Денис Старый
Лжец на троне 3. Укрепить престол

Глава 1

Глава 1

Москва

13 марта 1607 года

– За деяния, порочащие честь дворянского достоинства, дворянин Норбеков Платошка лишается дворянского имени, дабы не позорить род дворян Норбековых, верой и правдой служащих государю-императору и Отечеству нашему, Российской империи. За убийство с особливой жестокостью, за грабеж имущества митрополита Филарета, мещанин Платошка приговаривается казни, через усекнение главы, – зачитывал подьячий Акинфий, по прозвищу Разумник, приговор.

Козьма Минич Минин постепенно, но собирал себе людей в команду, на что я только качал головой. Ну как? Где? Откуда он берет этих людей? Я понимал, что людей разумных, активных, смекалистых, на Руси всегда было много, может и чуть больше, чем в иных странах, ибо при плохом или отсутствующем напрочь образовании, все равно пробивалось на вершины административного аппарата и науки немало гениальных людей. Но как искать таких самородков? Понятия не имел. Мыслей на этот счет много, но слишком круг моих обязанностей размыт и обширен, чтобы всемерно концентрироваться на одной проблеме.

А вот Минин понятие имел и как искать и к какому делу того, или иного человека приставить. Акинфий Разумник был из таких людей, которые чуть ли ни сами выучились грамоте и стали златоустами, прочитав, в лучшем случае две книжки за свою прежнюю жизнь. Нельзя стать оратором без чтения и образования? Нельзя… Но как-то такие люди появляются.

Если Минин мог воззвать к тонким материям души и любви к родине, то Разумник формулировал официальные сообщения, приговоры, воззвания. Делал он это таким образом, что хоть законы издавай. Нужно обязательно его привлечь к подготовке к изданию Соборного уложения, которое планирую принять если не осенью этого года, то по весне следующего. Все завит от того, как пойдут дела на войне, и вообще буду ли я жить к осени.

Пусть Акинфию и не хватало экспрессии своего начальника – Козьмы Минича, но Разумник был мастером собрать воедино много информации, порой сложной в понимании и восприятии обывателей, и выдать всего несколько предложений и все… всем понятно. В какой-то момент я даже хотел забрать Акинфия к себе, скажем в помощь Луке, но передумал. Во-первых, Лука и так уже оброс тремя помощниками и претендует на роль что-то вроде «главы императорской администрации», во-вторых, – умные люди должны быть везде и в деле идеологической пропаганды и формирования информационной повестке, в том числе. Но в комиссию по созданию Соборного уложения он войдет, пусть и на завершающем этапе, когда все решения будут приняты и останется их грамотно сформулировать.

– Есть кто, дабы оспорить сий приговор? – спросил собравшуюся толпу Акинфий. Люди безмолвствовали.

Подобный вопрос, прежде чем приступить к казни, был спровоцирован мной. Дело в том, что я так же не сидел без дела на протяжении зимы и в том числе исследовал народное мнение. Зима оказалась сложная, во многих местах может и не голодная повсеместно, но на жестокой экономии элементарной еды, а иные регионы и голод ощутили. Люди ждут траву, чтобы ей питаться, а пока кору деревьев обдирают, сглатывая слюну на то, что скоро пойдет березовый сок, и можно будет вкушать лакомство – кашу из, подслащенной соком, березовой коры.

И я предполагал, что может начаться: «царь не настоящий», «это Господь гневается на то, что государь не природный» и всякое в этом роде. И тут уже будет не обойтись, как в известном фильме, разбрасыванием в стрельцов царской еды, тут из меня могут еду сделать.

Поэтому, укреплял силовой блок, покупая стрельцов премиями-хлебными пайками. Это может выглядеть, как кощунство, почему не выдать хлеб голодающим? Один довыдавался – Борька Годунов. И где он? Нельзя давать людям хлеб за просто так, нужно хотя бы придумать дурную работу, иначе в итоге христианская благодетель превратится в погибель. Вот за строительство дорог, или за заготовку леса – пожалуйста, но не бесплатно. Но и нельзя, чтобы люди продолжали уходить с земель. Так и крепостничество никогда не отменю и земли не засею.

Так что, где только можно, я разделяю ответственность. Вот и сейчас. Может, будут те, кто явно недоволен казнью Норбекова. Так никто же не встал на защиту. Нужно было набраться смелости и защитить, если правосудие того позволяет. Но, нет, знают люди, что все по правде, пусть и поверхностной, но правде. Были случаи, когда защищали приговоренных. И сменялся либо вид казни, или вовсе – казнь заменялась ссылкой в Сибирь и на Урал. Знаю, что два поезда из людей и повозок, с казаками отправились к Байкалу. Может и сгинут там от рук ойратов-джунгар, или кайсаков, но шанс жить все же был, как и возможность добывать отличного соболя.

– А коли нету никого, кто слово свое скажет и сможет оспорить приговор, то он будет приведен в исполнение немедля! – выкрикнул Акинфий и палач, обрушил топор на голову, может быть и верного мне, человека.

Да, я вот так убиваю человека, который, казалось, мне беззаветно служит, хотя одним из мотивов, побудивших Нобекова сделать то, что он сделал – нажива и попытка через шантаж добиться возвышения. Да я и так бы выдвинул Норбековых, после недавишних казней некий вакуум образовался и можно было подтянуть какой дворянский род, чтобы тот был лично мне верен.

После того, как Платошка прибыл с умирающим Михаилом Романовым – у того, кто в иной реальности стал первым царем династии Романовых, был сильнейший жар и уже беспамятство. Я не стал «рубить с плеча», а сперва заинтересовался родом и пришел к выводу, что там вполне себе служаки. Нобековы плодовиты, немало из них сотники, что уже для дворянского рода сильно, есть и десятники, полусотенные. Выполняют работу, не вмешиваются в политические дрязги, а несут гарнизонные службы. На таких можно было опереться, дать те же гарнизоны, но уже в более значимых городах.

Но то, что отчибучил Платошка… Да я, собственно, только за то, чтобы Романовых под корень вырезать, трон только укрепится от этого. Кто там останется, кто сильно родовитее иных? Скопин-Шуйский? Не рационально его убирать, но будет иметься основание – уберу. А так, все… Рюриковичам досвидос! Хотя я сам Рюрикович!

Ну так вот. Еще до того, как Платошка Норбеков прибыл, с полными штанами надежд и мечтаний, в Москву, я уже знал в общих чертах, что именно произошло, и как этот поступок будет выглядеть в глазах общественности.

По факту что имеется? Некий дворянин убил митрополита и его жену, это, если не брать в расчет перебитых до ста человек сопровождения их мамок, кухарок, обозников, охранников и так далее, злейшее преступление. В живых никого не оставили, кроме, как оказалось позже, мальчика Михаила Федоровича. Это уже порицаемое обществом, как ни кричи о том, что, дескать, Романовы козни строили и вообще к ляхам бежали. Мало кто поверит, а людям свойственно жалеть, особенно уже умерших. Учитывая то, что богатства Романовых, неминуемо, перейдут в руки убийцы, Норбекова возненавидели раньше, чем он въехал в Москву, завистливые люди, чего уж.

И вот этот олух, вместо того, чтобы где-нибудь остановиться, да как-то выйти на меня, чтобы приватно поговорить, решить проблему, без привлечения лишнего внимания, прется в Кремль. Естественно, москвичи быстро все узнали, особенно они смотрели на сани, которые чуть тянулись лошадями, уж больно тяжелый груз тащили лошадки, вырабатывая у жителей столицы фантастические гипотезы, сколько богатств в этих санях.

Заявляется Норбеков в Кремль и сходу шепчет мне о тайне. Мол, я знаю, кто ты есть, потому вот, только половина от того, что украл у Филарета, а еще хочу чуть ли не в воеводы. Шантаж чистой воды.

И что мне делать? Конечно же… в холодную, там самолично отрезал язык идиоту, кстати, не приятное действие, ну, а в дальнейшем показать общественности, как я тоскую и скорблю по митрополиту Филарету. После молиться за выздоровление Михаила и действительно его лечить и взаправду молиться за него. В этом времени убийство детей в угоду политическим амбициям – это страшенный грех, но и максимальное порицание от народа. Сколько проблем смерть Димитрия в Угличе принесла Годунову? Да этот убитый царевич стал тенью царя Бориса. Но… убитого ли?

Я изучил бумаги, которые изъял у Норбекова, и они меня не впечатлили. Это при условии свидетельства самого Филарета можно состряпать историю о том, что я грехом зачатый сын Грозного царя. Да и что за свидетельства – только лишь два листа, один из которых – свидетельства о крещении. Не доказательства вовсе, хотя концы нужно будет подчистить.

Теперь у меня есть железный сейф, но, главное, есть потайное место в новом столе, куда я и положил бумаги от Нобрекова.

Как по мне, так версия с тем, что я в теле сына Стефана Батория и Марии Ливонской-Старицкой более правдоподобна.

Когда состоялась встреча с женщиной, которая ранее была Марией Ливонской, а нынче инокиней Марфой, кстати, так и не пойму, почему это имя для монахинь столь популярно, я, сперва, улыбнулся и подумал, что женщине, что назвала меня своим сыном, нехорошо. Не то, чтобы она сумасшедшая, но некоторое нарушение психики у монашки я диагностировал. Однако в голову то и дело, но приходила мысль: «а что, если…». В начале января я посетил свою «матушку» Нагую-Марфу, где проживала и другая Марфа-Старицкая.

После протоколированных псевдонежностей с той, что признала во мне своего спасшегося сына Димитрия, я посетил и инокиню Марфу, но другу Марфу, не ту, что Нагая, и уж точно не ту, что Ксения Романова, а другую – королеву Ливонскую. Вот и как с этими «Марфами»? Запутаешься!

Болезненная женщина в этот раз показалась мне более вменяемой, и уже больной физически.

– Сын, я скоро оправлюсь на суд Божий и оттого… – говорила тогда Марфа-Мария Старицкая, королева Ливонская [четких сведений о смерти Марии Старицкой нет, но есть вероятность, что она дожила до 1612 года]. – Ко мне приезжал Стефан. Он не мог оставить Анну Ягелонку, тем более, когда еще не усилился на польском престоле. Я не устояла перед напористым трансильванцем… у него не было детей и он готовил тебя, чтобы ты взошел на русский престол… грешна я, так как через тебя Стефан хотел перекрестить Русь в католиков. Тебя учили иезуиты, и ты… хорошо они выучили, раз смог ты стать царем.

– Ты, Марфа говори, но не заговаривайся! – растеряно я тогда отвечал.

– Вот! – сказала Мария Старицкая и передала мне четыре бумаги.

Я не стал тогда читать, лишь положил листы в тайный, недавно пришитый, внутренний карман в кафтане. Но, когда я уже прибыл в Кремль, любопытство взяло верх, и я жадно впился в строки бумаг…

– С сыном нашим все хорошо! Он активный мальчик, непослушный, но те люди, что его обучают, умеют усмирить любой норов… Я переехал в Гродно и думаю посетить тебя при случае, как получится отправить Анну в Краков… – писалось в письме.

Там же было и другое письмо, где Баторий сообщает, что я порыжел. Раньше уже думали, что мальчик больше похож на польского короля, но начали проступать черты лица и, главное, волосы, схожие с Иваном Грозным. Ну так одна порода: что Старицкие, что правящие Рюриковичи.

Вот вам версия! Есть некоторые свидетельства и о том, что я – это Гришка Отрепьев, так как во мне его узнали, то тот же Шуйский приказал молчать, так как хотел использовать этот факт против меня.

Так что меня не особо затронула версия и Филарета. Мог быть не один мальчик. Кто-то умер, кто-то жив, то есть я, который ничего не знает о своем происхождении. И хватит на это обращать пристальное внимание. Я у власти, у народа, если и есть сомнения, кто есть такой Я, то молчат в тряпочку. Буду слабым, то и наличие железных доказательств того, что я сын Грозного, лишь отсрочит падение. Мало ли монарших особ травили? В России, не то, чтобы и много, но вероятность подобного решения проблем с заигравшимся монархом присутствовала всегда. Вон, у Грозного в будущем нашли и свинца в организме, словно он киборгом был и какие-то яды. Может папочку и отравили.

Возникает еще один вопрос – почему я не убил Михаила? Во-первых, и самый главный ответ – он наследник большого состояния. Я не могу забрать вотчинные земли Романовых, у них найдутся родственнички, путь опальные, до и у опальных я могу конфисковать лишь поместья, но не вотчины. А Мишка – наследник и под моим контролем. Я же казнил убийцу его отца. А что там было между Филаретом и мной… так мальчонке не обязательно знать. С учетом моих вотчин, да Романовых, да конфискованных поместий у казненных и опальных… Очень много земли. Если только на этих площадях навести порядок и ввести максимально возможное для периода прогрессивное сельское хозяйство, то половину Руси накормлю.

Во-вторых, Михаила Романова Норбеков засветил и умри мальчик, так я детоубийцей становлюсь. И так есть дети казненных, которых я отправил в Сибирь, но у тех, хотя бы есть шансы выжить, а у Михаила отсылать в ссылку, вроде бы и не за что. Не начинать же обвинять Филарета! Тем более, что многие обвинения голословны и мало доказуемые.

