оружием для воина стоили очень дорого, – вот потому железные доспехи были только у вождя, у Ахиллеса. Железо, прежде всего как оружие, пришло в Грецию с севера от славянских племён, под общим названием дориев. Кстати, суровый дорический ордер в архитектуре языческих храмов у греков не зря назван именно так. Дорические племена пришли в Грецию с севера, принесли с собой культуру обработки металлов, суровый стиль жизни. Со временем дорийцы ассимилировались с местными племенами и получился современный народ, который мы и называем греками, так что у них в жилах течёт частица и славянской крови.

–– Так, значит древние русичи, мирмидоняне, были союзниками древних греков, – задумчиво произнёс молодой князь.

–– Да, были союзниками и не подчинялись напрямую Агамемнону. Командующий объединённым войском не мог приказать что-либо русскому князю Ахиллесу, мог только попросить, уговорить, и это хорошо видно в поэме Гомера. Кстати Гомер довольно чётко описал облик Ахиллеса: светлые волосы блондина, голубые глаза, манера держаться, гордый независимый вид славянского князя. На пирах и совещаниях Ахиллес сидел рядом с Агамемноном, подчёркивая этим, что он равен в правах с командующим.

–– Я понял, дядя Давид, почему ты рассказал мне о древних славянских предках! – воскликнул молодой князь. – Это, чтобы я знал с кого брать пример!

Ты укрепил мой дух своими рассказами. Иду на Рим! – твёрдо заявил князь, вставая, и, прямо глядя в глаза, улыбающемуся Давиду…

Глава 2. ТРОЯНОВ ВАЛ, ЧТО РАССКАЗАЛ ФРИДЕРИКС

Давид спал в палатке командующего безмятежно хотя бы уж потому, что его не грызли какие-либо сомнения. Прибыл он в отряд русаланов по своему желанию и беспокоиться ему было не о чём, а разбудил его глухой шум за тонкой полотняной стенкой палатки. Спал он, не снимая своей камуфляжной одежды, а потому быстро поднялся с кошмы. Постель из конской попоны, где должен был спать князь была пуста и неизвестно было спал ли командующий вообще.

Выйдя из палатки, которая оказалась на холме, Давид увидел, что утро давно уж вступило в свои права: по голубому небу медленно ползли редкие облачка. Белизну их слабо-розовыми валёрами подкрашивало поднявшееся над пепельно-синеватым горизонтом такое же розовое блюдо солнца. Слабый утренний ветерок тянул с озера запахи водных растений, оттуда же временами слышалось кряканье диких уток. Обозные телеги неряшливой стаей сгрудились в стороне от озера, дальше в степи мирно щипал молодую траву большой табун дружинных коней.

В полусотне метров от палатки Давид, с вершины холма, увидел чётко выстроившееся, большое каре дружинников. В центре каре, на телеге стоял командующий, князь Халег Белояр, возле телеги стояли суровый командир конников Магадам и чем-то озабоченный командир пехотинцев Сфандр, тут же топтался посланник короля Алариха Йенс Готлиб. Дружинники, о чём-то переговариваясь, и создавали тот шумовой фон, что разбудил Давида. Наконец, князь поднял руку, призывая к тишине, и, когда шум утих, чётко и громко обратился к людям:

–– Братья! Иду на Рим! Вождь готов, король Аларих любезно пригласил меня быть союзником в ратоборстве с империей! Вот тут стоит посланник короля! – князь указал рукой на посла. – Он же привёз и разрешение на поход от моего отца, Великого князя Русалани, Бояна Белояра. Со мной пойдут только добровольцы! Семейные и раненые пусть идут домой, в Запорожье! Так что прошу разделиться – кто со мной становись по левую руку.

Каре зашумело и сломалось, произошло движение, длилось оно минут пять, может, десять. Князь спокойно ждал, торопить людей в этом серьёзном деле нельзя. Наконец, воины разделились – большая половина оказалась слева. Давид мгновенно подсчитал и оказалось, что в новый поход с князем согласны идти пять тысяч добровольцев, воинов в годах, семейных и раненых оказалось около тысячи. Видно было, что с князем идёт, в основном, бесшабашная молодёжь и всё же это были опытные, закалённые недавними боями, воины. Если учесть три тысячи конных алан, согласных двинуться в неизвестное, то получалась довольно внушительная сила, способная сразиться с полновесным легионом римлян.

Князь опять поднял руку, шум утих и Халег крикнул:

–– Хорошо! Начинайте воинский ритуал! Обоз забираю с собой, кроме тех телег, где раненые! Великий Перун! Благослови на ратный поход сыновей своих! Я всё сказал! Разойдись!

Началась предпоходная суета: почти половина дружинников были христиане и они, отделившись от остальной массы ратников, сбились в неровную толпу и во главе с войсковым пресвитером устроили походный молебен. Вторая половина воинов, состоящая из язычников, разожгла большой костёр из веток верболозы и, встав в огромный многорядный круг, двинулась вокруг костра, запев при этом древний военный гимн.

Удивительная предстала картина перед стоящим, скрестив руки на груди, Давидом: две большие толпы людей истово исполняли свои верования. Одна толпа без движения дружно запевала молитвенные псалмы, другая же, двигаясь по кругу вокруг костра, грозно исполняла воинственный гимн своих предков. К Давиду подошёл князь, позвал к костерку, где ординарец Зиновий приготовил завтрак – варёную баранину, слегка подгоревшие на углях пресные лепёшки и чай. Пришлось Давиду поддержать князя. Мало того, Давид, по-язычески, отщипнул от лепёшки кусочек и кинул в костёр. Князь же, приступая к трапезе, почему-то по-христиански, перекрестил пищу и себя.

–– Ешь, дядя Давид, – заговорил князь, – инако до позднего вечера никаких иных разносолов не будет. Нам важно коней накормить, сами-то уж как-нибудь.

–– Хм, дружинник тоже должен быть накормленным, – заметил Давид, – иначе какой из него воин.

–– Ты прав, дядя Давид, – поддержал князь. – Порядок у нас простой – заправляемся пищей рано утром и поздно вечером. Всё хочу спросить – с нами идёшь, или в Запорожье вернёшься?

–– Иду с вами! – коротко отреагировал Давид. – Посмотреть хочу, что у вас из этого походного мероприятия получится.

–– Моим дружинникам не римские ауреусы нужны! – заметил князь.

–– А, что же? – поинтересовался Давид, хотя уже и знал ответ.

–– Они хотят повидать мир! – коротко объяснил князь. – А ещё они желают сразиться с римлянами, показать на что они способны. Молодые, азартные, – добавил он. И у меня тоже интерес к дальним краям и народам.

–– Хм, чувства ваши мне понятны, – заговорил Давид. – Удивляться тут нечему, времена такие, мёртвого льва норовит лягнуть даже осёл.

–– Великому Риму далеко до мёртвого льва, дядя Давид, – недовольно возразил князь, – и он всё ещё в силе, а мои воины не ослы.

–– Ладно не обижайся! – Давид дружеским жестом хлопнул парня по плечу. – Это я так, к слову.

–– Слушай, дядя Давид, – сменил, вдруг, тему разговора князь, – отец Боян как-то говорил мне, что ты бабку мою, Эвлисию с собой забрал? Ещё тридцать пять лет назад.

–– Да, было дело!

–– Небось, уж и на белом свете-то её нет! – заключил внук.

–– С чего ты взял? – поднял брови Давид.

–– Так лет-то ей, по-моему, уж за восемьдесят?

–– Совершенно верно, Халег, – заметил Давид. – Мне-то вот сколько лет намерил, парень?

–– На вид тебе не больше тридцати, – несколько растерянно промолвил князь.

–– Ну, вот и бабке твоей столько же, – невозмутимо сообщил Давид.

–– Дядя Давид! – воскликнул князь. – Ты-то фраваш, тут всё понятно, но бабка-то обычный человек.

–– Обычный, да не совсем обычный! – суховато заметил Давид. – Приедешь в Запорожье, сам увидишь её, молодую, здоровую и красивую.

–– Чудеса, да и только! – покачал головой князь.

–– В нашем мире много чудес, парень! – заключил Давид. – Разве солнце, на которое молятся твои воины, не чудо? А разве вода, которую вы пьёте, не чудо? Да вокруг, куда не глянь везде увидишь чудо. Потом расскажу…

*****

Только к концу пятых суток дружина Халега Белояра подошла к Нижнему Троянову валу. Мелкие речки на пути к нему переходили вброд, но задержки произошли при пересечении Южного Буга и Днестра. Эти две реки люди и кони преодолели привычно вплавь, но обоз, его же не бросишь, пришлось сооружать плот и уж на нём на противоположный берег перетаскивать телеги с бронью, с запасным оружием, с продовольствием и другой походной амуницией. И вот отряд, миновав второй, Верхний Троянов вал, подошёл к большой пограничной реке – Дунаю, по-римски Данубию.

Зелёное, вечернее небо с багровым закатом на западе распростёрлось над шумным уртоном дружины, которая, разведя костры, готовила себе простецкий походный ужин: просяную кашу с вяленой кониной. Халег стоял на берегу, скрестив руки на груди и задумчиво смотрел на широкую гладь реки. Пересекать такую большую водную преграду его дружине, да с обозом, ещё не приходилось, – вот и раздумывал предводитель, как, каким способом переправиться на ту сторону завтра? А ну, да сразу придётся вступить в бой с ромейскими пограничными частями? И всё же, как переправить обоз, – эту важнейшую тыловую единицу в дружине? Без обоза воинскую часть и представить себе невозможно. За обоз дружинники дерутся до последнего, и дело тут не запасах продовольствия, – в обозе после боёв будут раненые. Римские легионеры бьются до последнего за знамя легиона, и это правильно, но для русалан обоз даже важнее, чем знамя. А тут ещё куда-то исчез дядя Давид, глядишь, подсказал бы чего. К князю подошёл посланник Алариха Йенс Готлиб. Поклонился, успокаивающе заговорил:

–– Понимаю, князь, что тебя тревожит! Но не бери в голову, завтра пройдём вверх по берегу не более десяти стадий, там будут наши паромы, так что перебросим твой обоз, да и людей на ту сторону дня за два, а кони сами переплывут, они у тебя, я смотрю, к воде приучены. Учти, князь, ширина реки за лето уменьшилась вдвое, да и лето было жарким и дождей мало было. Обратно с награбленным добром пойдёшь, так наши паромщики твой обоз перевезут мигом. Уплатишь им за перевоз сколько-нибудь римских дупондиев, или сестерциев, одним словом, сторгуешься.

Князя слово «награбленным» покорёжило и он сердито процедил:

–– Награбленным! – передразнил он посла. – Мои люди мародёрничать не приучены.

–– Князь! – тут же вывернулся посланник. – Ты неверно понял суть моего слова! Мы обязательно победим и получим большую контрибуцию деньгами, дорогими тканями, имуществом и прочими ценными вещами, так что не один десяток телег потащишь обратно в свою Русалань. Отдыхай спокойно, переправа твоей дружины, – это моя забота. На той стороне тебя ожидает маршал Фридерикс, он правая рука моего короля Алариха.

–– Насколько мне известно, – заговорил, успокаиваясь, князь, – Аларих герцог.

–– Он герцог в своём племени, князь, в племени тервингов, а на собрании Союза племён мы провозгласили его королём всех готов. Это для того, чтобы он был равен римским императорам.

–– На той стороне реки, уважаемый Готлиб, нас должны сбросить обратно в реку римские пограничные части, – высказал свои опасения Халег.

–– Никаких римских частей там давно уж нет, князь! – тут же возразил посланник. – Обязанности пограничной стражи, по договору с императором Феодосием ещё тридцать пять лет назад, возложены на нас, на готов. Так что можешь не беспокоиться.

–– Ну, хорошо, Йенс, – бросил Халег, – пошли ужинать, да спать! Завтра Бог укажет, какой будет день.

*****

На следующий день отряд Халега Белояра продвинулся по левому берегу Дуная до паромных переправ. Дальше начинались заболоченные места и приток Дуная речка Яловица. Готы в своё время выбрали удачное место для переправы. Пять паромов за два дня перевезли дружину русаланского князя на правый высокий берег. Переночевав, дружина пошла вдоль правого берега реки и к вечеру остановилась в маленьком городке Липница. Вокруг селения виднелись поля с житом, виноградники и оливковые рощи. Пастухи прогоняли скотину горожан дальше к приречным пойменным лугам. Дружина расположилась на окраине городка и принялась за устройство походного уртона, а коноводы увели полковых и обозных лошадей на обширный луг с сочной травой, которая ещё не успела завять на жарком июльском солнце.

Денщик Зиновий по-хозяйски устроил своего князя в доме одного из жителей в конце улицы. На широком подворье денщик вместе с хозяином затопили летнюю, из дикого камня, печку, мигом освежевали барана и принялись в большом котле готовить рагу, добавив в блюдо прошлогодней моркови и лука. Князь с посланником Йенсом Готлибом ждали представителей готской армии. Вскоре на подворье въехала группа конников, спешилась и один из них, в зелёной шёлковой тунике, сняв с себя тяжёлый кожаный панцирь и железный шлем военачальника с оперением, деловито топая растоптанными калигами, прошёл в избу. Там он, с достоинством поклонившись князю и вставшему из-за стола Готлибу, представился:

–– Маршал Фридерикс, командующий пехотным региментом армии короля всех готов Алариха!