– Тебе нравится смотреть на казни? – спросила Ксения, подошедшая на стену Кремля, откуда я и наблюдал за тем, как палач, торжествующе, поднял голову Платона Норбекова и показывал всем собравшимся на «шоу».

– Нет, – сказал я, приобнимая правой рукой жену, но та резко отпрянула.

– Нас увидят! – игриво возмутилась Ксения.

У нас все в порядке, даже более того. Есть у меня опасение, что стал слабее – появилась существенная уязвимая точка, надавив на которую, я могу повести себя неадекватно. Когда я это понял, что еще более усилил охрану, пароноидально. Порой, поедая очередную порцию вареной курицы с тушеной капустой, я думал, сколько именно человек поковырялось в моей еде. Был бы чуть более брезгливый, так пришлось туго, но для меня еда была всегда лишь топливом для организма и редко наслаждением. Простая пища, но составлена на основе знаний из будущего о белках-жирах-углеводах, витаминов и клетчатки, – вот царский стол. И это не экономия, а здравый смысл и забота о здоровье.

Не вижу я смысла есть что-то этакое, дорогое, но при этом менее полезное, чем та же курица. Не хватало только морепродуктов. Некогда я любил креветки, кальмары и других гадов. Но тут, чтобы царь вкусил устриц, нужно отправить целый корабль к берегам той же Дании. Зачем? Исключение из правил составляли только цитрусовые – гранаты и апельсины, которые в небольшом количестве пришли из Персии и все венценосное семейство вкушает фрукты, чтобы избежать весеннего авитаминоза. Телохранители питаются схожим образом и уже выгодно отличаются и внешне и энергией от многих людей, даже военных. Мы то, что едим!

– Пошли!.. – сказал я и попытался как-то потрогать супругу за филейную часть.

Не удалось. Ладно – соболиный полушубок, он был длиной по аппетитную попу. Но одежды… тяжеленные юбки, не предполагали никакого тактильного контакта. Вообще, в этом времени с тактильными контактами сложно: при людях нельзя, возле церкви нельзя, а купола церковные видны практически отовсюду. То пост, то постные дни, то женские дни… Многие условности мы с Ксенией уже побороли и, помолясь, любим друг друга и в постные дни, но можно быть раскованным только наедине и в запертой горнице, да и жена все сдерживается, отказывает себе в удовольствии постонать, лишь одеяло погрызть может, в особые моменты нашего общения.

– Охальник! – проворковала Ксения, но ускорила шаг, чтобы побыстрее добраться до нашей новой спальни.

Кремлевские палаты преображались, и уже во многих комнатах-горницах появлялась новая мебель. Уже были три дивана, мягкие стулья, шкафы и шифоньеры. На удивление, причем и для меня, человека из будущего, работу с деревом хроноаборигены осваивали моментально. Лишь подай идею, коряво нарисуй, что нужно – через неделю уже притащат экземпляр. Конский волос взлетел в цене, ткани подорожали – мебельная фабрика скупала все или почти все.

При этом создалась такая тенденция, что, как только, я продемонстрирую, иногда исподволь, что-то новенькое в мебели, приказчики бояр, наперегонки бегут заказывать и себе такое же, при этом деньги имеют посредственное значение, боярство платит немало, от чего не возникает проблем с тем, где изыскать средства на покупку новых материалов.

Это с одной стороны создавало некоторые проблемы, так как сукно к лету должно взлететь в цене столь высоко, что станет малодоступно большинству людей. Нарастить же производство сукна – отличное решение, да и в чертежах готов уже станок-самолет, чтобы прясть пряжу, думаю и над ткацким станком. Но где взять шерсть? Не говорю уже о хлопке. Было бы неплохо покупать его в Персии, но с этой страной только налаживаем отношения и пока они представляются спорными. Ну а до собственного производства хлопка… долго и пока и негде.

Наладить бы отношения с кайсками, чтобы они поставляли хлопок, но этот вопрос только рассматривается. Сложно там все, в Средней Азии и не сказать, что нас ждут с распростертыми объятьями. Нет еще серьезной проблемы с джунгарами, так называемого «второго монгольского нашествия», от того и не будут стремиться кочевники заручаться поддержкой сильно государства. Да и Россия пока не такая держава, чтобы вселять страх и трепет на соседей.

Так что мебельная фабрика работает и уже приносит прибыль, а рабочие, которые умудрились устроиться на работу, гоголями ходят, ибо платят им в два раза больше, чем получают стрельцы. Пока, со всякими премиями, выходит в среднем по десять рублей на человека – это, действительно, много.

Организация мебельной фабрики натолкнула меня на мысль, как частично решить вопрос с кадрами управленцев. Грамотных людей, которые смогли бы руководить новаторским предприятием, было не то, чтобы мало, их не было совсем. Но вот люди, которые могли хоть чем-то управлять и имели управленческий опыт, пусть и в иных сферах, были. И места обитания таких людей были в боярской среде.

Нет, конечно, я не предлагал боярам управлять производствами, как открытыми, так и теми, что планируются, но уже подбираются кадры. Хотя, как по мне, так могли бы, но мое мнение противоречит всем принципам и системе и местничества и феодального устройства страны. Однако, у каждого боярина есть люди, которые управляют их хозяйствами и часто и некоторыми производствами. Вот я и предложил, еще в январе, чтобы находили мне таких управленцев.

Расчет простой – если твой управленец, тот, которого ты привел, устроен управлять предприятием, что организует государь, да работает достойно, приносит прибыль, то я этой прибылью готов делиться. Ежели управляющий сделает что-то существенное и выведет производство на новый уровень, то могу продать, за адекватные деньги, все производство. Создавай, на здоровье, продукт, торгуй им, ну а мне, как государю, хватит и налогов.

Это своего рода, видоизменённый подход, который использовался японцами во время «реставрации Мейдзи» в середине XIX века того мира, из которого я эмигрировал. Тогда японское правительство просто строило заводы, фабрики, не без помощи англичан, ну и отдавала феодалам в управление уже готовые предприятия. Стоит ли говорить, что Япония показала тогда «экономическое чудо»? Сравнивать периоды, менталитеты людей, условия и технологии сложно, но я был уже уверен, что и такое решение кадрового вопроса имеет право на существование.

К Луке приходят разные приказчики то от Телятевских, то от Милославских, Ляпуновых. Опыт мебельной фабрики, где заправляет приказчик от Головиных – заставил завидовать других бояр. Так что, есть с кем работать, и это хорошо!

– Ты уедешь? – спросила Ксюша, когда уже отдышалась после трудоемкой работы над созданием наследника.

– Да, – спокойно отвечал я.

– Мне страшно без тебя, – сказала жена, поудобнее пристраиваясь головой на моей груди.

– Твой дядя не допустит, да и Кремль перейдет на особый режим и тут будет достаточно охраны, чтобы сдержать и натиск армии, – отвечал я. – Ты только смотри за Машкой. Вон, опять приболела.

– Она и так менее иных детей хворает, – возразила Ксения, принимая мои слова, словно упрек.

– Менее, то слава Богу. Токмо с правильным питанием, да уходом за ней, может и вовсе не хворать, – сказал я.

Как не хотелось вот так нежиться с желанной женщиной, но дела не будут решаться без меня, такова система. Потому уже через час я открывал Военный Совет.

Боярская Дума – это не есть Военсовет. Не каждый боярин входит в этот орган управления военными действиями. С другой же стороны, в Военном Совете много персоналий, которые не входят в Думу. Тут я постарался максимально уменьшить влияние местничества, приглашая на совещание и казаков. Говорить имели право все, единственно, что люди сидели за столом сообразно положению местничества.

– Государь-император! – мужчины встали и синхронно поклонились.

– Садитесь, – сказал я.

Все расселись и смотрели решительными глазами на своего государя. Да, это я заварил кашу, от меня сейчас и ждут, что каша будет наваристой и вкусной. Был бы еще я в этом уверен. Судя по тем сведениям, что приходят, война будет уровня Ливонской. И, если тогда Россия выдержала долгие годы военных действий, которые все же подкосили экономику страны, то у нас год, а, на самом деле, только лето. Если в начале осени не закончить военные действия достойным мирным договором, то Россия получит жесточайший кризис и вероятную оккупацию многих русских земель.

– Послушаем боярина Василия Петровича Головина и государева дьяка Луку Мартыновича, – я решил открыть Военный совет не с обсуждения планов операций, или докладов о подготовке Смоленска и Брянска в войне, но с финансовых вопросов.

Головина я утвердил на должности казначея. Он показывал себя с лучшей стороны, пусть и видение экономической и финансовой системы было в моем понимании ретроградное, ну а по местным меркам, – сверхпрогрессивное. Скажем так, мои предложения в перспективе создать биржу и торговать на ней и акциями и товарами, Василий Петрович воспринял не просто в штыки, а попросился в отставку, если я буду настаивать. Не столь очевидны для Головина были выгоды от торговли, к которой он относился, как некоему придатку к сельскому хозяйству и ремеслу.

Это я знал из послезнания, насколько важна будет торговля с той же Англией в будущем. В постпетровские времена англичане оставляли в России и три и пять миллионов полновесных серебряных рублей. Пусть Англия пока еще не та, но Голландия становится именно, что «той» и нужно как-то, но привлечь голландцев своей пенькой и канатами, лесом, пушниной и вообще торговым путем в Мангазею и дальше, скормить им проход в Америку. Насколько я знал Северный путь стал реальным только после создания ледоколов. Вроде бы можно по нему пройти, но риски столь велики, что перспективы никакой.

Но пока голландцы не выходят на связь. Может Гумберту удастся что-то сделать, он сейчас должен быть в Амстердаме.

– Доходы оказались менее тех, что ожидались, – спокойным тоном сообщал Василий Петрович Головин.

Я вообще замечал, что когда этот человек начинает говорить о деньгах, он становится даже как-то… медлительным, если не сказать: заторможенным. Уж не знаю, как это расценивать, но отношение к деньгам у Головина-старшего какое-то особое, чуткое. Он, как будто опасается испугать деньги, от того никаких эмоций и не выказывает.

– Чего у нас не будет? – спросил я.

Наверняка, сейчас казначей внесет свои предложения по тому, где и что нам сокращать. Не хочется пробуксовывать в своих проектах, ибо это только старт. Если вначале так замедляться в прогрессе, то, как выйти на тот уровень в развитии, когда прибыль станет покрывать траты на новые проекты?

– Вот грамота, государь-император, – подал бумагу Василий Петрович.

Я всмотрелся, что он там написал. И как прикажете вовсе работать? Или вообще жить?

Первым пунктом под запрет попадала экспедиция на Дальний Восток. Я собирался встать на Амуре сразу и сильно с шестью-семью острогами, пушками, пусть и полевыми. Чтобы выдержать вероятный натиск маньчжуров, которым, может и не особо дело будет до русских, они уже на Китай нацелились, так что окно возможностей имеется. Но… экспедиция оценивается в сто двадцать тысяч рублей, с пятью тысячами человек, оружием, сельскохозяйственным инвентарем, скотом и еще много чем. Представить, что они будут добираться до места не меньше года, и нужно подгадать с месяцами, чтобы по рекам часть пути сплавляться, то оттягиваем важнейшее мероприятие еще на год.

Далее мне, государю, отказывалось в строительстве новой резиденции. Я не хотел жить в Кремле. Тут может быть казна, работать Боярская Дума, место для приема послов и, может и работы. Но я хотел более уютный дом, чуть в стороне от бунтарских центров. Скажем… на Воробьевых горах, или где выше на Яузе, за Немецкой слободой. И мне предлагают отказаться от строительства, которое оценить пока вообще сложно, но не менее ста тысяч рублей только на первом этапе.

Тут можно было явить свою волю и сказать, что ХОЧУ. Однако, в России уже голодают люди и даже исключая гуманизм, а включая политика-прагматика, нельзя строиться, пока народ не накормлен, если нет желания после давить бунты того самого народа. Я же хороший царь, думаю о народе, что именно такой образ должен складываться у людей.

Еще мне крайне рекомендовалось в этом году больше не делать закупок вооружения, коней и пороха, заморозить производство пушек, бронзу на которые приходиться задорого покупать. Конечно! Церковники «под шумок» межвластия выгребли всю бронзу на колокола, как и самих литейщиков. Но не забирать же! Я еще не обладаю своеволием Петра Великого, не по характеру, но по обстоятельствам и самой системе.

Была рекомендация от Головина завязывать с обучением гвардии и строительством военных городков. Но вот что я не готов делать, так это.

– К чему все это, от чего Василий Петрович первым говорит? Дабы мы уразумели, что воевать нужно быстро. Коли мира до осени не будет, мы потеряем Россию, – говорил я, пытаясь по выражению лиц понять, не обвиняют ли меня собравшиеся в том, что я подвел страну к таким рискам.

Да, я сам себя обвиняю, что не нашел обходных путей. Что не подговорил запорожских казаков на волнения и не пригрел на груди своей царской гетмана Сагойдачного. Что не нашел возможным подмешать яд Сигизмунду и ввергнуть Речь Посполитую на пару лет в пучину магнатских распрей и поиска короля. Может и еще что иное можно сделать, но я выбрал тот путь, когда «все или ничего».