–– Садись, маршал, за стол! – спокойно заговорил по-немецки Халег. – Сейчас обедать будем. Я князь русаланской дружины Халег Белояр, под рукой у меня две тысячи пехотинцев и три тысячи конников, все матёрые, опытные воины.

Маршал присел к столу на скрипнувшую скамейку, а хозяин суетливо поставил на стол кувшин домашнего вина три глиняные баклажки и плоскую корзинку из виноградной лозы с кусками козьего сыра.

–– Угощайтесь покуда этим, господа воины! – по-славянски заговорил он. – Мясо скоро будет готово.

Князь, услышав родственный язык, поблагодарил хозяина и спросил:

–– А где домочадцы-то у тебя? И, яко тебя кличут-то, мил человек?

–– Ионом кличут, княже, а ребятня моя поле с житом охраняет от потравы, жена к лекарке ушла.

–– Ну ин ладно, Иона! – подытожил князь.

Готлиб в это время разлил вино по баклажкам и князь, подняв свой глиняный бокал, провозгласил по-немецки:

–– Ну, маршал, за встречу и во здравие!

Вино выпили, закусили сыром и маршал неспешно повёл свой рассказ, причём начал издалека:

–– Наши разногласия с ромеями, князь, начались давно, ещё в триста девяносто пятом году, когда умер император Феодосий. И даже раньше, а всё потому, что римляне нас, готов, за людей не считают, мы для них всегда были варварами, людьми второго сорта. Феодосий отвёл нам на житьё земли в провинциях Нижняя Мезия и Фракия, но с условием, чтобы мы охраняли границу империи по Дунаю. А денег на содержание войска не определил, мол, так обойдутся. И ещё, думаю, глупо поступил Феодосий: разделил императорскую власть между двумя своими сыновьями. Одному, Аркадию, достался Константинополь, а другому, Гонорию – Рим. По сути, Феодосий разломил империю пополам. Сыновья Феодосия парни молодые, глупые, по завещанию императора к ним были приставлены наставники: к Аркадию – префект Руфин, заведующий гражданской властью в Константинополе, а к Гонорию – Стилихона, который был в то время командующим войсками в звании магистра милитари, да и женат Стилихон был на племяннице Феодосия, красавице Серене.

–– Как же два императора-то? – удивился князь. – Два медведя в одной берлоге не уживутся же?

–– Так вот и я про то же! – возопил в ажиотаже Фридерикс. – Тот, который сидит в Константинополе, считается августом, то-есть старшим императором, а того, который сидит в Риме, называют цезарем – младшим императором. Август Аркадий, по наущению префекта Руфина, тут же издал указ о расформировании готской армии. А как, скажи мне князь, охранять границу от наскоков аваров, гуннов и свевов, да и вас, русалан? На Союзе племён мы тогда избрали королём всех готов герцога тервингов Алариха. Это, чтобы вести переговоры с императором Аркадием на равных.

–– Думаю, что вы поступили верно! – заметил Халег. – А вот дядя Давид, мой советник, говорил, что ромейская империя треснула ещё когда император Константин Великий перенёс столицу империи из Рима в Византий и назвал город своим именем, Константинополем, да ещё сделал христианство официальной религией, рассчитывая этим скрепить государство. Семь веков Рим был центром, а тут на тебе, сразу через колено. Ты же знаешь, маршал, что старый дуб просто так не выкорчевать.

Фридерикс, пристукнув своей баклажкой по столешнице и в упор уставившись на князя, продолжил:

–– Я с тобой согласен, князь. Потому и пошли распри между Римом и Константинополем, там власть и там власть, а костью, которую грызли эти власти и не могли никак поделить стала провинция Иллирик на Балканах. Но я тебе рассказываю про наши беды, князь. Король Аларих, учитывая общее мнение готских вождей, повёл армию на Константинополь с целью добиться справедливости, чтобы армию готов официально признали регулярной, поставили на денежное содержание, как и положено в империи. Возле столицы, где мы встали лагерем, на переговоры с нашим королём император Аркадий выслал своего представителя префекта Руфина.

Фридерикс отпил глоток вина и продолжил:

–– Надо было бы сразу захватить Константинополь, а не заводить эти дурацкие переговоры. Мы потеряли время, а между тем хитрый Аркадий послал нарочного за подмогой и из Паннонии пришёл со своими легионами маршал Стилихон, а он, между прочим, хотя и германских кровей, а клятву верности давал римскому сенату, да и император Гонорий, римский соправитель императора Аркадия, являлся Стилихону, через его жену Серену, зятем. И ведь что интересно, князь, хитрец Аркадий, как взошёл на высокий трон, так первым делом удалил маршала Стилихона с войсками из восточной части империи, а как жареным запахло, так тут же позвал Стилихона обратно.

–– Фу, какой у вас тут клубок! – покривился Халег. – И не распутаешь скоро-то.

–– Слушай дальше, князь! – продолжил Фридерикс. – Маршал Стилихон привёл из Паннонии четыре легиона своих войск и в Фессалии мы столкнулись с его армией. Нас, готов, было меньше, да и Стилихон полководец опытный. Сражение было коротким, римлянам хватило всего полдня, чтобы разгромить и рассеять нашу армию. И всё же император, август Аркадий, боялся не столько нас, готов, сколько военную силу Стилихона, который был на стороне цезаря Гонория, а потому распорядился, чтобы тот убрался обратно в Паннонию. Стилихон увёл свои легионы в провинцию Норик, а мой король Аларих, воспользовавшись такой вот передышкой, вновь собрал армию и повёл её в Грецию. Там мы захватили Коринф, Аргос, Спарту, взяли большую контрибуцию с греческих городов.

–– Ну, так хорошо же! – воскликнул Халег.

–– Хорошо-то, хорошо, да император Аркадий вновь вызвал проклятого Стилихона и тот высадился с войском на Пелопоннес, а это был уже триста девяносто седьмой год. В двух сражениях этот удачливый Стилихон опять разгромил нашу армию. Пришлось заключить с императором Аркадием мир на его условиях: распустить остатки армии, сидеть тихо во Фракии и Нижней Мезии, и охранять границу по Дунаю. И в этот раз Аркадий постарался удалить Стилихона подальше от Балкан и Греции.

–– Да, нелегко вам пришлось, Фридерикс! – посочувствовал князь. – А власти Константинополя видно очень уж боялись Стилихона.

–– Не то, чтобы боялись, князь, – продолжил свой рассказ Фридерикс – но не желали присутствия его легионов на Балканах. Так вот четыре года мой король тихо, без шума, собирал и подготавливал новую армию. Соглядатаи от власти, конечно, докладывали императору Аркадию о наших приготовлениях к военным походам, но как у вас, русаланов, говорят – шила в мешке не утаишь. Приехал как-то в ставку Алариха знакомый уже нам префект Руфин и от имени императора предложил нам идти на территорию, подвластную Риму. Мы-то сразу поняли, что Аркадий желает одного – избавиться от нас, чтобы мы покинули Балканы, шли бы куда подальше. Этот Руфин даже мешок золотых солидов привёз Алариху, откупного значит. А уже наступил ноябрь четыреста первого года и мой король повёл нас на запад, к Адриатическому морю. В районе города-крепости Аквилея мы разорили всю местность, прошли до Медиоландума (Милан) и осадили эту крепость. И тут опять к нам приблизился с большим войском этот проклятый маршал Стилихон.

–– Вот ведь злой гений! – воскликнул, тряхнув головой, князь.

Фридерикс пожал плечами, в глазах промелькнула печаль, пережитое нахлынуло на маршала. Он взглянул на князя и заговорил с горечью:

–– Да, князь, опять нам не повезло. У Стилихона хорошо обученные воины, его пехота всегда наступает тремя линиями: в первой линии гастаты с копьями, они бросают их в щиты противника, щиты поневоле падают под тяжестью копья и гастаты начинают работать мечами. Устав орудовать мечами, гастаты уступают бой второй линии, принципам, а те, в свою очередь, сражаясь, и тоже устав, передают бой третьей линии – триариям, самым опытным солдатам, которые завершают сражение чаще всего победой. А наши воины по древней привычке кидаются в бой всей толпой, быстро устают и в результате без толку гибнут и бегут с поля боя. А кроме того, римский пехотный легион с флангов прикрывает конница, триста всадников, по стопятьдесят конников с каждого фланга, которые не дают возможности зайти римлянам в тыл.

–– Тхе! – пренебрежительно заметил Халег. – Подумаешь, триста всадников! Это же маловато, маршал!

Фридерикс откинул корпус назад, взглянул с некоторой долей осуждения, заговорил обидчиво:

–– Тебе хорошо рассуждать, князь! У тебя три тысячи, испытанных в боях, всадников! Потому и зовём тебя в союз с нами, у нас конников пять тысяч и надо бы больше.

–– Ну, хорошо, маршал, что дальше-то было! – поинтересовался Ольг.

–– Да ничего особенного, князь. Стилихон хитрая лиса, он не стал нас громить и разгонять, а просто вытеснил в горы. Ему важно было, чтобы мы ушли обратно в провинции Норик, Далмацию и Иллирик. Его желание мы поняли просто: он хочет раскачать власть в Константинополе и в этом наша сила была союзна его замыслам.

–– Понятно!

–– Ну, а дальше нам пришлось перевалить Альпы, и это зимой, в самые холода! Чуешь, князь, зима, горы, холод и голод! Сколько зря людей потеряли, не приведи Господь! Вышли в Галлию, там столкнулись с узурпатором Константином, пришлось повоевать с ним, повернули к Дунаю, пришли обратно в провинцию Норик и дальше на юг, в провинцию Эпир. И это было в четыреста пятом году.

–– Погоди, Фридерикс! – остановил рассказ маршала князь. – Насколько мне известно в то лето, в Италию вторгся со своим войском вождь племени антов Радагаст. Анты к Русалани присоединяться не хотели, жили обособленно, их земли по реке Десне. Если бы не легионы маршала Стилихона, то вождь Радагаст взял бы Рим. Стилихон остановил войско антов и тяжелейшем сражении разгромил Радагаста. Предложил вождю прекратить сопротивление, взамен пообещал свободу ему и его людям. Вождь согласился, но Стилихон нарушил своё слово и казнил Радагаста. Чего ж Аларих со своим войском не помог вождю антов?

Фридерикс удивлённо уставился на князя и принялся с жаром объяснять сложившееся на то время положение:

–– Да было такое событие, князь! Но мы же ничего не знали, мы были в то время далеко, в Галлии. Этот чёртов Радагаст понадеялся на свои силы, он, скорей всего, и про нашего короля Алариха-то не ведал. Вот ведь всё темнота наша. Если бы вождь антов соединился с нашей армией, мы бы разгромили легионы Стилихона и легко взяли Рим.

Фридерикс сжал кулак и твёрдо поставил его на столешницу.

–– Ну, да ничего, за своё коварство Стилихон поплатился сполна: солдаты маршала в Риме, думаю, не без участия людей императора Гонория, подняли бунт в августе этого года и арестовали командующего Стилихона, имевшего к этому времени высший военный чин магистра милитари. Гонорий обвинил своего тестя в заговоре против власти Рима и по его указу командующий был казнён. Нам-то это, конечно, на руку и мой король потребовал от Рима за простой своего войска компенсации, но император отклонил наше требование, – вот и наступила неопределённость. Аларих решил идти на Рим, добиваться справедливости.

–– Ну, что ж, маршал, – подумав, твёрдо произнёс Халег. – На Рим, так на Рим! Пошли!

–– Премного благодарны тебе, князь, – промолвил с жаром Фридерикс, – за то, что оказываешь нам помощь в трудный для нас час! И скажу тебе, князь, что маршал я только для своих, для федератов, а власть в Константинополе, уж не говоря про Рим, меня, давнего и верного сподвижника моего короля Алариха, в упор не видит и знать не желает.

–– Ничего, маршал, – успокоительно произнёс Халег, – увидит и признает!

–– Спасибо, князь, за добрые слова.

Хозяин дома принёс плетёный из виноградной лозы тазик полный варёной баранины. Гости поели и Фридерикс, поднявшись из-за стола, поклонился Ольгу, сказав:

–– Я со своими людьми остановился на ночь в соседнем доме, князь. Завтра поутру, как накормишь своих людей и коней, отправимся в провинцию Норик, где нас ждёт мой король.

Халег наклонил голову в знак согласия, Фридерикс вышел, а на его месте, вдруг, оказался Давид Пак. Посланник Йенс Готлиб аж подскочил с своего места, и, открыв рот, уставился на чудо внезапного появления нового человека., который, к тому же, ещё и был очень уж странно одет.

–– Не пугайся, Готлиб, – успокоил Халег, – это мой советник, дядя Давид.

–– Хо-хо-рошо! – заикаясь произнёс посланник. – Я, пожалуй, пойду к Фридериксу.

Он встал и, боязливо озираясь, на вновьприбывшего на деревянных ногах пошёл к выходу. Ещё раз оглянувшись в дверях вышел, а Давид рассмеялся.

–– Надо же, какой гот боязливый! – воскликнул он, продолжая улыбаться.

–– Ты уж, дядя Давид, в следующий раз не пугай таким образом моих гостей.

–– Ладно, Халег! – посерьёзнел Давид. – Теперь о деле: в Константинополе как известно, ещё весной скончался император Аркадий. Власть перешла к его племяннику.

–– Мне, дядя Давид, – заговорил Халег, – от этого известия ни холодно, ни жарко. Пусть вон Фридерикс с Готлибом переживают к кому там власть в Константинополе досталась.

–– Тхе, когда они получат это известие. Для этого нужен какой-то человек, который приедет сюда на коне, или придёт пешком, да пока он тащится сюда из Константинополя, вы уже уйдёте. В вашем времени нет радио, нет газет, нет телевидения, известить людей в той или иной провинции, что происходит в столице, может только нарочный, посыльный.

–– А что это такое радио, газеты? – поинтересовался парень.

–– Ну, это такие средства связи, которые моментально оповещают людей о всяких новостях на любых расстояниях.

–– Надо же, какие чудеса в вашем мире, дядя Давид! – удивился князь.

–– Я вот тебе скажу, Халег, что император Константин очень уж любил славу, всячески старался прославить себя для потомков и ведь преуспел в этом. Особенно не любил он бывшего императора Траяна, всячески принижал его успехи в военном деле, в строительстве. По примеру Траяна, который воздвиг себе колонну на форуме Рима в честь победы над даками, Константин поставил на главной площади Константинополя высокую колонну со своим скульптурным изображением, построил мост через Дунай вдвое больше трояновского, но главное, он перенёс столицу империи из Рима в Византий и назвал город в честь себя любимого, Константинополь, на манер греческих городов. А ведь император Нерон очень хотел переименовать Рим своим именем, только ничего у него из этого не получилось. А ещё, и ты это знаешь, Константин сделал христианство официальной религией в империи.

–– У меня половина пехотинцев христиане, дядя Давид.

–– Во-от, Халег, христианство вышло за пределы римской империи.

–– Так проповедник Георгий Первозванный, ученик Христа, не раз бывал в Русалани, а вот конный, аланский полк Магадама в моей дружине сплошь огнепоклонники.

–– А знаешь ли ты, Халег, что первые огнепоклонники появились на Урале? Сам Заратустра, учитель огнепоклонников, родом с Урала.

–– Да вроде слух был такой, – неуверенно сообщил князь.

–– Хорошо, Халег! – подытожил Давид, – Завтра иду с вами, лошадь, надеюсь, мне найдётся?

–– Найдётся, дядя Давид! – обрадовался Халег. – Я очень рад!

*****

На следующее утро, после походных молитв и завтрака, отряд Халега Белояра отправился в дальнюю дорогу. Путь дружине предстоял нелёгкий: с востока на запад нужно было пересечь всю провинцию Нижняя Мезия, северную часть Фракии, а потом часть провинции Дакия, провинцию Иллирик и почти всю провинцию Норик до лагеря войск Алариха и неизвестно ещё, что будет в этом долгом переходе, а уже наступала осень. Правда, она ещё не ощущалась, как ей было положено: лист на деревьях ещё был зелёный, полевые цветы вокруг, но трава начала жухнуть, да и жито местные земледельцы уже со своих полей сбрили, собрали и обмолотили. Фридерикс, уже собравшийся в дорогу, смотрел на союзное войско изучающе: привыкшие к большим переходам, люди князя Белояра собирались неспешно, но основательно и это вселяло в гота уверенность, что такие не подведут в сражении. Подъехавший на красивом коне князь, поздоровавшись, деловито спросил:

–– Сколько времени займёт дорога, маршал?

–– Недели три-четыре, князь! – не задумываясь, ответил Фридерикс. – Может, больше. Если бы все твои воины были на конях, то дорога заняла бы у нас не больше двух недель, но у тебя кроме конного полк пехоты, да ещё этот обоз.

–– Противник нам может встретиться? – поинтересовался князь.

Фридерикс сразу оценил озабоченность предводителя русаланов.

–– Здесь, в Нижней Мезии и Дакии, князь, воинских частей римлян по пути нет, но вот в провинции Иллирик исключать встречу с противником я бы не стал. У Константинополя с Римом грызня из-за этой провинции давняя, всё никак земли эти поделить не могут.

–– Хорошо! Будем идти как обычно с разведкой и боевым охранением.

Халег озадачил командира конного полка Магадама разведкой и охранением и русаланская дружина двинулась в путь. Впереди шла конница с провожатыми, высылая вперёд по дороге конные разъезды, за ними шёл пехотный полк с обозом в середине и завершала колонну охранная сотня конных воинов.

–– Дороги-то, смотрю, у вас тут хорошие, камнем мощёные, – заметил Халег, едущему рядом Фридериксу.

–– Ещё бы! – ответил тот, – римляне люди хозяйственные, строили на века.

–– Не ошибёмся с дорогами-то, маршал?

–– А здесь все дороги ведут в Рим, – усмехнулся Фридерикс. – Или в Константинополь, – добавил он, – но уже в обратную сторону.

Жители Нижней Мезии и Дакии встречали дружину Халега дружелюбно хотя бы уже потому, что земли этих провинций были заселены не только готами, но по большей части славянами, язык родственный, друг друга понимали. Селяне снабжали дружинников ячменём и овсом, приглашали в гости, правда гостить было некогда и воины, заночевав по летнему времени на окраине сёл, с раннего утра отправлялись дальше, на запад.

Через месяц неспешного пути отряд Халега, пройдя провинции Нижняя Мезия и Дакия, вступил на спорную территорию провинции Иллирик. Здесь, возле городка Лим на берегу горной речки князь распорядился сделать привал на несколько дней, отдохнуть, помыть лошадей в речке и самим отмыть дорожную пыль. Князь с Давидом остановились в доме одного славянина по имени Иосиф. И надо же было такому случиться: второй денщик князя, молодой балбес Силантий пошёл на городской базар купить зелени к обеду, да и застрял там. Через два часа пришёл в каких-то драных штанах, без рубахи, без зелени и без денег.

–– Что это с тобой, Силантий? – удивился Халег. Где твоя туника, где товар? Что обокрали тебя на базаре?

–– Да хуже, княже, – замялся денщик. – Я и до рынка-то не успел дойти как на улице меня окружили какие-то улыбчивые, весёлые девки и потащили меня в свой вертеп. Я им кричу, что мне, мол, некогда с ними вожгаться, что мне зелени нужно купить к обеду, а они не понимают, смеются, да тащат. Затолкали меня в своё заведение, да и раздели, деньгу выгребли, скопом на мне поездили, дали вот эти драные штаны и вытолкали на улицу. Что мне теперь делать, княже? Ни денег, ни товара.

Ха-ха-ха! – развеселился князь, подмигнув улыбающемуся Давиду. – Ладно иди, Силантий, найдём мы тебе новую тунику, а зелени нам тутошний хозяин со своего огорода принёс.

Смущённый денщик ушёл на двор, а Давид заметил:

–– Вот такие нравы в твоём времени, Халег.

–– Это здесь, у ромеев, такие нравы, дядя Давид, – отпарировал князь. – У нас в Танаисе или в Запорожье вертепы, конечно, есть, но красотки из этих заведений на прохожих, как собаки, не кидаются.

–– Здесь, в империи, Халег, – пояснил Давид, – красотки из вертепов отлично знают, что солдат всегда при деньгах. А потом ведь пример подаёт сама власть.

Давид рассказал Халегу одну историю, случившуюся с императором Веспасианом:

–– Этот император был донельзя скуп, Халег. До того скуп, что про него говорили, будто он даже себе порции еды сократил, а слуги во дворце жили впроголодь. Этот Веспасиан всячески пополнял казну империи, например, вымогал долги с тех, кому прежние императоры эти долги уже простили. Мало того, Веспасиан, не стесняясь, брал взятки, торговал государственными должностями. А тут произошёл с ним странный случай: одна дама влюбилась в этого скупца и всячески добивалась его внимания. Что делать? Веспасиан уделил ей ночь и после этого одарил красотку немалой суммой денег. Казначей возьми, да и спроси: «А как записать такой расход?». Веспасиан, не долго думая, ответил: «Запиши. На страсть к Веспасиану».

–– Ну и дела-а! – удивился Халег. – Кто такая и как сумела расколоть такого скупого мужика?

–– Да кто такая, имени её хронисты не сохранили, известно только, что она одна из высокорождённых проституток.

–– Император-то красавец был?

–– Да какой там! Далеко не красавец, да и пожилой уж. Для придворной красотки важно было выудить из императора хорошую плату за свои услуги.

–– Во прошмандовка! – восхитился Халег. – Молодчина! Выжать из такого скупца немалые деньги, это как же постараться надо…

Глава 3. БЕСПОКОЙНЫЕ БУДНИ РИМА

Лето закончилось, наступила пока ещё тёплая осень. В городке Приодор, в дом префекта гражданских властей провинции Иллирик Клавдия Ремуса Иовия, слуга городской администрации пригласил командира Иллирийского легиона Гая Лавра Витуса. Тот уже примерно знал зачем его приглашают, а потому, прихватив с собой своего первого заместителя Селивана Флавия Альву, с некоторой долей недовольства явился в канцелярию префекта. Встреча с гражданским чиновником не сулила добра и командующий заранее настроился к неприятному разговору. Префект, из-за секретности, и, чтобы избежать излишних пересудов, удалил из своего кабинета секретаря Луку. Явившимся в канцелярию офицерам предложил присесть в кресла, сам уселся за низким столом напротив, разговор начал издалека:

–– Господа офицеры, – вкрадчиво заговорил префект, – вы уже, думаю, слышали, что император Аркадий отдал Богу душу ещё весной, а нового августа (старшего императора) в Константинополе ещё никак утвердить не могут. Полагаю, что это будет кто-то из племянников Аркадия.

–– Да нам-то какое дело, кто из племянников займёт трон августа в Константинополе! – недовольно заметил командующий.

–– Так и я про то же! – слегка повысил голос префект. – Мы подчиняемся сенату Рима и цезарю (младшему императору) Гонорию. Одна из задач, поставленной нам властями Рима – это не допускать брожения народа в эти смутные времена в провинции Иллирик, но вся беда в том, и вы это знаете, что на эту провинцию претендуют и власти Константинополя.

–– Претендуют! – злобно выплюнул Витус. – Вот потому народ и не может разобраться в какую сторону кланяться – то ли на восток, то ли на запад, кого слушать – августа или цезаря.

–– Конечно, цезаря, Гай! – поспешил с ответом префект. – Цезаря Гонория. Провинция Иллирик принадлежит Риму!

–– Да я разве против, Клавдий?! – выпалил раздражённый командующий. – Но ты же сам видишь – они там, в столицах, грызутся, империю развалили, управы на них нет, один был истинный государственник, маршал Стилихон, мой командир, да и того лизоблюды Гонория ликвидировали. А ведь ему сенат Рима в своё время присвоил самое высшее воинское звание в империи, – магистр милитари. А тут ещё навязался на нашу голову этот проклятый Аларих, главарь готов.

Префект поёжился, не зная, как ответить на вполне справедливые слова командующего. По сути, он прав, но всё так запутано в жизни, ветры перемен постоянно меняли направление, тут самый мудрый наделает глупостей.

–– Ты же знаешь, Гай, – медленно, глядя куда-то в сторону, заговорил префект. – Ведь как всё происходило: в Константинополе шла и всё ещё продолжается такая же чехарда, что и в Риме. Префекта Константинополя Руфина, как известно, в результате заговора, казнили, власть в городе, по сути, захватил евнух Евтропий и всех, кто поддерживал магистра Стилихона, от власти отстранил. Мало того, так Евтропий объявил Стилихона врагом государства, да ещё убедил комита (наместника) Северной Африки поднять бунт против Рима. А ведь известно, что вся Италия получает хлеб именно оттуда, из Северной Африки. Народ, естественно, был недоволен Стилихоном. А ещё этот Евтропий назначил Алариха командующим всеми вооружёнными силами Востока и тоже присвоил ему высшее воинское звание магистр милитари. Это варвару-то! Неслыханно!

–– Да знаем мы всё это, Клавдий! – отмахнулся Витус и взглянул на своего заместителя Альву, который утвердительно кивнул.

–– Причин для заговора против Стилихона было много, Гай, – продолжил префект. – Стилихон ведь не хотел терять контроль над цезарем Гонорием и после смерти своей дочери, жены Гонория, Стилихон навязал цезарю свою вторую дочь в жёны. А тут ещё в мае этого года умер император Аркадий, скорей всего его отравили, и прошёл слух, что Стилихон хочет посадить на трон империи в Константинополе своего малолетнего сына, а самому стать регентом. Думаю, всё это и послужило поводом для его казни.

–– Чёрт бы их всех побрал, Клавдий! – в сердцах выпалил Витус.