– Снеди и порохового запаса не ждать более? – спросил Скопин-Шуйский.

Не сказать, что вопрос прозвучал с обидой, или с обвинением. Скорее, Михаил Васильевич спрашивал с неким разочарованием. Но не ему говорить о провизии. Военные склады под завязку набиты, в каждом городе, даже в селах есть свои амбары и с зерном и сараи с животными на убой. Перестарались мы с «продразверсткой», оставляя крестьян голодать.

– Пока рано бить в колокола и сумневаться. Склады полные. Более того, жду от вас предложений, как бы нам чуть долю со складов забрать. Люди у Брянска, те, что еще остались после набегов, да у Чернигова голодают. Как бы не вышло так, что встречать станут ляхов с хлебом-солью, – сказал я, при этом мой взгляд, я прямо это ощущал, непроизвольно стал жестким и требовательным.

То, что приходят сведения из Чернигова, Брянска, Стародуба от том, что люди голодают – это еще было как-то объяснимо – все-таки там была война, и Лжедмитрий Могилевский с поляками и казаками так порезвились, что не только людей повырезали, но и оставили их без урожая вовсе. Чернигов мог бы прокормиться за счет торговли с ближайшими регионами Речи Посполитой, однако после всех событий даже для контрабанды возможностей сильно поубавилось.

Голод ощущался также и на Смоленщине и частью на Псковщине, задело и Новгородчину. И в этом также была виновата предстоящая война. Военные, тот же Скопин-Шуйский, не церемонились в выборе средств, как именно пополнить даже сверх нужного свои склады. Поэтому у местного населения часть урожая забиралась, часть шло на налоги либо помещикам. Ну, а остатка явно не хватало не то, что до следующего урожая, но и до первой травы, когда появится хоть какая-либо возможность варить, к примеру, «нисчимницу» [название супа в восточной Беларуси, части западных русских земель, состоящий из травы: крапивы, щавеля и пр.].

Вот и выходило, что склады полные, армия готова воевать, при этом сытно кушать, а крестьяне вот-вот снова побегут подальше от голода к тем же казакам, как это было в 1600-1603 годах.

– Государь-император, ты повелеваешь нам отдать часть припасов? – спросил Скопин-Шуйский, как бы давая мне шанс одуматься.

– Михаил Васильевич, ты же воевать собрался с помощью земляных и деревянных укреплений, так ведь?

Скопин-Шуйский оглядел всех присутствующих несколько недоуменно, не ответил, но кивнул, соглашаясь.

– Так возьми крестьян, пусть копают, и стрельцам легче, и более крепкое укрепление поставишь, – предложил я, как мне казалось, неплохой вариант.

Можно взять из крестьянской семьи одного мужика, дать семье продовольствия, а мужик этот поработает с месяц на укреплениях. Тогда и семья никуда не убежит, и поля будут засеиваться, так как крайне редко бывает, что в семье только один работоспособный мужчина. Условно: и волки сыты, и овцы целы. Чего нельзя делать, так это давать продукты просто так, по доброте христианской.

– Государь-император, с крестьянами замедлится движение войск. Появится скученность, так ты сам называешь. Могут и хвори какие приключиться, – озвучил головной воевода и негативную составляющую моего решения.

И все-таки я настаивал, чтобы крестьян привлекали.

– Дмитрий Михайлович, ты из Смоленска прибыл? Готов город к обороне? – спросил я Пожарского после того, как все же удалось убедить Скопин-Шуйского в моей правоте.

– Государь, никто не возьмет Смоленск. Нынче никто, – жестко, с некоторой зловещей ухмылкой, сказал князь Пожарский. – До холодов поспели выкопать еще один ров, подвезли бочки с земляным маслом, все, что нашли в Москве и Нижнем Новгороде от купцов астраханских. Наготовили рогатки, чеснока [железные шипы против конницы]. Такоже подвезли пушек, порохового запасу, новых шведских пищалей. Так что, Государь, не было еще на Руси столь крепкой твердыни, яко же нынче Смоленск, – пафосно закончил свой сумбурный доклад князь Пожарский.

Впрочем, я от него не требовал цифр, уточнений, деталей. Все, что мне нужно было, прописано в докладе, составленном Пожарским, Шейном и Федором Конем. Вот, куда еще ушло немало средств, но Смоленск, я более, чем уверен, уже является крепостью мощнее, чем было в иной реальности. Как минимум голода в городе в ближайшие два года случиться не должно.

Склады полные, а население (всякого рода купцы, лишь частью ремесленники, ростовщики и обыватели) по весне отправятся в Можайск, где как раз будут освобождаться дома, в которых сейчас зимуют пленники. С другой же стороны, весной в Смоленск прибудет подкрепление числом в три полка стрельцов и еще пять сотен служивых дворян и детей боярских. Гарнизон города будет составлять чуть более десяти тысяч человек при большом количестве орудий и с использованием разных хитростей, в том числе и горючих смесей. Так что есть надежда, что крепость устоит, а поляков получится разбить.

– Иван Исаевич, – Обратился я уважительно к донскому атаману. – А ты с Захарием Петровичем расскажите, что измыслили, и как будете брать Ригу.

* * *

Гродно

13 марта 1607 года

Король Речи Посполитой Сигизмунд III Ваза не мог скрыть своего раздражения. Само присутствие Станислава Жолкевского, польного гетмана, вызывало бурю негативных эмоций у короля. Негодование венценосной особы еще более усиливалось пониманием, что Жолкевский не любит короля, может, еще больше, чем король презирает гетмана. Но есть моменты у политика, когда нужно переступить через собственные эмоции для общего блага. И Сигизмунду становилось противно от того, что с Жолкевским ему приходится переступать через себя уже который раз [обоюдное неприятие между Станиславом Жолкевским и Сигизмундом III Вазой было известно всем современникам, между тем гетман всегда был на стороне короля].

Станислав Жолкевский смог удивить Сигизмунда тем, что после объявления Зебжидовским рокоша королю, польный гетман встал на сторону коронного войска. Этот поступок Станислава в значительной степени повлиял на то, что у Сигизмунда оказалось в распоряжении более подготовленное и организованное войско, которое не должно было оставить шансов бунтарям. Но Сигизмунд признателен не был. Жолкевский не следил за тем, что говорит в адрес короля, не стеснялся критиковать Сигизмунда, пусть и оставался верен Короне.

И теперь на Военном Совете, где принималось окончательное решение по вопросу, не то – объявлять ли войну, это уже принятое решение, а, как именно победоносно ее провести. Жолкевский оказывался той фигурой, которая устроила и приверженцев рокоша, и соратников короля, поэтому Станислав и был назначен командующим сводного войска. Пусть польного гетмана и подпирали своим авторитетом условные его заместители Ян Петр Сапега и Януш Радзивил, но Жолкевский вел себя как возвысившийся над всеми.

На совещании присутствовал также и Иван Михайлович Воротынский, под началом которого собралось две с половиной тысячи обиженных на московского царя русских людей и казаков. Король рассчитывал, что в России будет много недовольных правлением Дмитрия Ивановича и им будет под чьи знамена становится, чтобы выкинуть самозванца из Кремля.

– Итого, шановное панство, – Жолкевский, с усмешкой, стал подводить выводы своему докладу, намеренно не упомянув короля. – Я считаю, что основной удар не может быть нанесен на Смоленск. Гарнизон города усилен, русские накопали ям и холмов. Столь беспорядочно, что непонятно, как они помогут при обороне. Мне бы самому посмотреть на те фортеции, но боюсь, что уже некогда. Целесообразно будет ударить основными силами по одному из трех направлений. Первое – Псков. Считаю, что Псков сходу взять не получится, и должна быть такая же история, как и со Смоленском. Тем более, что там базируется двадцатипятитысячный корпус Делагарди. Следующее направление – Чернигов. Этот город мы возьмем, выйдем на Новгород-Северский. Но, что это нам даст? Считаю, что решительно ничего. Третье направление считаю наиболее перспективным – удар по Брянску. Сведений о крепости в этом городе мало, но ясно одно, что летом ее изрядно расстреливали. Гарнизона там серьезного быть не должно, и мы имеем возможность с успехом еще до подхода русских неорганизованных частей завладеть крепостью. Далее, либо строить планы, опираясь на Брянск, как на опорный пункт, либо ударить на Вязьму, перекрывая пути снабжения Смоленска. Ну, и на Москву будет открыта дорога. Противник будет в замешательстве, потому станет распылять свои силы и, что скорее всего, направит большую часть войск на защиту столицы, мы же тогда имеем возможности либо бить русских по частям, либо заняться осадой уже Смоленска, взять который сможем только с помощью осадной артиллерии.

– А пан понимает, что со стороны Смоленска, когда мы будем под Брянском, если будет хотя бы две недели проволочки, ударит гарнизон Смоленской крепости? – с ухмылкой спросил Ян Сапего.

– Так, пан, я понимаю. Оттого часть войск и пойдет к Смоленску демонстрировать свое присутствие, как будто ожидая подкрепление. Если десять тысяч наших славных воинов укроется за повозками, выкопают рвы, то смогут сдержать атаки смоленского гарнизона и не допустить их на выручку к Брянску.

– Шляхта будет копать, словно крестьянин, землю? – презрительно, четко разделяя каждое слово, глядя прямо в глаза Жолкевскому, говорил Януш Радзивилл.

Жолкевский набрал полную грудь воздуха, выдохнул и постарался не высказать все, что он думает по поводу многих из шляхты, и то, как шляхтичи воюют. Храбрости и личного мастерства у каждого шляхтича хватит на двух-трех русских воинов. Но, чего еще в избытке у шляхетского воинства, так это спеси и гонору. Немецкие наемники будут копать столько, сколько нужно и воевать меньшим числом против большего, если это рационально и будет способствовать победе. Ну, а шляхтич с саблей наголо устремится на врага, не думая о том, что укрыться от неприятеля будет просто негде. Тем не менее, и в этой ситуации польный гетман Жолкевский нашелся.

– А что мешает нам взять нужное количество мужиков, чтобы они выкопали все, что нам нужно? – сказал, усмехнувшись, Станислав Жолкевский.

Воротынский не говорил на собрании. Его познаний в польском языке едва хватало на то, чтобы понимать все сказанное. И от этого понимания у Ивана Михайловича вспотела спина, и струйка пота потекла по позвоночнику. Воротынскому было противно осознавать, что он находится в стане врага православной веры и русского государства.

Да, он поддался всеобщему увлечению принудительной смене хозяина русского престола, и Иван Михайлович, не задумываясь, выстрелил бы в того, кого считал самозванцем на Московском троне. Но прошло время, пришло разочарование от далеко неласкового приема поляков, от того, что он, боярин, перед которым гнули спину и дворяне, и боярские дети, теперь видит, с каким пренебрежением к нему относится самый худородный шляхтич. Воротынский видел и другое, – как на самом деле поляки начали бояться и уважать русского царя. Димитрий Иоаннович знатно дал пощечину возгордившимся «сарматам» [сарматизм – явление в Речи Посполитой, когда шляхта считала себя потомками сарматов, которых превозносила как воинов]. И гордость брала за то, что его государя начали воспринимать всерьез, что собирают большое войско против царя, которого ни в грош не ставили ранее, как и все русское государство… империю.

«Осталось только придумать, как послать весточку воеводе Шейну», – подумал запутавшийся русский князь Иван Михайлович Воротынский.

Глава 2

Глава 2

Москва

17 марта 1607 года

Егор въезжал в Москву и с удивлением обнаружил внутри себя некую щемящую эмоцию. Никогда ранее у парня не было такого, чтобы он привязался к месту. У казака есть воля и его дом – степь. Так говорили товарищи Егора, между тем, сами старались вернуться в станицу после каждого рейда. Вот, вроде бы прожил в стольном городе всего ничего, да и зиму провел рядом с Москвой, а оно – вон как, соскучился.

Может не столько Егор скучал по городу, как по ощущению отдыха и по тому, что не надо рано вставать, бегать, тренироваться, стрелять, бодаться харизмами с мужиками и постоянно доказывать, что он имеет право командовать и указывать на место и тем, кто явно старше его, двадцатилетнего молодого мужчины. Добавлял нервозности и тот факт, что в военном городке, еще до конца не отстроенном, на сто пятьдесят мужиков всего-то пять баб, трое из которых кухарки и одна травница, ну и Милка, жена Егора.

Кухарки были дородными бабами и к ним относились, если не как к матерям, то с почтением, что может удостоится старшая родственница. К бабе Насте, травнице, вообще опасались обращаться, чтобы в жабу не превратила. А та и рада была пугать мужиков, правда, до тех пор, пока не прибыл священник и не была поставлена полковая часовенка, в которой, впрочем самой частой прихожанкой была баба Настя.

Ну а Милка превратилась в писанную красавицу. Повзрослев, молодая женщина, даже будучи беременной, приковывала взгляды всех и каждого. За сарафанами долго было не понять, что молодая женщина носит дите, и мужчины облизывались на иногда проходящую мимо женщину. От того, либо Милке сидеть дома и не показываться, либо Егору, ее мужчине, доказывать, что он единственный альфа-самец в этом обезьяннике.