–– А я вот больше чем уверен, – шевельнулся Селиван Альва, – что народ здесь, в префектуре Иллирик, недоволен тем, что не знает кому платить налоги: то ли Риму, то ли Константинополю. И та и другая сторона требует плату, пойди разберись тут. – Здешние арендаторы вообще никому не платят.

–– Да погоди ты, Селиван! – оборвал заместителя Витус. – Мы о другом.

–– Так ведь известно же, – не унимался трибун латиклавий, – всплыл договор Стилихона с королём готов Аларихом о совместной военной деятельности. А контроль над молодым цезарем Гонорием взял некто Олимпий, который и организовал бунт против Стилихона. На командующего началась охота, его заманили в Равенну, где, как вам известно, обосновался Гонорий со своим двором ещё с четыреста первого года. Олимпий с Гонорием нарушили клятву, да и распорядились казнить Стилихона. Шила в мешке не утаишь, об этом все знают.

–– Да, но, наверное, мало кто знает, – заметил префект, – что Аларих в результате казни Стилихона потерял все права, сидит теперь в провинции Норик, затаил злобу на Гонория, на власть, на римский сенат и собирает войска для похода на Рим.

–– Вот ведь, что интересно, Клавдий, – заговорил Витус, – в империи ещё с триста девяносто пятого года были две мощные, военные силы, – это легионы маршала Стилихона и орды Алариха. Мой командир, Стилихон, неоднократно за все эти годы, вплоть до нынешнего четыреста восьмого года, громил и разгонял войска Алариха и, вдруг, этим летом сговорился с королём готов о совместных походах. Ума не приложу, зачем он это сделал? А теперь вот и нет его, погиб в результате заговора проклятых чиновников цезаря Гонория.

–– А я так думаю, – заметил префект, – что после смерти августа Аркадия, верховная власть в Константинополе зашаталась и Стилихон посчитал важным укрепить власть Рима, как это и было прежде, да только тупицы в Риме его не поняли и не поддержали, а зять Гонорий вообще предал своего тестя. Что дальше будет, как власть укреплять, коли, единства нет в самом Риме, да и в том же Константинополе. Я вот месяц назад ездил со своей администрацией в одно село, к тамошним арендаторам, как раз уборка хлеба закончилась. Эти селяне нас встретили нелюбезно, облаяли нас не хуже собак, обругали всячески, а сами, между прочим, праздновали, какого-то своего языческого бога славили. Я им про обязательные государственные налоги напомнил, так мне стали угрожать расправой, и, что, мол, они налог уплатили Константинополю, а ведь провинция Иллирик принадлежит Риму. Пришлось нам уехать, своя голова дороже.

–– Ну, этим нас не удивишь, Клавдий! – усмехнувшись, заметил Витус. – Власть ведь нигде не любят. Твои охранники должны были взять зачинщиков беспорядков, да выпороть их, а затем повесить.

–– Знаешь что, Гай! Мы не девки, чтобы нас любить! – огрызнулся префект. – Но налоги они обязаны выплачивать Риму, хотя бы тем же зерном. А потом нас ведь мало было, кого там выпорешь, коли, они с вилами, да кольями, пришлось плюнуть на всё, да поскорей уехать. Иди вот со своими солдатами и усмиряй бунтовщиков.

Витус выпрямил стан, строго взглянул на префекта.

–– Мы солдаты и с гражданским населением нам воевать не пристало, для этого есть преторианцы, гвардия императора! Мне вот сообщили, что армией Стилихона теперь командует Валериан Анний Планк. Именно его сенат выдвинул командующим тремя италийскими легионами.

–– И цезарь Гонорий утвердил?

–– А, что ему оставалось? Сидит уже седьмой год в Равенне за высокими крепостными стенами и помалкивает. Я бы на его месте воспользовался моментом, да возглавил армию, да пошёл бы на Константинополь и захватил верховную власть. Он же всё-таки сын императора Феодосия, по сути, прямой наследник и вполне может быть августом (старшим императором) в империи.

–– Куда бы он пошёл, Гай? – возопил префект. – Его бы в провинции Норик встретил Аларих со своей ордой! Не забывай, Гай, что из трёх италийских легионов два сплошь состоят из германцев и галлов, они ненадёжны, хотя и давали присягу верности Риму.

Витус откинулся на спинку кресла, изучающе посмотрел на префекта.

–– Ну, хорошо, Клавдий! – заговорил он. – Может, ты, всё-таки, сообщишь нам, зачем пригласил? Ну, не перемывать же кости Стилихону, Гонорию и Алариху?

–– Да тут всем надо перемывать кости, Гай! – посуровел префект. – А Алариху, так тем более. Мне сообщили, что к нему на помощь тащится какая-то орда со стороны Нижней Мезии.

–– Это нам известно, Клавдий, – отмахнулся Витус.

–– А, коли, известно, так иди и разгони эту орду, да приведи рабов, дорогу вон строить надо, а рабочей силы у меня мало. Кстати, где сейчас эта орда?

–– Да возле Лима обретается! – сообщил Витус.

–– Совсем обнаглели эти варвары! Почему готские пограничные части пропустили их?

–– Скорей всего Аларих пригласил их сам! – кисло усмехнулся Витус. И граница империи в его подчинении, кого захочет, того и пропустит.

–– Ну и дела! – покривился префект. – Давай, действуй, Гай! Никаких преторианцев мы тут не дождёмся, а спрос будет с нас. Орду эту нужно выгнать…

*****

–– Что это за река вдоль которой мы идём? – спросил князь Халег маршала Фридерикса на очередном обеде.

–– Это река Сава, князь! – ответил тот, попивая чай из глиняной баклажки. – А впереди у нас будет речка Вбрас, она впадает в Саву. Здесь все речки горные, их вполне можно перейти вброд, но течение бурное, вода чистая, холодная.

В избу вошёл командир конного полка Магадам и с порога огорошил присутствующих известием:

–– Сидите тут, чаи распиваете, а там, впереди, противник!

Фридерикс спокойно взглянул на князя.

–– Скорей всего, князь, это Иллирийский легион Гая Витуса. – сообщил он. – Вообще-то я рассчитывал на его нейтралитет, знаю, что он не хочет ссориться с Аларихом, да видно на него нажал префект Клавдий Иовий, тот ещё прохвост. Придётся нам принять вызов.

–– Очень хорошо, Фридерикс! – встрепенулся Халег. – В ратоборстве проверим свои силы! Мои ребята не подведут.

–– У Витуса шесть тысяч опытных воинов, – заметил Фридерикс. – И это не считая тысячи иммунов, вспомогательных частей, разных там музыкантов, плотников и строителей, что строят переправы через реки, а ещё артиллеристы со своими скорпионами, которые стреляют дротиками и камнями. Кроме того, легиону придан отряд велитов, а это ещё пятьсот воинов лёгкой пехоты, что выбегают перед строем гастатов и обстреливают противника из луков.

–– Да ладно тебе устрашать-то, Фридерикс! – воскликнул князь, поднимаясь из-за стола. – Мои ребята матёрые воины и владеют мечами не хуже ромеев.

–– Я не устрашаю, князь, – спокойно ответил Фридерикс, – но поясняю состав легиона противника. – К шести тысячам регулярных пехотинцев, против твоих двух надо прибавить три сотни офицеров, которые в искусстве боя не уступают своим подчинённым. Ну и, конечно, не надо забывать про полторы тысячи иммунов и артиллеристов, у которых тоже есть оружие, и, которых тоже обучали владеть этим оружием.

–– Конница у них есть? – перебил Халег.

–– Триста всадников, князь! – отчеканил Фридерикс. – По сто пятьдесят с каждого фланга.

–– Тхе! – скептически бросил Халег. – А у меня три тысячи конников, которые имеют немалый опыт боёв.

–– Да, это сила, князь, и немалая, – заметил Фридерикс, – но её надо умело использовать.

–– Магадам! – обратился Халег к командиру конников. – Как думаешь, обнаружили лазутчики противника твой полк?

–– Думаю, нет, княже! – отозвался Магадам, присаживаясь к столу и наливая себе в кружку горячего напитка из бронзового кумгана. – Посторонних людей в окрестностях села мои дозорные не встречали, табуны коней разбиты на косяки и пасутся в разных местах, а мои ребята расположились в лесу там, за селом, ведут себя тихо и их даже здешние селяне, скорей всего, не видели.

–– Давай сделаем так, Магадам! – построжел Халег. – Я сейчас подниму дружинников, выступлю с ними против ромеев, а ты со своими конниками подберёшься из леса к левому флангу легиона, и, как увидишь, что ромеи прогнули нас, навалишься на ромеев с фланга и тыла. Главное – внезапность, Магадам, так что рассчитай время.

–– Будет исполнено, князь! – отчеканил конник, вставая.

*****

Осеннее утро поначалу было прохладным, но утреннее солнце на чистом, голубом небе уже гнало на землю массу тепловых лучей, сияло безмятежно, привычно, беспристрастно. Казалось бы, живи и радуйся великолепию природы, чистому воздуху, широкому полю с мирно пасущимися овечками, тихой мелодии пастушеской свирели, где-то на пригорке, да только люди, в страстях своих, сами себе создают трудности бытия, а боги войны – Тиу, Перун и Ариман у язычников уже заранее радовались, что скоро получат обильную жертву.

Командующий легионом римлян Гай Лавр Витус, не опасаясь противника, переправил своих людей через горную речку Вбрас и легионеры быстро, по уставу, выстроились в три, длиной в километр, шеренги в поле, где мирно паслись небольшие отары овец недалёкого отсюда городка Лим. Шеренга шла уступами, центуриями в шахматном порядке. Первая линия гастатов в центуриях, с короткими копьями-пилумами, посверкивая на солнце золотыми стрелами на красных щитах, скутумах, выглядела, как обычно внушительно, непробиваемой стеной с уступами. Грозную тишину нарушали только стрижи, что, посвистывая, носились высоко в чистом небе.

Витус выслал в городок парламентёров с предложением противной стороне, чтобы убирались откуда пришли, мол, провинция Иллирик принадлежит Риму и посторонним нечего тут шляться. Вскоре парламентёры явились обратно с известием, что их послали, куда подальше и потребовали очистить дорогу. Пехотинцам Витуса долго не пришлось ждать – против гастатов первой линии вскоре явились какие-то вооружённые люди и как-то неспешно выстроились напротив в неряшливую шеренгу. Но вот в тылу строя легионеров угрожающе запели трубы легионного оркестра, исполняя старинный военный гимн императора Тиберия.

При первых же звуках труб военного оркестра, легионеры дружно сделали шаг-другой вперёд, выставив перед собой пилумы. Часто уже это приносило успех: противник пугался грозного движения и начинал отступление, но цепь противной стороны не дрогнула. Из первого ряда гастатов на поле потекли ручейки велитов, лёгкой пехоты римлян, которые осыпали противника стрелами из своих луков, и опять пехотинцы князя Халега, выставив щиты, устояли. После чего, подчиняясь звуку боевой трубы, дружинники князя, заревев древний клич сарматов и аланов «Хур-ра!», устремились вперёд, сходу врезавшись в первый ряд гастатов, воинов с пилумами. Русаланы, отбив выставленные копья своими мечами, смяли ряд гастатов, но их остановил второй ряд – принципов, тоже вооружённых пехотными мечами-гладиусами. Началась методичная мясницкая работа холодным оружием. Запахло кровью и ещё чем-то неприятным, а над сражающимися, откуда не возьмись, появилась большая стая ворон, которая в ожидании добычи с шумным граем начала кружить над полем битвы.

Но вот где-то сзади прозвучал хриплый рог и дружинники князя начали отступать, продолжая сражаться. Легионеры Витуса, почувствовав ажиотаж победы, усилили натиск и противник побежал с поля боя. Принципы и триарии, несколько поломав ряды кинулись вдогон, что, видимо, и надо было противной стороне.

Командующий Гай Витус, сидя на коне и разглядывая поле битвы из-под козырька своего шлема, бросил, находящемуся рядом, трибуну латиклавию:

–– Смотри, Селиван, противник сломлен! Считаю, что победа далась нам довольно легко. Бой занял, примерно, всего полчаса.

Заместитель командующего, глянув в это время в сторону большой буковой рощи, содрогнулся и нервно поправив повод своего коня, хрипло ответил:

–– Зато я так не считаю, Гай!

Заместитель протянул руку влево, где из леса, завывая, неслась, грозно сверкая мечами, непобедимая аланская конница, охватывая левый фланг и тыл, пришедшего в движение легиона. Почти без задержки смяв фланговое охранение из стапятидесяти римских всадников, аланы мгновенно снесли ряды легионеров левой стороны. Ещё недавно стройные ряды солдат империи, на глазах изумлённого командующего смешались, превращаясь в огромную неряшливую толпу, на которую с фронтальной стороны тут же навалились дружинники воеводы Сфандра во главе с князем Халегом Белояром.