Командиром формировавшегося Тушинского сторожевого полка был назначен немец-швейцарец Тео Белланди – ротмистр из наемников, который, по отзывам, был профессиональным военным и прекрасно знал и понимал, но, главное, умел применять, пикинерское построение. Его заместителем стал Антуан Анри, ранее отличный французский мушкетер, но бежавший из Франции по религиозным убеждениям. И вот в этой франко-швейцарской компании бездельников и пьяниц затесался русский казак Егор Иванович Игнатов.

Немецкое командование не то, чтобы полностью манкировало своими обязанностями, но тренировка раз в два дня стала нормой. И это не устраивало Егора.

Вообще, после истории с Колотушей, когда она, ценой своей жизни, спасла Демьяха, парень, словно с цепи сорвался. И до того был энергичным и целеустремленным, а после, так не может просто сидеть на месте и ничего не делать. Тогда, под эмоциями от случившегося и что жена ушла из дома, Егор даже «воспитывал» Милку, на радость женщине, поставив той синяк под глазом.

– Ну вот, Егорка, так мне бабе и надо… а я уже, грешным делом думала, что не люба тебе, – сказала тогда Милка, ввергая Егора в оцепенение.

Воспитание женщины было такое, что должна она уважать своего мужика, словно Исуса Христа, а фраза «бьет, значит любит» была нисколько не образной, а реально воспринимаемым индикатором искренности мужской любви. Коли баба безразлична, так разве будет мужик марать свои руки об нее?

И даже с таким раболепием, Милка стала причиной для конфликта между Антуаном Анри и Егором. Француз посчитал, что он неотразим и что женщина – она одинакова везде и только нужно правильно за ней ухаживать. Бузотёр Анри скучал в Тушино, где мог только тихо в своей избе пить и говорить с молчаливыми мужиками-крестьянами, которые обслуживали «немца-воеводу».

Пришлось показать Анри, что и в России есть умельцы. Пусть шпага и не была оружием Егора, он больше сабелькой, но и француз не являлся мастером клинка. Отделались парой порезов и, как следствие, выпили. Часто мужская дружба начинается с доброй драки. Так и сейчас – Анри стал приятелем Егора, и они вполне сработались, а у француза прошла хандра и он стал усердно обучать личный состав той науке, в которой был профессионалом – заряжанию мушкета и стрельбы из него. Оказалось, что боевого опыта французу не занимать. Он уже успел поучаствовать с религиозных войнах, где бился с Гизовской католической лигой, а после и в наемниках поучаствовал в заварушке во Фландрии. Потому и учил людей, исходя из собственного опыта, проигрывая сценарии сражений и вбивая понимание, что и как делать в различных ситуациях современного боя. Когда же Антуан Анри узнал о беременности Милки, то и вовсе повинился уже не только за действия, но и за помыслы.

И вот сейчас полторы сотни гвардейцев шли в Москву, чтобы там, а, скорее всего, в военном городке в Преображенском, показать, чему выучились за осень и зиму. Уже в одном показателе, устроенных государем соревнований, тушинцы победили – у них только две смерти за все время и на сегодняшний день баба Настя поставила всех хворых на ноги. Повезло им с «ведьмой», лечила и травами и словом, чаще добрым, но, если кто сопротивляется лечению, так и поганое словечко применит первостатейно, хоть записывай, как фольклор.

– Как думать, Егор, сильны ли Преаобра… женские? – спросил Тео Белланди.

Егор заполучил свой авторитет работой и тем, что был непревзойденным мастером подлого боя, и смог стать не просто наставником, но и фактическим заместителем командира полка, иногда и командиром. Белланди часто перепоручал проведение обучения Игнатову и Антуану Анри. Именно на этих двух сейчас и висит ответственность за исход испытания.

Егор не знал, как могли учить в Преображенском и Семеновском, но предполагал, что у тушинцев есть ощутимое преимущество. В Тушинский полк набирали из уже взрослых мужчин от восемнадцати до двадцать одного года, стараясь комплектовать подразделение либо из стрельцов, либо из стрелецких детей. То есть в полк приходили люди, которые уже имели представление о службе и о правилах обращения оружия.

Безусловное преимущество оборачивалось и сложностями. Переучивать людей, менять их взгляды на службу, в целом, крайне сложно. Оттого Егору часто, очень часто, приходилось применять «убедительные аргументы», чтобы через побои подчиненных, мотивировать тех на обучение.

– Уверен, друже, что не слабы. Годами преображенцы и семеновцы малыми, в рост не вошли, но и не было потрачено зазря время на то, чтобы объяснить нужность науки. Наши-то все были богатырями-витязями, так они считали. Вот и пришлось переубеждать. У семеновско-преображенцев таких сложностей быть не должно. Но ты не боись, выдюжим, – говорил Егор.

Ни Белланди, ни Анри не были столь убеждены, что все будет хорошо. Они знали, каким может быть воин и те парни, которых им дали на обучение, далеки от понимания профессионального воина.

Соревнования должны были состояться между полусотнями и с общекомандным зачетом. Семеновско-Преображенский полк при этом разбили на Семеновский и Преображенский пока условно, исключительно по территориальному принципу. Отдельно в соревнованиях участвовала полусотня телохранителей.

Тушинцы уже были в гостях В Преображенском, где построили за зиму еще домов, когда три командира: Белланди, Анри и Игнатов въехали в Кремль. Тут должно было состояться собрание всех «гвардейских» командиров.

– Государь-император отправился в войска, а мне повелел провести все, что удумано по чести, – открыл совещание Прокопий Петрович Ляпунов – сторожевой воевода. – Состязаться будете в военных знаниях и вы. Сразу опосля совета. После и покажете, что сами умеете.

Командиры стали роптать. К такому выверту судьбы никто не был готов. Теоретический экзамен для командиров и инструкторов был специально выдуман для того, чтобы окончательно определиться с должностями и назначениями. Для этого же и проводится соревнование. Летом гвардию нужно расширять до трех тысяч человек и многие командиры, как и нынешние рядовые гвардейцы, получат новые назначения и станут уже отвечать и за подготовку и за жизнь и здоровье значительно большего количества людей. Потянут ли? Вот это и покажут соревнования между инструкторами, ну а позже, между их подопечными.

– Не токмо в знаниях, но и сабельный бой, подлый бой, стрельба на время и меткость, – усмехался Прокопий Петрович.

До своего отъезда, государь провел экзамен с самим Прокопием Ляпуновым и… сторожевой воевода государеву проверку не прошел. Нет, Димитрий Иоаннович оставил Ляпунова командовать гвардией, но пожурил и пристыдил знатно, дав время до середины лета выучить все, о чем царь спрашивал, ну и многое из того, о чем государь спросить забыл. Ляпунов засыпался именно на теоретическом экзамене, так как только такой и был.

Егора ситуация позабавила. Девять мужиков сейчас будут выяснять, чьи «ухватки» лучше. А некоторые, как, к примеру швейцарец Тео Белланди, перешагнули за пятьдесят лет.

Теоретический экзамен состоял в основном из медицины. Именно ее хуже всего знали абсолютно все. Что делать при переломе? Как правильно оказать первую помощь при проникающем ранении в грудь и в том же роде. Лишь изредка проскакивали вопросы, касающиеся воинских званий в Российской империи, или ситуативные задания. К примеру, на вас летят крылатые гусары численностью в хоругвь, у вас рота мушкетеров и три сотни казаков. И ответ, что в таком случае лучше самоубиться, не принимается.

Спрашивали заранее подготовленные вопросы государевы телохранители, они же и оценивали ответы. Егору было сильно не по себе, что он выступает в роли сдающего экзамен, а атестовывает его какой-то новичок с сонме царских телохранителей. В то же время, Егора, вроде бы как повысили, когда он сам был телохранителем. К слову, результат теоретического экзамена никто не озвучивал.

Следующим испытанием была стрельба. У одной из стен Кремля уже давно был организован тир с различными фигурками, мишенями. И задача, которая была поставлена перед инструкторами аналогичная той, что будет и перед рядовыми гвардейцами уже послезавтра, так что командиры успеют вернуться к своим подопечным и погонять тех для лучшего результата, опираясь на собственный опыт.

Нужно было провести десять выстрелов на время, которое исчислялось весом песка, что ссыплется через тонкое горлышко. Стреляли из пищалей, или мушкетов, на выбор. Мало того, что нужно быстро разрядить оружие, выстрелить, но так же высчитывался и коэффициент попаданий по мишеням в человеческий рост. Деревянные силуэты располагались на 50-60- метрах относительно скученно, но не в линии.

Егор проникся мастерством Антуана Анри, который был наголову выше всех остальных и быстрее и точнее поразил семь из десяти мишеней. Игнатову Егору Ивановичу было стыдно признаться, но в этом искусстве он занял лишь шестое место среди девяти человек. Сильно увлекся молодой мужчина подлым боем и сабельным фехтованием и не оставлял достаточно времени, чтобы нарабатывать навыки владения огнестрельным оружием.

В следующем соревновании на клинках Егор отыгрался, остановившись лишь в шаге от победы. И то… еще один француз-гугенот Марсель Де Шантени сразу же попал в кисть Игнатова своей шпагой и пока бывший казак менял руку, успел провести атаку, и кольнуть затупленной шпагой в бок. В реальном бою, Егор стерпел бы такой укол, продолжая биться, имея все шансы на победу, но не в поединке, который судил сам Прокопий Петрович. Но второе место – это уже неплохо. К слову, Анри взял только четвертое, но, учитывая, что до этого французский мушкетер был лучшим в стрельбе, то, скорее всего, он и захватил лидерство.

Так и вышло и перед последним соревнованием в полом бое, Антуан Анри был лидером зачета, а Егор только лишь третьим. Но это, учитывая амбиции Игнатова, «только лишь», а так, к примеру, Тео Белланди расположился на шестом месте.

В подлом бое Егор выбил всех. Единственно, с кем он «побадался» с минуту, был Антуан. Совместные тренировки не прошли даром, и француз мог стать очень неплохим мастером подлого боя. Но француз – мастер, а Егор – талант, если не гений, от чего и был отправлен инструктором в Тушино.

В итоге пятьдесят рублей – а это премия за первое место, нашли свое место на поясе Антуана Анри. Пусть в теоретическом экзамене француз и не попал с ответом ни в единый вопрос о медицине, лишь достойно отвечая на боевые ситуации, но в остальном был на высоте.

Второе место занял Егор, он, как раз, получил второе место в теории. Тео Белланди поднялся до четвертого места. Оказывается, швейцарец ответил на все вопросы в теоретическом экзамене, а его рассуждения о ситуациях в бою оценить не мог и Прокопий Ляпунов, но было понятно, что мужчина понимает то, о чем говорит.

– Егр, ты не знать, за что нас оставить? – спросил Анри.

– Не только нас, Антон, – ответил Егор, не менее француза беспокоящийся происходящим.

Когда уже все командиры-гвардейцы были отпущены к своим подопечным, к Игнатову подошел дворянин, который был помощником Прокопия Ляпунова, и потребовал остаться. Потом Егора, как оказалось еще одиннадцать человек, привели в тренажерный зал, который был устроен рядом с царскими конюшнями. Это место Игнатов помнил очень хорошо. Тут палка с утяжелителями, камни для поднятия, но что больше врезалось в память – так запах. Даже ему, выросшему с конями, было некомфортно дышать во время тренировок спертым воздухом, в жаркую погоду вонь стояла жуткая.

– Думаете, с чего вас собрал? – усмехнулся Прокопий Петрович, не дождавшись ответа, воевода сторожевых полков задал следующий вопрос. – У кого есть дела? И он не может отлучиться?

Ляпунов смотрел на Егора и на еще одного мужчину, из телохранителей.

Игнатов догадался, что воевода знает о его семейном положении, что уже скоро Милка должна родить. Для мужчины это не должно быть проблемой – это дела, скорее бабьи. Но внутри Егора зерна сомнения были посеяны. Не задай Ляпунов этот вопрос, так выбора не было – служить и далее. А так… И как Милка с Демьяхом, и скоро родится еще ребенок? Но, терзаясь сомнениями, Егор промолчал.

– Вот и добре! – буднично говорил Ляпунов. – Государь задумал собрать десяток особливых воинов, чтобы решать, как император сказывает: особые поручения на войне и не токмо. Командиром станет Егор Иванович Игнатов, московский дворянин волей государя нашего Димитрия Иоанновича. Нынче вы уже не служите в своих полках, но получаете звания. Егор Иванович – порутчика, остальные – прапорщики. На то, чтобы сработаться у вас токмо три дня и отправляетесь в на войну, там пойдете в подчинение брату моему Захарию Петровичу Ляпунову, он и скажет далее что да как.

А потом начались тренировки. Догадавшись, что именно предстоит делать на войне, Егор выстроил систему подготовки. Еще ранее государь во время короткого отдых на тренировках, говорил, что в войсках должны быть воины, которые будут, как тогда выразился царь «заточены» на подлую войну: украсть или убить вражеского командира, взорвать какую особо надоедливую пушку, поджечь склад с порохом и иные подобные дела, которые сильно ослабят неприятеля. Телохранители даже иногда отрабатывали, под руководством самого государя, как правильно убрать часового, как и куда ударить, чтобы человек не мог кричать и много иной науки.

Вот потому и стал десяток Егора то проникать в кухарскую тайком, чтобы не быть замеченным, то подкрадываться к стражникам на стенах, ну и другие хулиганские действия проводить, от которых Ляпунову два дня нескончаемым потоком шли жалобы. Это немецкие наемники были предупреждены, чтобы ненароком не пальнули, что их будут использовать и они вполне это сочли за хороший опыт, остальным было не объяснить.

Егору не дали возможности проститься с женой, лишь позволили направить людей, чтобы помогли привезти семью в Москву. Игнатов послал только записку, где прощается и указывает жене взять потаенные деньги и тратить их, не боясь. Дворянка должна и выглядеть таковой и прислугу может иметь, как и быть с деньгами. Ну, а если поселиться вновь на той улице, где добрые соседи, то они помогут. Не могли там еще забыть ни Егора, ни Милку с Демьяхом.

Уже во время отправки к Вязме, Егору, да и Анри, было приятно узнать, что их подопечные взяли первое место в состязаниях, не оставив шансов никому даже в теории, за что спасибо Тео Белланди, который редко, но, как оказывается, метко, работал с личным составом. Первыми тушинцы были и в стрельбе, Антуан Анри натаскал ребят. Ну а то, как тушинские гвардейцы поваляли остальных в подлом бое… Приятно было мужчинам, гордились своей работой, оттого и Егор с Анри половину пути, то и дело, возвращались к теме состязания и к тому, как можно было еще больше усовершенствовать систему подготовки.

* ………*………*

Пинск

22 марта 1607 года

Микеланджело ди Кораваджо стоял на обрыве и смотрел на мерно текущую реку Пину. В этом месте речка становилась вполне полноводной, так как рядом втекала в другую реку – Припять, а та уже в Днепр. Итальянец же искренне принял Пину за прославленный Днепр и удивлялся, почему об этой реке так много разговоров – всего-то шагов двести тридцать два. Художник, очень чутко видящий перспективу, точно определял ширину реки. Что же будет с Караваджо, когда он увидит Днепр, да еще и в разливе!

Но вопрос, который остро стоял перед художником – не то, когда он увидит Днепр, а увидит ли вообще что-нибудь, или его жизнь прервется в этом городке, где, оказывается, так много клятых иезуитов. А ему было еще более обидно заканчивать свой путь именно здесь, после такой тяжелой и морозной дороги. Привыкший к теплу, Микеланджело столько пришлось натерпеться при зимних переходах из Праги до Кракова, потом до Брест-Литовска и вот, до Пинска, что он возненавидел снег и метель и хотел свою ненависть к этим явлениям природы запечатлеть на холсте.

Когда Караваджо прибыл в Прагу, он был удивлен: никто его не трогал, католики проходили мимо, как будто до них и не дошла воля папы, как и заказ на убийство Микеланджело. В какой-то момент, Караваджо дал слабину и даже начал писать новую картину, уже отказываясь хоть куда бежать. Зачем, если и в Праге победил здравый смысл и до художника никому нет дела? А он, допишет свою картину и подарит ее королю Рудольфу, тогда и вовсе вновь войдет в фавор.

Русские пытались убедить творца быстрее уезжать, но творческий человек был себе на уме. Две недели… всего четырнадцать дней длилось спокойствие Караваджо, основанное на убежденности, что в Праге воли папы нет.

А после появились люди, что стали интересоваться художником. Ночью, чуть ли не в портках, Караваджо пришел в русский дом. Ему пришлось убить одного человека, который, скорее всего, прибыл зарезать художника и проник в трактир.

Тогда и началось путешествие, в ходе которого Караваджо сотни раз проклинал и свое решение уехать в Россию и тот день, когда он прирезал сынка папского сутенера. Холод, мороз, мороз и холод – вот два чередующихся слова, которые не выходили из головы теплолюбивого итальянца. И казалось, что уже скоро чуть потеплеет, в планах было зафрахтовать речной корабль и уже по реке добраться до России, но время шло, а они проделали лишь половину пути. В Пинске такая возможность появилась, нашелся торговец, который за весьма умеренные деньги был готов доставить русских по рекам в Чернигов.

Тут бы задуматься, отчего торговец так мало берет серебра, да столь сговорчив и готов, вместо того, чтобы заниматься своим непосредственным делом, торговлей, везти московитов на их родину. Это на Западе Речи Посполитой мало знали о том, что готовится война, тут, в Литве о предстоящем противостоянии знали все, тем более, что часть польско-литовского войска располагалось поблизости. Торговец заявил иезуитам о странных русских, представителей ордена в Пинске хватало, так как уже как полвека тут работал иезуитский коллегиум.

Когда стало ясно, что литовский город может стать западней, десять русских, а так же восемь мастеров и один итальянский художник попытались сбежать. Маршрут не был рассчитан на то, что Речь Посполитая и Российская империя практически в состоянии войны. Нет альтернативных путей в Россию, если только через море, но этот вариант Тимофею Листову, одному из ответственных за доставку мастеров из Праги, показался более затратным, да и было указание действовать максимально тайно и выбирать разные маршруты, чтобы в раз не перекрыли источник работников для будущей русской промышленности.

– Что вы решили, сеньор Караваджо? – Петр Скарга прервал любование рекой, обращаясь к художнику на итальянском языке.

– Я не буду служить папе! Он объявил меня вне закона, вы уже знаете об этом. Так что делайте что должно. Тут красивое место, чтобы умереть, хоть итальянские пейзажи мне нравятся больше, – ершился Караваджо.

– Из-за вас умрут все эти люди, – сказал иезуит и состроил страдальческое лицо, как будто ему, действительно, жаль московитов и мастеров.

– Они мне не родня! – выкрикнул экспрессивный художник.

– Всего-то вам нужно рассказывать нам, что происходит в семье русского царя. Вы же по любому будете приближены к Диметриусу. Нам стало известно, что царь московитов очень хотел именно вас пригласить. Уж не знаю, где Димитриус мог видеть ваши работы, что так воспылал любовью к убийце, – иезуит изобразил улыбку. – Вы спокойно доберетесь до России, умрут только ваши сопровождающие, так как между нашими странами – война.

– А вообще ваш орден может обходиться без смертей? – уже не столь эмоционально, несколько задумчиво, спросил Караваджо.

– Увы, во имя истинной церкви, мы, те, кто готов на все. Что касается московитов, то их участь предрешена. В вашей же воле спасти иных еретиков, что едут в Россию работать, иначе… костер, – Скарга покачал головой. – Ох, сеньор Караваджо, и выбрали же вы себе компанию для путешествий! Ортодоксы и еретики, лишь вы один истинной веры и должны послужить Господу Богу.

Караваждо хотел выкрикнуть, что в последнее время стал понимать тех еретиков, которые отринули от папы. Если так смердит в Ватикане, то где остается место для веры, искренней веры! Нет, художник не собирался менять веру, он надеялся, что есть еще праведные церковники, тот же монсеньор Коллона, пусть и не без греха, но человек более иных, честный.

Микеланджело устал бегать, скрываться. Его ломало от того, что он уже три месяца не берут кисти в руки и не имеет нормальной обстановки для того, чтобы творить. Хотело спокойствия, хотелось писать. Но как же противно было служить церкви по принуждению.

– Да поймите же! Вы можете спасти жизни! Только от вас и зависит то, доберутся ли еретики до Московии! Нам не с руки усиливать своего врага мастерами и они должны были умереть, но тогда и вы, будучи слишком впечатлительным человеком, предпочтете смерть. Так что спасайте жизни. Вы же христианин! – взывал иезуит. – Но учтите, что руки наши длинные и просто так отказаться от своих слов не получится. Смерть! За предательство смерть и не только ваша, но и тех людей, что будут рядом.

– Я согласен… – через некоторое время, обреченно сказал художник.

Петр Скарга кивнул и пошел в сторону коллегиума, где у него был временный кабинет. Иезуиту пришлось совершить невозможное, и в очень быстрое время, по размякшим дорогам, добраться до Пинска из Лиды. И не зря. Осталось только продумать легенду, почему все русские умерли, а Тимофей Листов остался жить.

Этот человек, русский дворянин, «весьма благосклонно» принял предложение работать на Орден Иезуитов. Резентуру в Московии нужно наращивать и даже такой человек, как Листов, может пригодиться в дальнейшем.

*……………..*…………..*

Сольвычегорск

1 апреля 1607 года

Максим Яковлевич Строгонов собирал всех родичей. После того, как он с крайне спорным результатом съездил к государю, нужно было многое переосмыслить, а с чем-то и смериться, как с неизбежным. Умом Максим Яковлевич понимал, что ситуация не так, чтобы и катастрофичная, но вот сердце требовало чуть ли не отмщение за то малодушие, что испытал старший из Строгоновых в Москве.

Крайне сложно воспринимать, что ты «всего лишь…», если у себя дома ты «всемогущ». Нет никого ни в Великой Перми, ни на Каме, ни за Камнем, кто бы не поклонился Строгонову. Не оставалось тех, кто не куплен или кто не работает на благо рода Строгоновых тут, вдали от стольного града. Сам Максим Яковлевич решал, сколько заплатить Москве, чтобы из нее не прилетели назойливые мухи и не портили настроение. Налоги – дело добровольное и Строгоновы считали, что и так облагодетельствовали всех тех, кто усаживался на царский стул.

И тут такая пощечина…

– Что делать будем? – спросил Максим Яковлевич.

– Ты вопрашаешь? А не разумеешь, что это все, конец нашему спокойствию и нашим прибылям? Отчего не поддержали Шуйского, когда это было можно? – в сердцах бросил Никита Григорьевич Строгонов.

– Ты успокойся! – прикрикнул Максим Яковлевич. – Что предлагаешь? Отложиться? Коли есть решения, так обскажи их, обсудим. А, нет, так и неча голос повышать!

Наступила пауза, все обдумывали расклады. Когда ехали в Сольвычегорск, то и Никита Григорьевич и братья Андрей и Петр Семеновичи были настроены решительно, вплоть до сопротивления. Но, чем больше думали о последствия, тем больше смирялись. Силовой вариант был безнадежен в средней перспективе, хотя власть на время можно взять не только во владениях Строгоновых, но и в Мангазеи.

– Нет! Не выдюжим! – констатировал двадцати шести летний Андрей Семенович Строгонов.

Его младший брат Петр Семенович кивнул в знак солидарности с братом. После подумал и насупился. Привык Петр соглашаться с братом, который был старше его только на три года. Но сейчас самый молодой из присутствующих на семейном совете, Строгонов, был более остальных воинственным. Молодость – она скупа на компромиссы!

– Вы что с ума съехали? Раздумываете еще? Воевать с Москвой? С этим царем? Я еще хорошо помню Грозного государя. Так этот отцу своему не уступает. Когда я с ним говорил, колени тряслись. А я никогда не был трусом, – Максим Яковлевич ударил кулаком по столу, и все присутствующие почувствовали вибрацию не только по столу, но и во всей комнате.

– Ты, Максимка, не шуми. А нужно нам обсудить все шаги наши, что нельзя делать, того не будем. А, где можно – так в то вложимся всеми силами, и должны быть заодно. Нам Иван Васильевич даровал эти земли, на то есть грамота. Не нынешнему государю ее отменять, – спокойно говорил сорокасемилетний Никита Григорьевич.

– Ты с ним не разговаривал! Хитрый лис! Он сразу зацепился за серебро, мол ведает, что оно у нас есть. Знает он и о том, что на Каме меди много. Пенял за то, что мы медь не плавим. А нам то на что? Дорого и людишек отвлекать от солеварен и с земель, – обращался к своему двоюродному брату Максим Яковлевич, глубоко вздохнул и махнул рукой. – А! Что говорить? Думал даже, что кто рассказал о нас государю. Вот же… словно в голову залез.

– И все же осмыслить то, сможем ли отложиться, должно. Мы можем выставить две тысячи войска, камских мужиков вооружить до трех тысяч, пусть с них и дрянные воины, а также нанять казаков. Яицкие казачки в нательных рубахах воюют. Они за серебрушку, хоть против кого пойдут, – увидев, как набирает воздух Максим, чтобы возразить, Никита поспешил объяснить своему растерянному родственнику. – Максим, я токмо считаю, а не говорю, что мы сдюжим. Разумею, что через год пятнадцать-двадцать тысяч московских войск сомнут нас. Но так же еще все понимают, что мы лишимся, коли пойдем под руку Димитрия Ивановича, и серебряного рудника, и торговли с англичанами. А царь узнает, что англичане ходили в Мангозею и там напрямую торг вели в обход казны.

– Он говорил, что мы можем начать все сызнова и заплатить откупное, дабы нас не повели на плаху, – сказал Максим Яковлевич.

– Да, о чем вы толкуете? – выкрикнул самый младший Строганов, Петр Семенович. – У нас серебра более, чем в казне! Согласится с царьком, да через англичан нанять войско, да обучить мужиков, подкупить кого из дворян. Биться нужно!

Какой иной момент эмоциональному Петру Семеновичу дядья поставили бы на вид, что не умеет сдерживаться. Так было раньше, но сегодня сложно было бы требовать спокойствия, когда вся выстроенная кровью и потом, обманом, предательством, империя Строгановых перестает быть семейным делом, но становится лишь частью государства.

– Что Нащекины, Булгаковы? Они будут с нами, коли что? – спросил Андрей Семенович Строганов.