Часть римского легиона, в которой были иммуны, музыканты и велиты, побежала через речку. За ними, поддавшись общей панике, устремились и кадровые легионеры, в основном гастаты и часть принципов, что по уставу римской армии являлось страшным воинским преступлением. Казалось бы, покинуть поле боя – это просто немыслимо для римского солдата и всё же это, почему-то произошло. Яростно сражались только триарии, опытные, закалённые в боях, ветераны, защищая легионное знамя, но что они могли, пребывая в меньшинстве, против огромной волны конных воинов, у которых боевого опыта было не меньше. Никогда пешим солдатам империи не приходилось воевать с такой массой конницы: она была, что лавина, несущаяся по горному склону, которая ломает столетние деревья как солому, энергия её была такой силы, что её едва ли бы остановила щетина трёхметровых, штурмовых копий, которых, к тому же, у пехотинцев империи не было.

–– Откуда взялась эта конница?! – вскричал, поражённый увиденным, Витус. – Наши лазутчики ничего не докладывали!

–– А-а, чёрт их знает! – воскликнул трибун, успокаивая завертевшегося коня. – Проглядели наши лазутчики, как можно было не заметить такую массу конницы. Всё, Витус, сражение проиграно! Давай за реку, аланы по моим сведениям в плен не берут, так что своя голова дороже!

Оба всадника кинули своих коней к реке, и, чего уж совсем не ожидал командующий, – его грудь опоясал волосатый аркан и он слетел с коня. Последнее, что он ещё видел, упав на землю, как его заместитель, нахлёстывая своего коня, перебирается через быстрые, водные струи реки, в это время голову командующего окутал крапивный мешок. И он уже не видел как конница Магадама разметала весь легион, а он, совсем ещё недавно, казался как крепко связанный сноп пшеницы. От всего легиона в живых осталась только треть обезумевших людей, бежавших за реку, да и то это были, в основном, иммуны и велиты, вспомогательные части, на которых не было железа, а основной костяк легиона, за исключением нескольких сотен гастатов и принципов, почти весь полёг на поле возле городка Лим. Всё, сражение, начавшееся по классическому образцу, на удивление оказалось скоротечным, оно заняло у противоборствующих сторон не более часа. В качестве трофеев конникам Магадама достался обоз легиона с походным продовольствием и казной, и, конечно, много оружия на поле боя.

Князь Халег Белояр с высоты своего коня задумчиво осматривал страшное поле. Ему не впервые приходилось видеть подобные поля, но это оказалось особенным: оно было красным, и даже не из-за крови, которой тут было немало, а больше из-за того, что легионеры были одеты в красные туники, а ещё среди тел в беспорядке лежали скутумы, красные римские щиты. По этому красному полю уже ходил дружинный пресвитер, спешно отпуская грехи тем, кто ещё был в сознании. Тяжёлые раны, нанесённые холодным оружием, не давали возможности выжить из-за большой потери крови, но, хотя и редко, среди павших воинов империи попадались контуженные и получившие менее тяжкие ранения. Таким воины князя делали перевязки чистыми холстинками и вытаскивали с поля. Но вот на поле пришли огнепоклонники, и, отдавая последнюю дань почёта павшим римлянам, расчистили большой участок, наложили на нём хворост из ближнего леса, после чего, не слушая возражений христианского проповедника, соорудили слоёный пирог из рядов тел и дров. Запалив гигантский смрадный костёр, огнепоклонники встали в многорядный круг и запели древний погребальный гимн. К князю подошёл командир пехотного полка, ожидая распоряжений:

–– Сколько у тебя пало людей, Сфандр? – спросил князь.

–– Три десятка, княже! – ответил тот. – И столько же раненых.

–– Ну, что ж, неплохо, неплохо! Поздравляю тебя с победой, Сфандр! Раненых оставишь здесь, в Лиме, нам завтра надо двигаться дальше, на соединение с войском Алариха.

–– Думаю, так было угодно нашему Ахуро-Мазде, княже, – устало ответил воевода-язычник, и, повернувшись, пошёл к своим дружинникам, которые уже разводили костёр.

Костёр этот был ритуальным, на перекладину были подвешены два больших полковых котла, в которые дружинники поместили куски мяса с костями, разделав павшую в бою лошадь. К князю подъехал на своём жеребце Давид.

–– Ну, что ты обо всём этом скажешь, Халег? – спросил он, хотя уже знал ответ.

–– А что, дядя Давид? – сурово ответил князь. – Мой отец сказал бы, что павшим на этом поле, место не в нави, а в прави, по-христиански – в раю. Это были честные воины, но их командир зря пожертвовал своими людьми, задерживая нас, хотя славянский Перун будет доволен.

–– Нет, Халег! – возразил Давид. – Командующий Витус поступил правильно. Вы же, вооружённые, явились на земли империи без приглашения цезаря Гонория. Витус обязан был выгнать вас, как непрошенных завоевателей.

–– Какие же мы завоеватели, дядя Давид? Мы никого не завоёвывали, беспорядков не учиняли, сёл не жгли, не бесчинствовали, мы просто шли в гости, к пригласившему нас Алариху, а он, всё-таки, король и магистр милитари в своей стране.

–– У них тут, Халег, уже тринадцать лет идёт гражданская война, – пояснил Давид, – и, коли, ты с войском являешься союзником короля Алариха, то автоматически становишься врагом центральной власти в Риме. Учти, если бы не конница Магадама, то ты со своими пехотинцами был бы разбит наголову.

–– Я это учёл, дядя Давид! – быстро согласился князь. – Без конницы я бы на земли империи не пошёл, – это, всё-таки, основная ударная сила в моей дружине.

–– Ну, хорошо, что намерен делать?

–– Уже осень, дядя Давид, но в здешних краях ещё тепло, надо двигаться в провинцию Норик, на соединение с войсками Алариха. Завтра, с утра, идём дальше, мы и так уже задержались, второй месяц тащимся по здешним дорогам от села к селу. Хорошо хоть жители тутошние приветливы.

*****

В дом префекта, в Приодоре явился трибун латиклавий Селиван Альва. От него пахло войной и лошадиным потом. Мрачно взглянув на префекта, Альва коротко бросил:

–– Моего легиона нет!

–– Что случилось!? Где Витус? Говори толком, Селиван! – воскликнул префект, предчувствуя недоброе и уже догадываясь о причине таких слов трибуна.

Трибун шагнул к столику возле стены, на котором стоял кувшин с вином, баклага с водой, три серебряных кубка и бронзовое блюдо с крупными грушами и кистями чёрного винограда. Налив полкубка вина, трибун, не разбавляя его водой, выпил залпом, устало опустился в рядом стоящее кресло.

–– Легион разгромлен, Клавдий, войсками варваров! – так же устало заговорил Альва. – Кто бы мог подумать? Витус попал в плен к нехристям! Мы знали, что у них есть конница, но не в таком же размере.

–– Что ты такое говоришь, Селиван?! – возопил префект. – Такой крепкий, обкатанный в боях, легион, самый лучший на Балканах? Что же ваши лазутчики?

Устало взглянув на префекта, Альва как-то бесцветно заговорил:

–– Лазутчики почти угадали, сколько пехоты у противника, они видели их лагерь возле Лима, но конный табун в триста голов они тоже видели, других табунов поблизости не было. Я виноват, надо было перепроверить. Витус посчитал, что легко справится с этими пришельцами, коли, у них только триста всадников, и у нас столько же, но во время сражения на наш левый фланг внезапно налетела многотысячная армада аланских конников. Они были беспощадны, Клавдий, а Спаситель мира отвернулся от нас.

–– На фланге у вас было, как обычно, пять турм, сто пятьдесят всадников! – взволнованно произнёс префект.

–– Ты видел когда-нибудь штормовое море, Клавдий? – слегка возбудился трибун латиклавий. – Огромная волна набегает на берег и сносит там всё, что ей мешает, и ничто не может остановить её бешеный натиск.

–– Я понял, Селиван, – тускло произнёс префект.

–– Сто пятьдесят наших всадников охранения не успели даже поднять своих мечей как были смяты одним мановением огромной массой конницы варваров. И моя пехота не успела даже перестроиться. Волна аланской конницы навалилась на нас быстро, неумолимо и в мгновение ока вырубила основное ядро легиона – принципов и триариев. Остатки гастатов, велитов и иммунов бросились бежать с поля боя первыми. Меня спасла только резвость моего коня, а на Витуса кто-то из алан набросил аркан. От нашего легиона, если не считать иммунов и велитов, осталось не более двух-трёх когорт. Больше всего мне жаль самых опытных воинов легиона – триариев. Они сражались за легионное знамя как львы, но дальнейшая судьба их мне неизвестна. Все сбежавшие с поля боя подлежат военно-полевому суду, Воинский Устав Рима это предписывает, ты знаешь.

–– Погоди ты с судом, Селиван! По Воинскому Уставу, разработанному ещё великим Юлием Цезарем и усовершенствованный Септимием Севером, иммуны не подлежат суду, – это же не регулярные части, а, в основном, строители, музыканты, плотники, конюхи, обслуживающий персонал легиона, им даже караульная служба не положена.

–– Остатки легиона, скорей всего, расформируют, Клавдий, – без каких-либо эмоций бросил трибун латиклавий.

–– Не спеши, Селиван! – поднял руку префект. – У меня есть запасное знамя. – Оно пятнадцать лет пролежало в сундуках мэрии вместе с документами. Его в своё время прислал ещё император Феодосий с предложением сформировать легион, подчинённый Константинополю. Давай воспользуемся этим.

–– Да, где мы возьмём людей, Клавдий?

–– Для этого я не пожалею городской охраны!

–– Тхе, – скептически произнёс трибун латиклавий, – ну, это будет ещё одна когорта, а ещё шесть когорт из кого наберём?

–– Пообещаем здешним рабам свободу, если послужат в легионе, например, два года.

–– Всё равно это не выход, Клавдий. Их надо обучать бою в составе строя центурии.

Префект, запахнув трабею, прошёлся из угла в угол своего обширного кабинета, и, что-то придумав, спросил:

–– Сколько велитов спаслось от мечей варваров, Селиван? Это же лёгкая пехота с луками и они, как ты говоришь, первыми сбежали с поля боя.

–– Полторы тысячи будет, – поднял голову Альва.

–– Ну вот, – это ещё три-четыре когорты можно сформировать, – оживился префект. – А из иммунов тоже создадим две когорты – вот уже будет девять, считай, облегчённый легион. Десятую когорту из кого-нибудь наскребём .

–– Да, какой это легион, Клавдий?! – недовольно воскликнул Альва. – Их же всех учить надо – это раз, а, где вооружение для них?

–– Не беспокойся, Селиван! – хитро подмигнул префект. – На складе мэрии лежит вооружения на полновесный легион. Оружие: мечи-гладиусы, лёгкие копья-пилумы, латы, шлемы, вплоть до прямоугольных щитов, скутумов и сигнальных рожков-корну, – всё есть. Вооружение это, вместе со знаменем, штандартами, легионным орлом, говорю же, прислал Феодосий. А портрет Гонория для нового легиона у меня есть. Давай формируй полновесную воинскую часть.

Трибун латиклавий Альва представил в уме как из разношёрстной толпы разновозрастных мужиков создавать боевую единицу, обучать сложному воинскому делу, сбивать людей в единый воинский коллектив, в мощный кулак и у него всё перемешалось в голове. Он удивлённо взглянул на префекта с мыслью: «Чего мелет тут этот осёл?». Вслух же сказал:

–– Это будет не легион, Клавдий, а вооружённая орда! На обучение, на создание дисциплинированной военной части нужен ни один год. Ты в своём уме, префект?

–– Я в своём, Селиван! – отпарировал префект. – Людям достаточно слуха, что у нас есть крупная воинская часть. И не важно, какая она, пусть рыхлая, необученная, но люди, особенно в отдалении, будут считать, что у нас есть сила. Из военной полиции кто-нибудь уцелел?

–– Нет, всех вырубили аланы.

–– Я дам тебе троих юристов из своих.

–– По уставу положено десять.

–– Потом найдём ещё, Селиван.

–– О разгроме легиона мы должны сообщить в Рим, – устало бросил Альва. – Кого пошлём?

–– Да погоди ты! – энергично махнул рукой префект. – Я тебе о деле.

–– Но доложить мы обязаны, – упорствовал трибун латиклавий.

–– Не будем мы докладывать, Селиван! – отчеканил префект, твёрдо сжав губы.

–– Это же подсудное дело, Клавдий! – воскликнул Альва, подняв глаза на префекта. – Тебя же первого повесят!

–– Не повесят, Селиван! – процедил префект. – В этой, сегодняшней неразберихе никто и не заметит, что вместо старого появился новый легион. Варвары, что разбили твой легион, не будут же докладывать сенату Рима и цезарю о своём успехе. Волей, данной мне цезарем Гонорием, – префект остановился перед трибуном латиклавием и возвысил голос, тот встал из кресла, – назначаю тебя командующим Иллирийским легионом. С этого часа ты есть ЛЕГАТУС ЛЕГИОНИС, равный мне по должности, хотя я ниже по званию. Учти, я занимаюсь гражданскими делами, а ты, мой друг, – военными. Помощников себе: трибунов, центурионов когорт, младших командиров – опционов и тессерариев назначишь сам. Легионные деньги получишь у меня. Квестора и казначея, сигнифера легиона, назначишь из иммунов. Всё, трибун латиклавий… э-э, виноват, легатус! И займись делом, Селиван!