– У нас много чего есть на рода и Нащекиных и Булгаковых, даже на этого… что строит из себя честного… Жеребцова, и то, как они воровали из казны, торгуя с англичанами, и то, что брали ясака более, чем докладывали в Москву. Да, и посмотреть терема, что выстроили в Мангазее, так и не понять, где бояре живут: в Москве, али в строящейся Мангазее, – говорил Максим Яковлевич.

– Нет, ни Нащекины, ни Федор Юрьевич Булгаков не пойдут супротив царя. Они послали Данилу Жеребцова на помощь царю, а с ним две тысячи воинов, – сказал Никита Григорьевич, который уже сам отрекся от идеи как-либо сопротивляться Государю. – Это поддержка, как они рассчитывают, смилостивит царя и они останутся в Мангазее воеводствовать, да ясак собирать.

– Все читали грамоту от Государя-императора? – спросил Максим Яковлевич, специально называя титул Дмитрия Ивановича, чтобы в очередной раз показать свое отношение к возможности сопротивления центральной власти.

Все Строгановы прекрасно знали, до каждой буквы, о чем именно говорилось в государевой грамоте, которую привез Максим Яковлевич. То, что там написано, конечно, не нравилось уже проникшимся свободой и вольницей Строгановым. Но, о подобном Аникей Федорович Строганов, создатель торговой и промышленной мощи рода, мог только мечтать.

По сути, те земли, которые были даны по грамоте Иваном Грозным, сохраняются за родом. Как и соледобыча. Хотя могут появиться конкуренты. Проблемой может стать река Кама, точнее земля вокруг ее. Ранее Строгоновы отписывали, что у реки не живет ни одного человека, от того и просили ее в свои владения [Строгоновы солгали Федору Ивановичу, утверждая, что по Каме нет людей вообще]. Если обнаружится, что была ложь…

Но, вот, что еще не нравилось Строгановым, так это необходимость начинать серьезнейшую работу и ставить медеплавильные и железоделательные заводы. И это был ультиматум от царя. Причем, государь вполне четко указывал на то, что в верхней Каме есть медь, а также имеются железные руды. Государь даже обещал прислать зодчих, которые построят домны для лучшей выплавки чугуна и железа. Но это же целый пласт работы, которой нужно плотно заниматься. И работа эта сложнее в разы, чем торговать в обход державы с англичанами, добывать серебро, или просто не пересылать весь собранный ясак в Москву

– Так, что, , дядья, с повинной предлагаете идти? – не сдержался Петр Строганов и даже презрительно осмотрел присутствующих.

Молчание брата Андрея было расценено Петром Семеновичем как предательство. Встав из-за стола, Петр сделал несколько быстрых решительных шагов в сторону выхода.

– А ну охолони! – выкрикнул Максим Яковлевич.

Петр остановился, тяжело дыша. Слезы стекали по лицу молодого мужчины.

– Брат, сядь на место! – попросил Андрей Семенович.

Вытерев лицо рукавом кафтана, Петр сел на место, потупив взор, и больше ничего не говорил. Кровь бурлила, но и Петр нервничал более от бессилия, что либо сделать.

Главным источником сверхприбыли Петра и Андрея Семеновичей был как раз-таки серебряный рудник. И, расставшись с ним, братья теряли большие деньги. А еще потеря поместий в Вологде, усадеб в Москве. Это все очень не нравилось Петру, воспитанному в духе вседозволенности. Строгановы в Перми на Каме и еще в ряде земель были полными хозяевами, и уже более сорока лет делали здесь все, что считали нужным. И даже Иван Грозный не трогал Строгановых.

– Предлагаю обсудить те придумки, что передал Государь, – перевел тему Максим Яковлевич.

– Ты про то, кабы добывать соль трубой деревянной, втыкая ее в землю, – усмехнулся Никита Григорьевич.

– Да, и про то, что государь просит на севере от Нижнего Новгорода в четырехстах верстах посмотреть соли, что можно шахтой добывать [Белбажское соляное месторождение, главный герой не знает, что залегание солей там на 150-200 метров и добывать сложно], – ответил Максим.

– Мало нам соли? Бери, да выпаривай, – словно обиженный ребенок, пробурчал Петр Семенович Строгонов.

– Никитка, а рудозавцы твои, те англичане, живы еще? – спросил Максим Яковлевич, не обращая внимание на бурчание племянника.

Никита Григорьевич засмеялся. Нет уже никаких англичан. Джон стал Иваном, а Уильям – Ильей. И боле русских, чем бывшие англичане, сложно было найти в имениях Никиты Григорьевича. Это были уже православные люди, любящие баню, филигранно матерящиеся, и непрерывно осеняющие себя крестом порой по десять раз за минуту. Бранное слово грешно, но говорить без поганых слов эти русские англичане не могут, а потому и крестятся так часто.

– Гляди сюда, – сказал Максим, достал из сумы на поясе бумагу и развернул ее.

– Это та карта, на которой Государь помечал места, где искать руды? – спросил Андрей Семенович.

Для него найти серебро или золото становилось навязчивой идеей. Если Строгоновы теряют серебряный рудник, то при нахождении новых месторождений, государь предлагал брать разработчику до сорока долей себе. Вот и можно было поправить пошатнувшееся финансовое положение.

– Ох, и как же ж мне, англичанину-Мерику, объяснить, как бы более не плавали они в Мангазею, – вздохнул Максим Яковлевич, двигая карту, составленную Государем, своим родичам.

Он-то, пока ехал в Сольвычегорск, так изучил каждый уголок карты, что ты хоть ночью его разбуди, нарисует ее не хуже, чем оригинал.

– Поторопимся, братья, а то иные все разведают, да заводы поставят! – сказал Никита Григорьевич.

Никто не стал возражать, так как поиск неизвестного, да еще с указаниями, где это неизвестное – интересное занятие, если от того еще и прибыль серьезная пойти может. Что-то просыпалось внутри Строгановых, какой-то огонек, что заставлял их предков срываться с мест и идти вглубь лесов и гор, когда они создавали промышленную империю. Расслабились ранее деятельные промышленники, почивали на лаврах былых заслуг, пользовались награбленным, как и честно заработанным, несметным богатством, при этом даже не исследуя земли, которые взяли под свой контроль, не то, что идти дальше. Они еще неоднократно будут и ругать царя, и прикидывать расклады, где и как можно будет урвать себе кусок от того, что принадлежит государству.

Но заводам быть! Поискам железа и других металлов также быть!

Глава 3

Глава 3

Архангельск

3 апреля 1606 года

Лорд Мерик стоял на палубе корабля и смотрел на водную гладь бескрайнего моря. Еще вчера была большая волна и капитан запрещал кому бы то ни было находиться на палубе, сегодня же ветер утих. Английский посол в России был преисполнен энтузиазмом и служебным рвением. Ему удалось не во всем, но во многом убедить своего короля, привезти из Англии большую часть заказанного русским царем, ну и людей. Если государь выполнит обещанное и заплатит за каждого специалиста столько серебра, как было уговорено, то Мерик неплохо увеличит собственный капитал.

Нельзя сказать, что король Яков I, вдруг, воспылал идеей сотрудничества с Московией. Вообще, к кому и может воспылать английский король, так к новому смазливому фавориту. Но Мерик был принят при дворе и даже обласкан рыцарским званием. Послу приставка «сэр» перед именем стоила немало русских соболей, пришедших по вкусу новому любовнику короля. Но, как только Мерик стал рыцарем, он моментально превратился в политическую фигуру и некоторые лорды решили, по крайней мере, выслушать посла и главного английского торгового агента в Москве. И более действенными были встречи с разного рода торговцами и производителями шерсти. Многие заинтересовались русским направлением, но пока осторожно, боясь за свои капиталы.

В Англии хватало проблем и Россия, хоть и оставалась интересным вектором торговых отношений, но по серьезному, вкладываться в англо-русские отношения никто не спешил. «Королеве» было некогда – у него-нее новый симпатичный фаворит [в Англии бытовала поговорка: Елизавета была королем, а Яков был королевой]. Вообще Яков оказывался монархом сильно слабее предшественницы, несмотря на то, что многие люди, которые руководили страной еще при Елизавете, сохранили свое влияние.

Вместе с тем, королю хватило сообразительности и ума определить некоторые выгоды от торговли с Россией. Но Яков просто открестился участвовать в принятии решений, а наделил Джона Мерика полнотой власти. Хочешь помочь русским в строительстве флота? Помогай, только денег из казны на это не дадут, кроме того, нельзя привлекать рабочих с королевских верфей, как и забирать специалистов с королевских мануфактур. Так что вроде бы и разрешили делать что угодно, на деле, Мерик был сильно скован в ресурсах.

Полномочный посол вложил в дело все свои накопления и очень надеялся, что уже к следующему году сильно отобьет вложения. Он-то видел, что Россия – огромный рынок.

– Капитан! А это что за корабли стоят на нашей пристани? – спросил Мерик, не веря тому, что видит.

– Нидерланды, сэр! – с видам мудреца отвечал капитан корабля.

Вопрос от Мерика был лишним. Он прекрасно понимал, чей именно флаг развивается на трех кораблях. Вопрос прозвучал только, как проявление раздражительности.

– Вы же говорили, капитан, что выход в море раньше, чем это сделали мы, невозможен, что и сейчас сохраняется угроза оледенения. Так как получилось, что голландцы нас опередили? – спросили Мерик.

Он был готов прибыть в Архангельск значительно раньше, но капитаны трех кораблей в один голос кричали, то нельзя ходить в феврале-марте в северных морях. И дело было больше в штормах.

– Рисковали больше допустимого, – растерянно отвечал капитан.

Джон Мерик поморщился. И раньше голландцы имели свои представительства в Москве, но эпизодически, а после начала голода в Московском царстве, ни одно судно из Голландии не отправлялось в Россию, по крайней мере, официально. Может и были какие-то контрабандисты, но Мерику об том не докладывали. И тут сразу три голландских корабля…

– Простите, сэр, голландские корабли пришвартовались только день назад и завтра должны были отойти… я не мог предположить, что вы прибудете… – оправдывался явно испуганный ситуацией Уильям Бекет – приказчик в филиале Московской Торговой компании в Архангельске.

Мужчина, видимо, захотел подзаработать и предложил и причалы, которые были оборудованы англичанами летом прошлого года, даже склады, чтобы там голландцы разместили свои товары.

На самом деле, голландские корабли не были собственно голландскими, их зафрахтовал Иохим Гумберт с многочисленными товарами и, что главное, людьми. Практичные голландцы не видели смысла ехать в Россию, все усилия Нидерландов, той ее части, что смогла скинуть ярмо испанского владычества, сейчас направлены на то, чтобы теснить Испанию и Португалию на морских торговых путях. Нет свободных кораблей у Голландии, ибо потери на морях колоссальные, но деньги и некоторое любопытство делает свое дело и вот три голландских корабля в Архангельске.

– Так товар, получается, русских? Не голландцев? – спросил Мерик, решая, как именно наказывать своего приказчика за такое своеволие.

– Не могу Вам лгать, потому скажу, как есть, голландцы привезли на продажу некоторые товары, но они уже строят свой склад и завтра заберут свое, – сказал Уильям и опустил голову, предвкушая, что сейчас обрушится наказание.

– Отправишься с одним кораблем в Мангазею, причем скоро, осмотришься там, может и попрошу царя, чтобы дозволил открыть официальное наше представительство в этом далёком и морозном городе, – сказал Мерик и насладился, как Бекет чуть не расплакался.

Путь в Мангазею был опасным, и очень неприятный. Постоянные пронизывающие ветра, изменчивая волна – далеко не все неприятное в пути, когда даже лимоны и квашенная капуста не являются гарантией от заболевания цингой. Но Уильям не знает, что это не наказание. Мерик еще в Англии планировал Бекета отправить в Мангазею, а самому быстро переправиться в Москву.

– Господин барон! – Мерик отсалютовал своим кубком Гумберту.

– Господин посол! – Иоахим вернул любезность своему визави.

За время, после получения титула русского барона, Иоахим Гумберт уже обвыкся с новой ролью и социальным статусом. И бывший наемник гнал от себя ту реальность, что титул ему был «выдал» лишь следуя прагматической логике, дабы решить разом ряд сложностей при взаимодействии с европейскими если не элитами, то дворянством, купечеством, чиновниками. Там, где русского купца пошлют в черту, или потребуется существенная взятка, барон, пусть и непонятный для европейцев, откроет дверь с ноги.

Вот и сейчас, встретившись с английским послом и даже после того, как Гумберту шепнули, что Мерик уже «сэр», бывший наемник не стушевался, продолжая отыгрывать свою роль русского аристократа, пусть и немецкого происхождения.

– У нас вышло некоторое недоразумение и мы заняли ваши причалы… надеюсь хорошее бургундское вино немного подсластит горечь неудобства? – лучезарная улыбка стала хозяйкой на до того суровом лице Гумберта.

И от куда все берется? Был же наемником, пусть и с некоторыми амбициями, выходящими за пределы целей и задач наемного воина, а сейчас, уже и лицемер и лжец и интриган – настоящий дипломат. Сколько Гумберту приходилось лгать, обещать, покупать людей, даже создавая им до того проблемы.

Вот взять стекольщика Болеслава Крауча, который, получив первые седины, сейчас пытался согреться возле костра, разложенного рядом с портом. Костры жглись повсеместно, чтобы и он и другие бедолаги хоть немного согрелись. Начало апреля в Архангельске это не то, что Богемия, где же и солнце могло согреть.

Гумберту уж очень нужен был Крауч, который мог делать прекрасного вида вазы, кубки и иные стеклянные предметы. Пусть в художественной ценности производство Болеслава Крауча сильно уступало произведениям искусства Каспара Лемана, но последний работал с хрусталем, железом и драгоценными камнями, используя стекло в своих работах лишь изредка. А Крауч уже дошел до понимания мануфактуры и набирал работников.

Когда Крауч, прогнозируемо, отказался ехать в Россию, один из менее приметных членов русской миссии, сделал мастеру большой заказ на вазы, кубки, наборы стеклянной посуды. Большой заказ и предоплата была более половины от стоимости товара. Болеслав даже отодвинул проект мануфактуры и взял еще троих учеников, которых ранее отправил в семьи, так как заказов, после начала проблем у императора Рудольфа, стало сильно меньше.

А потом произошел… пожар. Такое бывает и часто. И ладно бы только мастерская, это плохо, но можно иное помещение взять в аренду, немало еретиков уже уехало даже из веротерпимой Богемии. Так что производственное помещение можно было найти без больших усилий. Но сгорел еще и дом Крауча, в строительство которого он вложился очень сильно и так и не отдал ряд долгов. Ну и пришел заказчик и потребовал часть своего заказа, который… расплавился в пожаре.

Так что тюрьма или могила – вот варианты для, действительно, хорошего мастера. И тогда предложение отправиться в Россию прозвучало повторно и оно обросло спасительными условиями. Знал бы Крауч, что перед тем, как подпалить мастерскую, да так, чтобы огонь перебрался и на дом, мастер был обворован. Пришлось убить пожилого смотрителя дома, но старичок оказался слишком резвым и даже вступил в бой с «грабителями». И теперь Краучу платили его же деньгами.

Вот и еще одна причина, почему именно Гумберту государь поручил столь, как оказалось, сложное и часто деликатное, и кровавое дело, как принуждение к переселению в Россию мастеров-ремесленников. Наемник не мучился совестью или еще чем, что подставило бы под сомнение какие именно методы использовать для того, чтобы в Российской империи появились свои мастера тех производств и ремесел, которых ранее не было.

– Вы предлагаете Бургундское? Что ж я не против, хотя предпочитаю Анжуйское, – сказал Мерик, «включая» дипломата и прожженного политика.

Наверное, Гумберту все же рановато состязаться с сэром Джоном Мериком в искусстве ведения диалога. Уже скоро английский посол знал многое, слишком многое, что еще нужно было обдумать. Семьдесят три мастера с семьями и частью с подмастерьями – вот итог одного из аспектов работы Гумберта, в чем Иоахим и похвастался перед Мериком. Бывший наемник, между тем, многие аспекты набора работников в Европе опустил, как не стал называть имена мастеров, среди которых могли оказаться и те, что были вполне известны. Тут не было Каспара Лемана.

С этим мастером-творцом было все сложно. Его доставили в Россию неделей ранее. После множества приключений и даже убийства одного слишком любопытного работника порта в Амстердаме. Тот пообещал на следующий день провести проверку груза странных людей, которые фрахтуют судно до Нарвы. Чиновник умер в муках, подписав бумагу на разрешение. Судно вышло в ночь убийства, а тело, скорее всего, нашли только к обеду. И было непонятно, кто виноват в убийстве. Пришлось немало заплатить голландцам, чтобы те не задавали вопросов, кто именно связан и под охраной в общей каюте, но за ширмами от повешенных одеял. Ну а Леман уже смирился и сильно не противился. Он был мастером своего дела, капризным творцом, но не сказать, что со стальным характером.

– Господин Гумберт, ты можешь во мне иметь себе друга! – начал Мерик зачаровывать бывшего наемника.

Оба иностранца общались на русском языке с чуть заметным акцентом, несмотря на то, что Джон Мерик неплохо знал и немецкий язык. Но знание русского языка у посла было лучше и он мог сочинить более удачные обороты речи.

– Господин Мерик, моя дружба, уверен, уже изрядно подорожала. Государь будет доволен моей работой, особенно, когда…– Гумберт осекся.

Иоахим во время спохватился, чтобы не рассказать о том, что ждет сообщений о прибытии в Нарву шести сотен немецких наемников. Он знал о соглашении со шведами, что через этот город можно было привезти наемников. Вот ремесленников… не стоит. Еще свежа память, как триста ремесленников из Европы были убиты в Риге, чтобы не допустить развитие ремесла и торговли в Московском царстве.

Гумберт мог нанять и большее количество отрядов и, скорее всего, в Россию прибудут еще до тысячи наемников, и не только немцев. Однако, пока империя застыла в ожидании противостояния «императоров». Рудольфа принуждают отречься пользу Матвея, которого уже многие и так считают своим правителем. Однако Рудольф пока еще пытается договориться, ведя консультации с разными силами в империи, кто именно его готов поддержать.

Вот наемники и ожидают работы «по месту жительства». Тут и рядом с домом и единоверцы, чаще всего, да и Россия – это далеко и непонятно. А что непонятно, то является дополнительным риском. Потому и получается, что те наемники, которые все же решили отправится в Россию, польстившись на успешный опыт самого Гумберта, ну и на деньги, стоили больше обычного. Стоимость четырех с половиной сотен алебардщиков и ста пятидесяти мушкетеров и аркебузиров была такова, что можно и на треть больше людей набрать, если для военных действий в империи.

К слову, поляки так же немало перекупили наемников. Тут и эти шесть сотен пошли бы воевать против России, если не ловкость Гумберта и его понимание сущности наемничества. Так что уже скоро наемник из Нюрнберга будет стрелять в наемника из Любека. Или приятели, которые некогда встречались в трактире и там, обнявшись пели пьяные песни, а после мяли одну девку на двоих, сцепятся в смертельном бою, стремясь поглубже вогнать шпагу в плоть недавишнего приятеля.

– Скажите, мой друг, – Мерик улыбнулся. – Да! Да! Друг! Ваша полезность может очень неплохо продаваться, а я за такой товар готов платить сполна. Ну и дружить. Искренне! Почему и нет?

Еще полгода назад Гумберт уже сломал челюсть напыщенному пижону, который назвал его «товаром». Наемник – не товар. А он, Гумберт, так и вовсе не продается! Нет, конечно, наемник – самый что ни на есть, товар, но среди людей, подобных Гумберту, было немало тех, кто не желал ощущать себя вещью. Сейчас же Иоахим был в достаточной мере искушен в плетении словестного кружева, чтобы не проявлять спесивость, но лишь принять в сведению, что жизнь продолжает налаживаться и почему бы и не получить некоторые материальные блага и из рук английского посла.

– Скажите, голландцам обещан северный путь в Мангазею и есть ли у них дозволение на исследование путей вдоль побережья? Может они будут строить русский флот? – спросил Мерик, поняв, что подобные вопросы не должны вызвать гнева у барона.

– О, нет… – с улыбкой отвечал Гумберт. – Мы предложили им покупать для начала пеньку и лес, как и вообще обратить внимание на Россию. Но Голландия сосредоточена на иных целях – они хотят подвинуть португальцев в деле торговли специями. Еще и война с Испанией… у них не так много сил, чтобы распыляться и на Россию. Думаю, что пока, по крайней мере, в этом году, они не станут присылать свои корабли для торговли. Но в следующем…

Мерик задумался. В его планах не было жестокой конкуренции с голландцами, он хотел монополию и чтобы корабли, которые он собирался нанять в Англии могли прибывать и в Амтердам и там торговать с большой выгодой для самого Мерика и всей английской торговой компании, управление которой сейчас завязано на после. Есть два пути, чтобы монополия продержалась дольше: первый – это выбивать голландские корабли, устроив за ними охоту в северных морях, чтобы те не доходили до Архангельска. Затратный путь и голландцы не робкого десятка, чтобы позволить себя уничтожать безнаказанно. Ну и второй вариант – сделать все и даже больше, чтобы быть полезным государю-императору.

Два мужчины от Бургундского перешли уже к более крепким напиткам, скоро у них на коленях оказались две девицы. Даже тут, в патриархальном русском обществе можно было найти за большие, многим большие, чем в Лондоне или еще где в Европе, женщин, готовых разбавить скучное мужское общество. И пока хмельные разговоры все больше скатывались в плоскость похабщины и инстинктов, разгружались английские корабли и мешки с семенами потата, кукурузы, подсолнечника, фасоли, тыквы, кабачков, отправлялись спешно в Москву, чтобы успеть посадить диковинные для России сельскохозяйственные «американские» культуры.

*………….*…………*

Быхов

6 апреля 1607 года

После набега, Быхов опустел. Воздух стал чистым и гуляющий между пустыми производственными строениями ветер не был насыщен вонью, которая ранее распространялась от кожевенных мастерских. Не было гула людей, которые ранее, утром, всегда сновали по ремесленному посаду города и заходили и в крепость, чтобы что-то прикупить, или что-то продать. В тавернах уже господствовало эхо, как будто опустелые залы и комнаты были заброшены десятилетия назад.

Иерониму Ходкевичу было больно смотреть на то, как, ранее развивающийся город, его город, превратился в кладбище, где похоронены стремления рода Ходкевичей на величие. Начнись сейчас противостояние хоть с каким магнатским родом, Иерониму пришлось бы сложно, очень сложно. А таким родам, как Радзивиллы, или Сапеги, так и вовсе можно было клясться в верности и идти в зависимость.

Сколько же сил, времени, средств и дипломатического таланта стоила великолепная пушкарская мастерская!? Пушки Ходкевичей были столь ценны, что король скорее встал бы на сторону именно этого рода, начнись какие недопонимания с иными кланами. Так было, когда Ходкевичи чуть не сцепились с Радзивиллами.

Ушел из города и капитал. Еврейские семьи, которые занимались ростовщичеством и часто выступали кредиторами у Ходкевича, исчезли вместе с остальными. Разорена сельскохозяйственная округа. Даже, пусть и найдутся люди, ремесленники, торговцы, что захотят прийти и жить в Быхове, их просто будет нечем накормить. Разорена и Орша, Шклов, часть деревень у Могилева. Людей забрали частью и оттуда. Да, многие крестьяне укрылись в лесах, но люди бежали, зачастую оставляя лошадей и иную скотину в своих дворах. Как теперь пахать, сеять и косить, если нет тяглового скота и нет инвентаря для работы?

Злость и жажда мести наполняли и без того воинственное сердце Иеронима Ходкевича. Он был готов, хоть и на сделку с дьяволом, но только покарать московитов: подлых, недостойных, лживых. Это когда сам грабишь соседние территории – то тут сарматско-шляхетская удача и лихость, но когда тебя вот так… то подлость и низость.

– Великовельможный пан! Я сожалею! – говорил Станислав Жолкевский, когда процессия, возглавляемая Иеронимом Ходкевичем, въезжала в Быховский замок. – Мы отомстим и я даю слово, что готов даже пожертвовать рядом своих трофеев, чтобы вернуть, пусть и частью, то, чего лишили Вас.

Польный гетман Жолкевский лавировал, он не нашел общего языка с Яношем Радзивиллом, но с Ходкевичем наметилось сотрудничество. По крайней мере, Иероним не стал противитбся и вредить Жолкевскому, а поддерживал командующего войска, не придавливая того своим авторитетом. Хотя… авторитет во-многом и пошатнулся. Потому два воина быстро находили точки соприкосновения интересов, от чего получался сильный тандем, рядом с которым находится Радзивилл.

– Я потребую долю из разграбленного московского Кремля, – жестко припечатал Ходкевич.

– И это будет справедливо! – решительно поддержал своего соратника Жолкевский, а после небольшой паузы спросил. – Вы поддержите мою игру?

– Да! В этой войне у меня более нет принципов и даже христианская добродетель, скорее всего, останется в границах благословенной Речи Посполитой. И любой, предавший нашу державу, даже если он и московит, должен познать праведный гнев республики! – пафосно говорил Ходкевич.

Впрочем, меньше всего Ходкевич сейчас хотел добавлять своим словам идеологические догмы и высокопарность. Он был переполнен жаждой мести и гордостью причастности к Речи Посполитой, говорил то, что действительно думал. Как же Иероним стал ненавидеть Московию!!! Всем своим сознанием. Московиты должны быть вырезаны поголовно, а после их земли могут быть заселены польско-литовскими крестьянами. Только такая война принималась Ходкевичем, на уничтожение.

– Через два часа я предлагаю провести военный совет, где и сыграем… – сказал Жолкевский, а Иероним Ходкевич только кивнул.

Он так себя накрутил, что уже не мог говорить. Попадись кто из московитов, хоть и послов, или крестьян, Ходкевич, не задумываясь, зарубил бы того.

Через два часа в разоренным ранее, но сейчас приведенном в удобоваримое состояние, кабинете Ходкевича, начался военный совет.