–– Но, Клавдий, – замялся офицер, – звание легата присваивает только император.

Префект пытливо взглянул на трибуна латиклавия и уверенно заявил:

–– Гонорий дал мне право, в случае непредвиденных обстоятельств и утрате по каким-то причинам командира легиона, назначать на должность командующего старшего офицера. Временно, дорогой Селиван! Так что исполняй обязанности легатуса как положено по Уставу.

–– Слушаюсь, префект! – ответил, вытянувшись, офицер. – Только вот командиров подразделений из этих трусов, что сбежали с поля боя, мне назначать не очень-то хочется, Клавдий.

–– Ничего, легат! – ободрил префект. – Подумаешь! Люди временно растерялись при виде такой огромной массы конников противника, но уверен, что они вовсе не трусы и пусть обучают новичков военному искусству со всем прилежанием, как это и положено по Уставу императора Каракаллы. А отвечать за всё я буду, тем более, что цезарь Гонорий, с согласия сената, разрешил мне самолично формировать военные части в провинции Иллирик.

–– Не знаю, что получится из этого сброда, Клавдий? – неуверенно заметил офицер.

–– Получится! – жёстко отчеканил префект. – Ты опытный военный! Вас с Витусом обучал военному делу ещё великий магистр Стилихон. Выше голову, легат! Иди, командуй! Бог тебе в помощь!

*****

Вечернее солнце своими осенними уже, но ещё довольно жаркими лучами заливало большой шумный лагерь русаланов. Горели многочисленные костры, в походных котлах варилась каша с бараниной и свининой. Местные жители охотно предоставили победителям десяток свиней и два десятка откормленных баранов. К костру, где сидел князь Халег с Давидом, подошли Магадам с воеводой Сфандром. Денщик князя подал командирам по берестяной кружке травяного чая. Магадам, отхлебнув горячего напитка, приглушённо заговорил:

–– Мои люди, княже, заарканили главу легиона ромеев.

–– Ну и зачем он мне? – бросил князь.

–– Ты погоди, Халег, – заметил Давид. – Командующий легионом очень важная птица, будет у тебя заложником, ты, при случае, обменяешь его на нужных тебе людей или на золото. За него же выкуп большой дадут.

–– Хорошо! Пусть будет в обозе, – согласился князь. – Сфандр приставь к нему охранника из своих людей, а то ещё сбежит по дороге. Магадам, пленные ромеи есть?

–– Есть княже! – ответил командир конников.

–– Сколько? – коротко бросил князь.

–– Да, где-то с тыщёнку будет! – пояснил Магадам. – Избитые, пораненные, на ногах еле держатся от усталости.

–– Ну и что мне с ними делать? – кисло заметил князь. – Обуза ведь в походе. Корми их, лечи.

–– А ты отпусти их! – посоветовал Давид.

–– Так ведь солдаты же! – поднял брови князь.

–– Они теперь не солдаты, Халег, – усмехнулся Давид, – а усталые, несчастные люди, павшие духом, да и действительно обуза для твоего отряда.

–– Магадам! – обратился князь к коннику. – Завтра мы уйдём, а этих, побитых и несчастных, оставишь тут, пусть идут на все четыре стороны. Накорми их сейчас, да посоветуй им, чтобы больше на нас не нападали. Скажи им, что я, князь Халег Белояр, дал им свободу, пусть помнят.

–– Будет исполнено, княже! – отреагировал воевода.

Давид, поставив свою кружку на примятую, пожухлую траву, повернул голову в сторону князя.

–– Между прочим, – заговорил он, – также поступил император Каракалла, когда был на восточном фронте. Он тоже приказал отпустить большую толпу, захваченного в плен противника, подражая великому полководцу древности Александру Македонскому. Каракалла во всём старался походить на него: в причёске, в повороте и наклоне головы, в походке, в разговоре, в посадке на коне, в отдаче приказов и распоряжений. И уж, конечно, старался жить в полевых условиях, с армией, ел простую пищу, солдаты его любили.

–– Простая пища солдата – ячмень и часто даже без масла, – подчеркнул князь, взглянув на своих воевод.

–– Ха-ха! – усмехнулся Давид. – Зато император Вителлий был большим обжорой. Как-то потратил миллион сестерциев на один обед. Ему сделали огромную тарелку с очень дорогими и редкими кушаньями. Этот Вителлий вошёл в историю, как необузданный обжора. Для него важен был сам процесс поедания чего-либо изысканного и, что-то дорогое перекусив, он вызывал у себя рвоту и снова принимался за поглощение другой еды. Государством он правил недолго, меньше года, разъярённые жители Рима за такое поведение всячески обругали его и убили. Так что правителю с народом надо быть осторожней и не выпячивать на всеобщее обозрение свои недостатки и некрасивые наклонности.

–– Ну, дядя Давид, – улыбнулся князь, – и откуда ты всё это знаешь?

–– Память человеческая сохранила все события прошлого для потомков, – пояснил Давид. – Хронисты записали. – Ты же вот Гомера читал, а события, описанные великим романистом в «Илиаде», произошли семнадцать веков назад от нынешнего времени, то-есть тринадцать веков до нашей эры и вот прибавь уже четыре века от Рождества Христова. Так создаётся история человечества.

–– Что и это сегодняшнее сражение опишут хронисты? – полюбопытствовал князь.

–– Может быть и опишут, но, скорей всего, нет! – пустился в рассуждения Давид. – Римские историки не заинтересованы описывать поражения своей армии.

–– Но вот Гомер же запечатлел для потомков поражение Трои в своём произведении. Кстати, а куда подевались оставшиеся в живых троянцы после гибели Трои, их ведь оставалось ещё немало?

Давид слегка задумался.

–– Сам Гомер писал свою «Илиаду» в седьмом веке до нашей эры, – начал он свой рассказ, – а Троянская война произошла в тринадцатом веке и всё же великий поэт сумел описать те великие события. Каким образом он добыл хронику тех событий история умалчивает. Думаю, что информация о тех далёких временах сохранилась в мифах и сказаниях, а последующие хронисты ссылались уже на Гомера и его «Илиаду». Античные поэты и драматурги, например, Эсхил, Еврипид, создавая свои трагедии, честно следовали по Гомеровым стопам. Среди народов, что жили в районе проливов Босфор и Дарданеллы, на землях Малой Азии – это пафлагонцы, мисийцы, фригийцы, меонийцы, карийцы, ликийцы и многие другие, жили и тевкры, которые переселились к самому проливу с Крита. Они были морскими разбойниками и построили город Трою возле самого пролива не случайно, им важно было брать дань с торговых галер за проход по проливу в Чёрное море и обратно.

–– Да, – дёрнулся князь, – ты уже рассказывал мне, что предки троянцев были морскими разбойниками с острова Крит. Прости, дядя Давид, что прервал.

–– Ну, так вот, – продолжил Давид, – Троя по тем временам была довольно крупным торговым и военным городом. У троянцев уже тогда был хороший военный и торговый флот, отличные мастера корабельного дела, искусные ремесленники и бесстрашные воины. Троя уже в то далёкое время контролировала выгодную торговлю золотом, серебром, медью и железом, киноварью, корабельным лесом, льном, пенькой, вяленой рыбой, оливковым маслом и мёдом. Тевкры, переселившись в Малую Азию, вступили в тесные торговые отношения с местными племенами, которые я тебе перечислил. С течением времени тевкры с местными народами перемешались и стал этакий троянский народ, яркий представитель крито-микенской цивилизации.

–– По бытовавшей у греков легенде, основателем Трои считался сын Скамандра Тевкр. Город Трою он строил вместе с выходцами с Крита и это закрепилось в мифе. После падения Трои троянцы или тевкры переселились на Кипр и частично на побережье юга Малой Азии, где они основали город Дор. Правители Дора часто выступали против Египта, в чём убедился фараон Унамун, которого тевкры гнали до самого Библоса, – это город, расположенный на побережье Средиземного моря уже недалеко от владений Египта. Все эти сведения были записаны в древнеегипетских хрониках.

Давид обвёл взором своих слушателей и продолжил:

–– Наибольшую лепту тевкры внесли в римскую историю, друзья мои. Именно троянцев римляне считают своими предками, и первым из них значится Эней. По легенде, после поражения в Троянской войне Эней и Антенор вывели часть воинов во Фракию. Эти тевкры стали называть себя энетами. Римский поэт Вергилий посвяти этому целую поэму «Энеида», а многие достойные римляне считали себя потомками Энея. Вскоре Эней двинулся из Фракии на Аппенинский полуостров, в Италию, где построил города Падую и Лавинию. Но должен сказать, друзья мои, что не только Эней увёл потерпевших поражение соотечественников на новые земли. Часть тевкров победители-греки увезли на материк. В основном это были жители острова Тенедос, прославившегося культом Аполлона. На материке, куда греки привезли тевкров, переселенцы основали город Тенея, – это недалеко от греческих городов Микен и Коринфа. Когда римляне завоевали греков, единственным городом, который они не подвергли разорению, была Тенея. Правда к тому времени жители города не считали себя тевкрами или троянцами, они уже бесповоротно называли себя греками. Тенея была городом очень даже богатым и основала колонию на Сицилии – Сиракузы. Кстати, раньше, чем был основан Рим. И вот, коли, римляне считают себя потомками тевкров, то остальные народы, которые входят в империю считаются второсортными. Вот потому и король готов Аларих не может добиться равноправия для себя и своего народа.

–– А что же князь мирмидонян, Ахилл? – неожиданно вспомнил Халег.

–– Ага, значит помнишь, что я тебе рассказывал ещё месяц назад! – улыбнулся Давид. – Очень хорошо! История умалчивает о его дальнейшей судьбе, Халег. Известно только, что он со своими людьми вернулся к себе в Крым, тогда полуостров называли Тавридой и обоюдовыгодная торговля с греками возобновилась. Вообще-то мирмидонян римские историки всегда называли царскими скифами. И это за то, что они были земледельцами и торговали не только пшеницей, но и железом, медью, серебром, кожами и льняным полотном для флота. Они были хорошими кораблестроителями и на своих триерах бороздили Чёрное море, или Понт по-гречески, по всем направлениям. Язык их был похож на ваш, ирано-славянский, сохранилось немало корней и даже целых слов, например слово «любить». От них же к аланам, сарматам и славянам перешли и некоторые свои, в основном, греческие имена, например, Елена, Анна, Ефросинья, Пелагея, Георгий, Прокопий, Александр и много других. Так что это очень древние имена, Халег, из глубины веков идут. Твоё имя, например, переводится с иранского на славянский язык, как мудрый, вещий.

Слушатели закивали головами в знак согласия.

–– Значит римляне видят себя потомками троянцев, – заговорил Халег, – а короля Алариха с готами за людей не считают?

–– Да! – подтвердил Давид. – И потому Аларих вот уже тринадцать лет пытается доказать надменным римлянам, что германские племена тоже имеют древние корни и благородное происхождение, что готы равны римлянам. Но, как видишь, ничего он им не сумел доказать, и это несмотря на свою военную силу, самое верное, как говорят, и надёжное доказательство в таком споре.

–– Если так рассуждать, дядя Давид, то мы, русаланы, потомки мирмидонян, потомки великого Ахилла. А ну, Сфандр, давай сюда этого легата! Поговорим!

Сфандр кому-то за своими плечами крикнул, и, вскоре, к княжескому костру, подвели человека среднего роста, закутанного в алый гиматий командующего. Человека усадили к костру, денщик князя сунул в руки вновьприбывшему берестяную кружку с горячим травяным чаем.

–– Вы хоть покормили его? – спросил Халег Сфандра.

–– А как же, княже! – ответил командир пехотинцев. – Кусок конины дали, каши чашку. Всё, как и положено. Вообще всёх пленных накормили, будь спокоен, княже.

Князь на плохом латинском обратился к пленнику:

–– Слушай, мил человек, назови своё имя, откуда род твой, и вообще, кто ты такой?

Пленник отхлебнул чая, высоко поднял голову, с презрением взглянув на князя, заговорил:

–– Да было бы тебе известно варвар, что я, Гай Лавр Витус, есть легат, командующий Иллирийским легионом. На высокую должность легата меня своим указом поставил цезарь Римской империи Гонорий.

–– Ну, а я командующий русаланской дружиной, князь Халег Белояр, – вот и познакомились! Что не спрашиваешь, почему я здесь?

Пленник презрительно посмотрел на князя.

–– А чего спрашивать, варвар? И так понятно, что ты находишься на моей земле незаконно, никто тебя сюда не приглашал.

–– Врёшь, ромей! – весело ответил князь. – Меня пригласил сюда король Аларих, здешний житель.

Витус не удостоил ответом русаланского командующего, в голове у него теснились совсем другие мысли: ему было тяжко сознавать, что попал в плен, да хотя бы к своим, римлянам, а то ведь к варварам, – это позор, какого ещё не случалось в империи. Если освободится из плена, то в Риме ему даже показаться нельзя, все, даже последний нищий, будут плевать ему вслед, и вообще по уставу его полагается повесить, как любого рядового легионера. Наконец, он презрительно процедил что-то про Алариха:

–– Дядя Давид! – обратился князь к своему советнику. – Что он там бормочет? Переведи, а то я латынь плохо знаю.

–– Он говорит, Халег, – сообщил Давид, усмехнувшись, – что Аларих добивается от властей Рима не просто равноправия, а чего-то большего.

–– Скажи ему, что у нас в Русалани все граждане равны в правах, независимо от национальности и рода.

Давид на хорошей латыни перевёл легату слова князя. Тот только ещё выше поднял голову.

–– Вот вы ромеи ведёте своё происхождение от троянцев, от тевкров, – заговорил Халег, – нас считаете дикарями, варварами, людьми низкого происхождения, а того не знаете, что нас, русаланов, породили мирмидоняне, которые во главе с князем Ахиллом наголову разгромили троянцев, выгнали их из Трои, так кто вы после этого? А теперь вот я, потомок великого Ахилла, разгромил вас, римлян, потомков троянцев, снова и значит опять повторил подвиг мирмидонян. Так что нечего задирать нос, ромей!

Давид повторил легату слова князя Халега.

–– Аларих добивается от властей империи земель, – заговорил легат, – чтобы создать на них королевство готов, неподвластного Риму.

–– Вы, ромеи, слишком высокомерны, – заметил князь, – давно уж надо было решить все споры с Аларихом миром.

–– Насколько мне известно, – с вызовом заговорил легат, – вы, русаланы, выгнали готов с земель Причерноморья и они ушли к нам.

–– Было такое, Витус! – охотно пояснил князь. – Но готский король Германарих слишком многого захотел. Он решил нас, русалан, потомков славных мирмидонян, превратить в рабов, пытался захватить наши земли – вот и получил. Жили бы готы с нами в мире, всё было бы хорошо. Я, конечно, вас, ромеев понимаю, но вы даже не пытаетесь договориться с готами и всячески притесняете их.

–– Чего же вы, русаланы, не пустите готов к себе, на свои земли? – возразил легат.

–– Мы-то не против, но их не пускают на земли Причерноморья гунны, дорогой Витус! – отчеканил князь. – А гунны наши союзники.

Легат мелко перекрестил свою грудь, гордо взглянул на князя и заявил:

–– Что Аларих со своей ордой, что вы, пришлые, все вы язычники, нехристи, а потому варвары, дикари и в нашей цивилизованной стране вам не место.

Князь снисходительно посмотрел на римлянина.

–– Вы, ромеи, высоко себя вознесли, – спокойно ответил Халег. – Соседние народы презираете, да у меня в дружине половина воинов христиане. Дядя Давид, – обратился князь к советнику уже по-русски, – втолкуй этому ромею, а то, чего доброго, он не всё понял, что я сказал.

Витус молча выслушал Давида и заговорил несколько смягчив тон.

–– Когда меня вели сюда, я заметил в одном месте лагеря много своих солдат в красных туниках. Что вы с ними намерены сделать?

–– Да ничего, легат! – ответил князь. – Отдохнут ночь, да завтра поутру и отправятся на все четыре стороны, я их отпускаю, не то вы, их, бедолаг, по своему строгому воинскому уставу, чего доброго, всех повесите.

–– Сколько их сдалось?

–– Да, где-то сотен девять!

–– Дайте нашего легионного священника, мне помолиться надо.

–– Удрал ваш пресвитер вместе с твоими иммунами, плотниками, музыкантами и велитами, – усмехнулся князь. – Мои люди, легат, даже преследовать их не стали…

Глава 4. АЛАРИХ, АКВИЛЕЯ, РАВЕННА

Отряд Халега Белояра медленно двигался по горной дороге к северу. Дорога, проторённая ещё солдатами императора Траяна, была ровная, в низинах мощёная пластинчатым камнем, извиваясь, тянулась вдоль горных хребтов, поросших хвойными лесами. Осень давно уже вступила в свои права, но почти не чувствовалась, даже трава в лесу была ещё зелёной, а лист, на попадающихся по дороге могучих буках, ещё и не думал опадать, стал только жёстким и отливал тёмной медью. Солнце с бледно-голубого, выцветшего за лето, неба гнало на землю массу тепловых лучей, но чистый горный воздух, стекая со скальных вершин, обдавал распаренные лица дружинников благодатной прохладой. Обозные телеги своим скрипом перебивали воронье карканье и те, недовольные, улетали в глубину скальных нагромождений и лесную чащобу.

Князь Халег был на коне, и, ехавшему рядом задумчивому командиру пехоты заметил:

–– Чего оси-то в телегах не смажете, олухи? Небось в Риме слышно, что я иду, перепугаются ещё раньше времени.

Сфандр встрепенулся на своём коне, заговорил несколько смущённо:

–– Тако, княже, бараний жир, что запасли кончился. Масло оливковое подливаем малость, да толку-то. Сейчас бы нашей тележной мази на дёгте, да где её взять в этих местах, у них и берёзы-то здесь не растут, дёгтя у местных жителей нету, а запас дёгтя с мёдом наш лекарь Акинфий хранит для раненых, для тележного возу не даст.

–– Ладно, Сфандр, скоро сельцо тут будет, Фридерикс сказывал, там разживёмся жиром, салом ли свиным. Войску идти надо тихо, а то скрипим на всю округу, всю живность распугали.

–– Тележной мази бы достать, – проворчал Сфандр.

–– Кстати, Сфандр! – заговорил князь. – Откуда у тебя римляне? В колонне дружинников я заметил людей в красных туниках. Мы ж вроде отпустили пленных?

–– А, это солдаты легата Витуса, пожелавшие служить в нашей дружине.

–– С чего бы ради? – удивился князь.

–– Так они же здешние славяне, княже, – пояснил Сфандр. – По уставу римской армии им грозит казнь, а родные дома далеко.

–– Сколько их?

–– С когорту наберётся.

–– Ну смотри, Сфандр! – сурово бросил князь. – Пусть будут в дружине под твой ответ! Не подведут?

–– Матерями своими клялись, княже! Большинство из них христиане, тако клятву свою на верность тебе закрепили, – крест целовали. Я и оружие им вернул, и амуницию, и командиры отделений, деканы, опционы у них свои, и даже три центуриона из славян поклялись в верности нам, тоже крест целовали.

–– Надо, чтобы они не очень-то походили на римских солдат, Сфандр, – озаботился князь. – Пусть красные туники заменят на холщёвые, белые, или зелёные, или перекрасят, – вон крапивы полно кругом, а центурионы чёрную щетину на шлемах заменят полностью на белую. У нас белые лошади имеются, скажи там Магадаму, что я разрешил у лошадей гривы подстричь, да и надо-то совсем немного.

–– Добро, княже!

–– Так всё, Сфандр! Проверим их в бою.

Вскоре горы раздвинулись и отряд спустился в обширную долину, где возле горной речки разлеглось небольшое сельцо. Подъехавший на своём коне Фридерикс сообщил:

–– Всё, князь, столица провинции Иллирик, городишко Приодор, осталась у нас в стороне, дальше будет провинция Норик! Здесь можно передохнуть, а дальше ещё три дневных перехода и мы будем в лагере Алариха.

*****

Дома и даже сараи для скота в селе, где остановился отряд князя Ольга Белояра, были сооружены из пластинчатого камня, благо, что долина с речкой окружена невысокими горами. Дома каменные, а крыши соломенные или из жердей, обмазанных толстым слоем глины. Село считалось большим, всё-таки, около сотни домов. В хозяйстве Луки Короткого назрел скандал: старший сын, Ной оказался очень уж драчливым, никому из ребятни в селе спуску не давал. Во дворе, отец Лука, держа в руке кнут, вещь в хозяйстве нужную, раздражённо ругал сына:

–– Ну, что мне с тобой делать, орясина? В кого ты такой драчун уродился? Я же последнего поросёнка вчера отдал! Свиноматка наша по весне пятнадцать поросёнков уродила, а я всех роздал за лето и всё из-за тебя, скотина ты безрогая! Тебе уж семнадцать лет, оженить тебя не могу, потому как из девок с тобой никто знаться не хочет и всё из-за твоей драчливой натуры. Тебя же, остолопа, никто не любит! Чего ты дерёшься-то?

–– А пусть не дразнятся! – с вызовом отвечал непокорный сын.

–– Ты же уже мужик! Как тебе не стыдно с ребятнёй связываться, дурень? Вот возьму и в солдаты тебя отдам! Вон дружина славянска к нам пришла, пойду вот сейчас к их командиру, слёзно буду умолять, чтоб тебя, идиота, к себе взяли.

–– Ну и иди! – горячился сын. – Я совсем не против, токмо, батюшка, оне же иноземцы.

–– Ничего, хотя говорят и не по-нашенски, но понять можно, да и оне нас понимают.

–– А кто ж тебе, батюшка, помогать в хозяйстве будет, коли, ты меня в солдаты определишь? – усмехнулся сын.

–– Твои младшие братья помогать будут! – отрубил Лука.

Отец, бросив кнут на утоптанную землю двора, приказал:

–– А ну, пошли!

В это время пехотный воевода Сфандр распекал двух нерадивых дружинников:

–– Что же вы ребятки морды-то свои в порядок не приведёте? Волосьями обросли навроде леших, людей пугать, а больше малых детя. Идите к нашему лекарю, он вам бороды и волосья на голове укоротит, а посля идите вон на речку, да по примеру других рубахи свои простирните, да с себя грязь смойте. Не то ведь погоню из дружины, не посмотрю, что чужая сторона.

Дружинники ушли, а воевода, повернувшись, наткнулся на местного жителя, который держал за руку долговязого парня. Оба, перекрестившись, поклонились, чуть ли не до земли, после чего старший, очевидно, отец, заговорил:

–– Господин воевода, не прогневи! Слышали мы, что вы славите Христа, также как и мы, а по то друг друга поймём.

Сфандр, хотя и язычник, но тоже перекрестил грудь на всякий случай, слегка поклонился в ответ, заговорил миролюбиво:

–– Говори, мил человек, что за нужда у тебя ко мне? Я Сфандр, командир пехотного полка дружины князя Халега Белояра.

–– А я житель тутошний, Зовут меня Лука из рода Коротких. Вот сына своего привёл к тебе. Возрос, яко видишь, што тополь, да сладу с ним нет, уж шибко драчлив уродился, чуть что, – сразу в морду. Я уж и поросёнков-то всех, избитых этим остолопом юношев, соседям роздал, прощенья просить у людей устал. Возьми, Христа ради, этого драчуна к себе, може, остепенится он в солдатах пребывая. Не откажи, брат Сфандр.

Воевода парня деловито осмотрел, сказал одобрительно:

–– Ну, что ж! Росту доброго, руки-грабли, возьму, коли, отец, да и парень не против. Имя-то у тебя есть, вьюнош?

–– Ной, так меня кличут, господин воевода! – ломающимся баском заговорил парень.

–– Ишь ты! – улыбнулся Сфандр. – Голос прорезался, имя-то у тебя библейское. Вот что, Ной, определю-ка я тебя в ромейску когорту. Парни там из ваших краёв набраны, язык тоже ваш, тебе легче будет, но учти, парень, порядок у них в когорте жёсткий, приказы деканов, тессерариев и опционов исполнять беспрекословно, а не то выпорют так, что спать токмо стоя будешь. Всё понял?

–– Всё, господин воевода!

Сфандр подозвал ближайшего дружинника.

–– Симон! Сведи-ка вот этого вьюношка в ромейску когорту. Найдёшь тамо центуриона Северина, да вручишь ему парня для прохождения службы и обучения воинскому делу.

Дружинник с Ноем ушли, а воевода отца успокоил:

–– Ты, Лука, за своего парня шибко-то не переживай! Сходит с нами в Италию, обучится воинскому порядку, может, поратоборствовать придётся, в походе не без этого, а на обратном пути я тебе его верну, шёлковый будет, степенный, зря руку ни на кого не поднимет – это я тебе обещаю, отец.

Дружинник Симон привёл Ноя в расположение славянской когорты, где солдаты в трёх полковых, бронзовых чанах красили в горячей воде с крапивой свои красные туники. Большую часть выкрашенных туник солдаты развесили по кустам верболозы и были они уже не красные, а какие-то тёмно-коричневые. Симон командира когорты нашёл тут же и передал молодого Ноя с рук на руки с приказом воеводы Сфандра сделать из парня настоящего солдата. Центурион опытным взглядом окинул новичка и остановил проходившего мимо полуголого декана с мокрой туникой в руках.

–– Стой Степан! Вот тебе в отделение парнишка из местных, сделаешь из него солдата. Исполняй!

Декан кивнул Ною, чтобы следовал за ним. И началась у парня тяжкая жизнь. За двое суток, что отряд Халега Белояра приводил себя в порядок после длительного перехода по горно-лесным дорогам, молодой солдат, экипированный как и положено из запасного вооружения когорты, проходил обучение. Декан Степан, увидев как Ной ловко бросает пилум в макет щита, закреплённый на мешке с песком, а, когда щит падал, парень уверенно и быстро втыкает свой меч-гладию в этот мешок, одобрительно кивнул головой. Вечером же, когда Ною выдали миску с порцией варёного ячменя, сдобренного оливковым маслом, декан, глядя как парень жадно уплетает свой ужин, назидательно сказал:

–– Ну что ж, Ной! Вижу, ешь ты хорошо, а это означает, что работаешь ты и служишь с охотой, всё схватываешь на лету, голова у тебя не зря сверху приделана, умом, да и телом тебя Бог не обидел, не зря, видно, тебя оглоблей дразнили. Азы боя ты усвоил быстро, солдат из тебя получится неплохой, научишься биться в строю и всё будет отлично, но помни, что легионер – это не только боец, но прежде всего трудяга. Солдат должен не только отлично орудовать мечом, пилумом и скутумом, но хорошо владеть лопатой и киркой, пронести на себе за день похода пятнадцать килограммов вооружения и столько же амуниции, продовольствия и воды, уметь починить свои калиги и одежду, и вообще сделать ещё много чего иного. Учти, солдат – это труженик. Если всё это усвоишь, добрый будешь солдат…

*****

Через двое суток трудного перехода по горным дорогам отряд Халега уже к вечеру поднялся на очередной перевал и люди увидели нечто страшное: на ровной, каменистой площадке, с обеих сторон дороги стояли виселицы с болтающимися на них трупами. Этих виселиц было около двадцати, некоторые трупы на них уже начали разлагаться, другие, не до конца обглоданные воронами, представляли собой скелеты с остатками присохшего на ветру мяса, которые глухо, вразнобой побрякивали костями конечностей. Оранжевые лучи заходящего солнца освещали оскаленные черепа, чёрные глазницы уставились куда-то вдаль, в вечность. Но были среди них и свежие трупы, недавно повешенных преступников. Запах в округе стоял просто невыносимый, привычный только для ворон, которые недовольно закаркали, потревоженные большой массой проходящих мимо людей. На обочине дороги, на колу с доской, было написано по-латыни:

–– Мендакс ин уно, мендакс ин омнибус! Предавший однажды, предаст не единожды! – перевёл Халег, проезжая мимо. – Неплохо сказано.

Согласно представлениям Раннего Средневековья, жуткий облик покойников обладал сильным «педагогическим эффектом». Видимо, такой пример служил сильным сдерживающим фактором для потенциальных предателей – тех, кто только замышляет недоброе, особенно против короля. По всей вероятности виселицы здесь не простаивали без дела: поток «смертников» не иссякал, потому как выделялись белизной новые виселицы, средневековая Фемида не бездействовала.

И всё же, привычным к смерти дружинникам, вид здешней казни был ужасен. Гроздья трупов раскачивались на ветру, их клевало вороньё. Одни тела уже успели превратиться в скелеты, другие ещё только начинали разлагаться, да прибавить сюда ужасающее зловоние, распространявшееся далеко вокруг. Даже пройти по дороге через всё это – занятие не для слабых духом людей.

Дружинники ускорили шаг, некоторые закрывали нижнюю часть лица тряпками, другие смотрели себе под ноги, обозники торопили своих лошадей, а те, недовольно фыркая, и сами торопились пройти этот страшный участок дороги. Ной, шагая в ряду солдат своего отделения, очумело вертел головой. Декан Степан, сурово поглядывая на повешенных, ворчал:

–– Ну и злой же этот Аларих! Развесил этих бедолаг навроде селёдок для провяливанья. Видать, не шибко жалует предателей-то. Ты, Ной, гляди, да мотай себе на ус, хотя он у тебя ещё не вырос.

Наскоро пройдя страшный перевал с повешенными, дружинники, при свете вечернего солнца, увидели внизу широкую, живописную долину с речкой, а до и за ней огромный, гудящий лагерь с разнокалиберными палатками и многочисленными дымами от костров. Люди и лошади, почувствовав долгожданный отдых, заторопились было, но спуск по извилистой дороге дело непростое, приходилось сдерживать коней, да и самим притормаживать.

–– Интересно, как нас встретит этот жестокосердный Аларих, сказал кто-то из солдат.

–– Нормально встретит! – гаркнул декан. – Подмога лишней не бывает, подмоге всяк воевода, всяк правитель рад.

Горный склон, по которому спускались дружинники, зарос вездесущей верболозой и редкими соснами и люди, предполагая, что внизу дров не найдёшь, прихватывали с собой сушняка для костров, которого здесь, на склоне, было в изобилии. Спустившись, наконец, в долину, отряд расположился на уртон возле речки недалеко от воинов Алариха. Постовые, увидев и узнав маршала Фридерикса, тут же поспешили доложить командующему, что прибыло пополнение.

Аларих, сидя у себя в большом, жёлто-шёлковом шатре, пребывал в скверном настроении. Когда Аларих узнал, что его постоянного гонителя, маршала Стилихона, казнили в Равенне двадцать второго августа этого года, он, по-настоящему, расстроился. Казалось бы, тринадцать лет Стилихон громил и разгонял готские полки Алариха и всё же он его уважал. Ну, хотя бы уже за то, что командующий римской армией вёл себя по отношению к противнику благородно: давал возможность потрёпанным полкам Алариха выйти из окружения, пленных готов вскоре отпускал без какого-либо наказания. Может быть, потому, что сам был из германцев и добился того, высокого положения в римском обществе, чего он, Аларих, никак добиться не может.

Конечно, Стилихон, будучи женатым на племяннице августа, то-есть, старшего императора, Феодосия, что сидел в Константинополе, сумел породниться ещё и с цезарем, младшим императором, Гонорием, который правил Западной частью империи, выдав за этого сына Феодосия свою старшую дочь. А, когда та умерла через несколько лет по неизвестной причине, то он навязал Гонорию свою вторую дочь в жёны. Свадьба свершилась в самом начале этого, четыреста восьмого года. Стилихон, опираясь на армию, всячески старался сохранить свою власть в Риме, и вот на тебе – заговор и скорая расправа с командующим.

Аларих размышлял, сопоставляя факты. Возможно заговор приспешников Гонория против Стилихона произошёл из-за слухов: в мае этого злосчастного года умер август Аркадий, глава всей Римской империи, и на трон старшего императора в Константинополе Стилихон, якобы, хотел посадить своего сына. А тут ещё всплыл мирный договор Стилихона с ним, с Аларихом, чего лизоблюды Гонория очень уж не хотели, они убили не только самого Стилихона, но и даже его малолетнего сына, который, можно сказать, и погиб-то из-за этих дурацких слухов и предположений.

Вообще нельзя сказать, что ему, Алариху совсем уж не везло с высокомерными римлянами. В четыреста первом году положение в восточной части империи создалось такое, что кроме военной силы готов во Фракии, рядом с Константинополем, почти никого и не было: азиатские легионы Константинополя на востоке завязли в войнах с гуннами, перешедшими через Кавказ в Сирию и Палестину, а Стилихон с войсками был далеко, в Греции. Власть в Константинополе при малолетнем императоре Аркадии взял в свои руки евнух Евтропий, казнив Руфина, главу гражданской власти в столице и опекуна Аркадия. Всех сторонников Стилихона Евтропий из столицы удалил, а Алариха назначил командующим войсками Восточной Римской империи, присвоив ему высший воинский чин магистра милитари. Готская армия сразу стала регулярной и получила финансирование, чего и добивался Аларих. Кроме того, Евтропий своим указом назначил Алариха губернатором спорной провинции Иллирик, из-за которой у Константинополя была постоянная грызня с Римом.

Мало того, так евнух Евтропий сумел настроить комита Северной Африки поднять бунт против властей Рима. В Италию прекратились поставки хлеба, а народ посчитал, что голод в стране создал Стилихон, но он в четыреста втором году вернулся с войсками из Греции и загнал войска Алариха в Альпы, а потом выгнал в Галлию и уж только в четыреста седьмом году Аларих вернулся в провинцию Норик, заключив мир с командующим римской армией Стилихоном. Скорей всего, все эти невыгодные для Стилихона слухи распространил давний недруг маршала и магистра сенатор Олимпий, который взял контроль над молодым и неопытным в политических дрязгах Гонорием. И это он, Олимпий организовал бунт против Стилихона, на магистра началась охота, его заманили в Равенну, где с четыреста первого года сидел со своим двором цезарь Гонорий. Вот там, в Равенне, нарушив клятву о неприкосновенности магистра, Стилихона и казнили. Теперь вот горожане и рабы, пострадавшие от заговора римских сенаторов, бегут к нему, к Алариху. Ну и пусть бегут, сил у него будет больше.

Мрачные размышления Алариха прервал один из постовых, доложивший, что в лагерь прибыл маршал Фридерикс с армией русаланов. Король приободрился, как-то сразу прибыло сил, бородатое лицо его озарила благостная улыбка, надежда на отмщение высокомерному Риму за все его, Алариха, невзгоды, за неправедную смерть Стилихона, всколыхнула сердце.

–– Зови, Фриц, – радостно приказал Аларих, – маршала Фридерикса с русаланскими командирами сюда! Да скажи там, чтобы принесли мне в шатёр угощение для гостей.

*****

Вскоре в шатёр вошли пятеро, и, если не считать Фридерикса, четверо других были Алариху неизвестны. Вошедшие степенно поклонились королю и русобородый с весёлым взглядом синих глаз, на добротном немецком языке, представился:

–– Я князь русаланов Халег Белояр, а это мой советник, Давид Пак, – это предводитель аланской конной бригады, Магадам, – это воевода пехотной дружины, по-вашему, командующий пехотным легионом, Сфандр. Я прибыл с дружиной по твоей просьбе, король, помочь тебе одолеть твоих врагов.

Аларих встал с пенька, накрытого персидским ковром, поклонился в ответ и радушным жестом правой руки пригласил гостей, а теперь союзников присесть на широкий и толстый ковёр, на который денщики суетливо расставляли подносы с горячими лепёшками, с кусками жареного на костре кабана, серебряные кубки и кувшины с вином. Гости расселись на ковре в позе лотос, король, подавая пример равенства, тоже уселся на ковёр, скрестив ноги. Один из денщиков наполнил кубки вином и Аларих, широко перекрестившись, и, подняв свой кубок, торжественно провозгласил:

–– Пью за ваше прибытие и наши будущие победы! С нами Христос и царица небесная, Дева Мария!

Союзники дружно поддержали тост хозяина, который, закусив кусочком лепёшки, продолжил:

–– Я много претерпел несправедливостей от надменных властей Рима и желаю их устранить.

–– Несправедливости сопутствуют по жизни любому человеку, король, – заговорил Давид. – Так уж устроен мир. Как только ты устранишь одну несправедливость, как тут же возникают две новых. Несправедливости идут от людей, потому что интересы их не совпадают, а порой и противоречат друг другу.

–– Я с тобой согласен, дорогой советник, – тут же ответил король, – но вот я проиграл командующему римскими войсками, магистру Стилихону, восемь крупных сражений за двенадцать лет, но зла на него не держу, наоборот, я уважал этого великого мужа. По сути, он научил меня воевать, а проклятые лизоблюды цезаря Гонория, заманили его в Равенну, да и казнили моего учителя вместе с малолетним сыном. И теперь я жажду отомстить за насильственную смерть моего противника. Заметь, не радуюсь, но сердце моё полно негодования. Такое злодеяние простить нельзя. Да и вообще у меня много претензий к Риму.

–– Мы поможем тебе, король, – небрежно бросил князь Халег. – Для того и пришли сюда.

–– Премного благодарен вам, друзья мои! – воскликнул Аларих. – До нас дошли слухи, что вы разгромили Иллирийский легион, – это уже хорошо.

Князь Халег пытливо взглянул на короля готов. Хозяин шатра показался князю крепким, сорокалетним мужчиной. Жёлтая, шёлковая туника на нём красиво сочеталась с золотым обручем на седеющей голове, на ногах калиги из ремней охристого цвета. С жёлтого, широкого, поясного ремня свешивался грозный скрамасакс в дорогих, украшенных рубиновыми камнями, ножнах.

–– У нас в плену, король, – заговорил он, – воевода этого легиона.

–– Да что вы!? – удивился король. – Легат Витус! Это ж мой старый знакомый! Лет десять назад он был у Стилихона дежурным трибуном-ангустиклавием. Давайте его, голубчика, сюда, я хочу взглянуть в его бесстыжие буркала, да спросить кое о чём.

–– Это можно! – добродушно ответил князь и многозначительно посмотрел на Сфандра.

Тот встал, вышел и через минуту-другую привёл пленника. Витус был в зелёной походной тунике, на плечах алый гиматий. Он вошёл в шатёр с надменно поднятой головой, презрительно взглянул на Алариха. Сфандр усадил его в круг гостей, денщик короля тут же налил в кубок вина и сунул его вновьприбывшему.

–– Выпей, легат, за здоровье моих друзей, да и за своё тоже, – с угрозой предложил король, – а то ведь я выкуплю тебя у князя Белояра, думаю, что он мне не откажет, да и отправлю тебя на перевал в общество тамошних жителей, что болтаются там на верёвках.

Чем руководствовался легат неизвестно, может, испугался угрозы Алариха, а, может, по какой-либо другой причине, но выпил неразбавленное вино даже охотно.

–– Как же ты, опытный воин, допустил разгрома своего легиона, Витус? – насмешливо бросил Аларих.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.