– Спешу сказать вам, паны, что наши цели изменились. Пришли сведения разведки и оказалось, что московиты, на самом деле, слишком укрепили Брянск. Настолько, что осада займет неприемлемо большее время. Вместе с тем, без взятия Смоленска, мы не может ни на что рассчитывать более. Потому мы концентрируемся на осаде смоленской крепости. У нас будут пять мощных гаубиц, способных за месяц разрушить стену в русской крепости на определенном участке. Еще удалось нанять лучших подрывников из империи, – Жолкевский первым взял слово на военном совете, а по факту, спектакля, где все актеры или массовка, а зритель лишь один.

– А я и ранее говорил, что без Смоленска война не может быть выиграна. У нас собрано достаточно сил и средств, чтобы разгромить московитов, – высказался Иероним Ходкевич.

Яноша Раздивилла не было на совете. Он вообще удалился из войск и спешно отправился в Слуцк. После того, как была похищена София, во владениях Яноша начались волнения. В народе уже успели полюбить женщину, а ее действия, направленные на поддержку православия, уже стали привычными. Сейчас же вновь вернулись униаты и стали совершать попытки отобрать храмы у православных священников. Развернулись и католики, кальвинисты уже начали строительство своего молельного дома.

И эти волнения происходят в условиях необходимости провести посев, иначе в следующем году и восстание возможно, если есть будет нечего. А Радзивилл уже принял обязательство по продаже зерна со своих фольварков. Половина урожая уже куплена гродненскими евреями, которые кредитовали Яноша и тот смог усилиться и наемниками и дооснастить гусарскую хоругвь. Так что крестьян нужно урезонить, но и придержать пока всех «святош», что так развернули свою деятельность после исчезновения Софии. Для Яноша было откровением то, что его жена, оказывается, была-таки жестким администратором и вместе с тем, любима народом.

Да и красоту она не потеряла… Мужчина даже слегка затосковал и был готов выплатить выкуп. Но… денег на выкуп не было, как и предложения от похитителей. Ранее то, что на Яноша никто не вышел в предложением выкупа, даже радовало, сейчас же нет, он бы взял еще кредит и выкупил жену.

– А что думаешь ты, боярин Воротынский? – спросил, исподволь, невзначай, Жолкевский.

Гетман переигрывал. Искушенный, прожженный, театрал сказал бы «не верю», но время расцвета театров еще впереди, а Воротынский был столь озадачен, что не почувствовал фальши.

– Так, паны, и думаю, что без взятия Смоленска, куда бы не дошли наши войска, наши фланги будут под ударом, а поставки провизии и подкреплений станут невозможными, – отвечал Иван Михайлович Воротынский.

– Вот, ты, пан-боярин, понимаешь меня! – притворно обрадовался Жолкевский. – И ты сегодня же пошли к своим людям, чтобы готовились идти на Смоленск. Твои полки у Могилева?

– Да, пан гетман, я сразу же после совета и пошлю к своим людям! Сегодня же отправляется к Могилеву еще один мой полк, вот они и понесут вести, – Воротынскому было сложно скрыть свои эмоции и он говорил чуть нервозно.

Неделю назад Ивану Михайловичу удалось отправить своих людей в Смоленск и в Брянск. До того, на Воротынского вышел человек и просто сказал о тайных словах, произнеся которые будет ясно, что это Иван Михайлович послал сообщение. Было боярину сказано, что полного прощения может и не быть, но вот частью – да. По крайней мере, он может прибыть в Москву, если сослужит службу.

Люди Воротынского уже неоднократно отсылались с сообщениями о перемещении войск, о планах гетмана Жолкевского и о том, что именно Брянск станет главной целью для поляков в предстоящей военной компании, что далее они готовы идти на Москву, так как, по сути, дорога на русскую столицу от Брянска почти что открыта. После предполагалось генеральное сражение где-нибудь под Ржевом или уже у самой Москвы, если не удаться взять ее сходу.

И сейчас решения меняются… Срочно, очень срочно, нужно отправить людей с сообщениями о смене целей и приоритетов польского войска.

Воротынский покинул военный совет и быстро направился к одному из тех людей, в верности которого он был уверен. Приходилось опасаться того, что шпионская деятельность Ивана Михайлович будет разоблачена и потому нужно тщательно избирать исполнителей.

– Боярин! – Гаврила Лупцов поклонился своему господину.

В поклоне не было раболепия, но больше уважения к человеку, которому Гаврила был предан целиком, настолько, что, когда Воротынский принял решение бежать к ляхам, Лупцов, высказав, что он против, все равно последовал за своим господином. И насколько же мировосприятие обедневшего дворянина вошло в норму, когда Гаврила понял, что именно собирается сделать Воротынский, что он не предал ни веру свою, ни державу, что есть шанс предстать и перед светлые очи государя и не для того, чтобы услышать у него приговор на казнь.

– На словах передашь! – спешно говорил Воротынский.

Иван Михайлович пересказал решение военного совета и посоветовал не мешкать и спешить к Смоленску. При этом, боярин не забыл назвать и тайные слова, чтобы Захарий Ляпунов или кто иной из государевых людей, посвященных в тайные дела, поверил Лупцову.

– А мой скорый отъезд не будет… подозрительным? – спросил Гаврила.

– От чего же? Отправишься не один, а с полком, дойдешь до расположения под Могилевом и быстро уйдешь на Оршу, там и на Смоленск, – отвечал Воротынский.

Через час полк в триста всадников отправился к Могилеву и Гаврила Лупцов присоединился к нему. Это были русичи, часть из тех дворян, которые прибыли с опальными боярами, или казаки, которые ранее были с Лжедмитрием Могилевским. Часть из них уже и были согласны переметнуться и воевать против ляхов, иные оставались идейными, кто-то имел собственные счеты к государевому войску за убитых товарищей, иные обиженные на власть за то, что у него кто-то из бояр забрал последнюю деревеньку в пять домов. И все же, отдай Воротынский приказ и большинство воинов не без удовольствия развернулось и ударило по заносчивым шляхтичам.

Иван Михайлович уже шел в дом в Быхове, который временно занял под свои нужды, когда в кабинет Иеронима Ходкевича пришел шляхтич Кровец, которому было доверено проследить за Воротынским. К слову, Жолкевский так же не покидал кабинет своего заместителя Ходкевича.

– Ну? Рассказывай! – повелел Иероним своему подчиненному.

– Как и говорили, он встретился со своим человеком это был, как я после узнал, некий дворянин Лупцов. Воротынский ему все рассказал и повелел быстрее отправляться в Смоленск. Сказал и про тайное слово «Креститель Андрей». По этим словам в смоленской крепости узнают от кого сведения, – доложил Кровец.

Жолкевский победно поднял подбородок, являя еще более горделивую позу, чем ранее. Это он усомнился в верности Воротынского, от чего гордился своей прозорливостью. Кто другой, может и взял бы на себя роль предателя, но Воротынский. Князь Трубецкой так же не годился для агентурной работы, он был более прямолинейным, но того же поля ягода, так же строптивость показывает, лишь говорил много, выдавая себя. Оттого Жолкевский еще ранее предлагал переподчинить все силы польским офицерам, вплоть до назначения сотников. Теперь это обязательно произойдёт. Лучше бы сделать этот быстрее, так как даже опытным польским командирам нужно будет разобраться в обстановке и как-то, но навести порядок в вверенных им подразделениях. Но как есть, главное, что три тысячи всадников в ответственный момент сражения не повернутся и не ударят в спину.

Через два часа Иван Михайлович с ужасом взирал на то, как в его же присутствии затачивается кол. Это уже началась казнь, только сейчас убивают мужество и мучают ожиданием. Не может человек без ужаса, проникающего в каждую клетку организма, наблюдать, как не спеша, явно издеваясь над обреченным, палач затачивает кол. Ужасная смерть, позорная смерть. Но о позоре приговоренный думает ровно до тех пор, пока его не усаживают на кол. Уже через некоторое время человек молит Господа о том, чтобы тот ниспослал смерть. Быстрая смерть – есть высшее благо!

Воротынский посмотрел на ясное небо. Отчего-то именно это его успокоило.

– А небо-то наше! – ухмыльнулся, уже скоро мертвец.

Находящийся лишь в одной ночной рубахе, Воротынский вдруг ощутил себя одетым в броню воином. Тем, кто получил ранение на поле боя за свою веру, за свою страну, он обречен умереть. Он прожил жизнь не зря, он защитник своей земли. Он оступился, смута воцарилась в его голове. Но теперь, Воротынский отринул смуту, и успел еще послужить своей земле, сделал, что можно и что должно. И пусть вот такая смерть, но ведь, она в бою. В другом, невидимом, когда сражается на сталь, но заточенные перья, или плащи с кинжалами, но тоже бой.

– Так нельзя! – высказался Жолкевский.

Гетман резко подошел к Воротынскому и пронзил того саблей в сердце.

– Спасибо! – прохрипел русский боярин и умер.

– И зачем? – возмутился Ходкевич.

– А вы, пан, желали, чтобы позорная и мучительная смерть Воротынского вызвала возмущение у русских, что в нашем войске? Ладно от клинка, это достойно воина, но позорно, на колу…– вопросом на вопрос ответил польный гетман Жолкевский.

Станислав не хотел признаваться даже себе, что зауважал русского боярина. Вот так нужно воевать, пусть где, даже в стане противника, но быть верным своему отечеству. Пусть король – дрянь, пусть вокруг ложь и корысть, но пока в державе есть истинные воины – то государство живет. Не торговец, ни чиновник, ни даже крестьянин не может защитить землю, но лишь воин. Воротынский, по мнению Жолкевского только и сделал, что раскритиковал своего правителя, то есть то, что сам Станислав делает постоянно. Но в том и преимущество Речи Посполитой и дикость Московии. Для горделивого шляхтича хотелось биться с сильным врагом, сокрушая которого приходит истинная слава.

– Ну а у нас планы не меняются? – спросил Ходкевич, приглашая польного гетмана на обед.

– Нет, конечно, для чего нам тогда вообще понадобилась эта операция, вводящая в заблуждение врага? И ведь только случай и очередное предательство и вывело нас на Воротынского, как на русского агента. Иначе получили бы удар в спину в самый неподходящий момент, Иван Михайлович был хорошим военачальником, – сказал Жолкевский, вызвав неподдельное удивление у Иеронима Ходкевича.

С таким пиететом гетман мало о каком поляке скажет, а тут откровения и чуть ли не признания в почитании русского. Нет – все они должны умереть, и никакого уважения быть не может.

*…………..*…………..*

Москва

10 апреля 1607 года

Михаил Игнатьевич Татищев мечтал об одном – увидеть купола московских церквей. Он многим, с кем хоть когда общался, так и говорил. И собеседники проникались религиозностью русского посла в Персии. Но не уточнял Татищев, почему именно он так жаждет видеть кресты на московских храмах, никто не подловил Михаила Игнатьевича на вопросе, чем же ему столь принципиально не угодили иные храмы, ни в Астрахани, ни в Казани, ни в Нижнем Новгороде.

Все дело было не в религиозности, хотя по приезду в Москву, Татищев первым делом пойдет в ближайший храм и поставит там и свечку и подаст церкви серебра и помолится. Все просто – в Москве Михаил Игнатьевич отдаст, наконец, своих подопечных и выдохнет. И купола московских храмов – это конец нескончаемого испытания Татищева, как управленца.

Зима была сложнейшая. Армяне, которые захотели перебраться в Россию из Персии, наверняка, не один раз пожалели о своем решении. Сложно ли расселить более десяти тысяч человек? Невозможно. Но сделано было очень много, чтобы зиму, пока Волга не избавится от льда, люди хоть как-то, но прожили. Не отправь Татищев часть людей еще по осени, случилась бы катострофа.

Первое препятствие в деле Татищева по сохранению новых подданных государя, было встречено сразу в Астрахани. Воевода, к слову недавно назначенный и, вроде бы, из команды Димитрия Иоанновича, Михаил Петрович Волконский, по прозвищу «Жмурка», стал просто открещиваться от всех дел. Мол, не его это проблемы – какие-то там армяне. Татищев и так к нему, посидеть с хмельным, и этак – умаслить подарком. Но… выпили вина с медами, и подарки Жмурка принял, но от армян все равно открестился.

Можно было понять воеводу, была у него своя правда. Пусть продовольствия в Астрахани было в достатке, но нет ни у одного воеводы уверенности в центральной власти. А что, если в этом году продовольствие, порох, да денег на коней дали, а потом лет так… пять ничего не дадут? И была бы Астрахань городом, который может себя прокормить, так нет – крестьян в должном количестве не имеется, народов и народцев слишком много, чтобы говорить о полной безопасности чуть поодаль от города.

Татищев пошел на жесткие меры. Если воевода не покупался, что нонсенс, но и такое бывает, то продалось его окружение. Волконского не то, чтобы арестовали. Просто в какой-то момент некоторые люди посчитали, что грамота государева, что была у Татищева, была сильнее государевой грамоты Волконского. Воеводу просто не замечали, а все дела стали замыкаться на Михаиле Игнатьевиче.

Для того, чтобы построить хоть какие жилища, для строительства бралось все, вплоть до корабельной доски даже с поврежденных ладей и кочей. И все равно не получилось всех расселить и, как только на Волге стал лед, были отправлены сани в Казань, частью, саней было мало. Отдельно ужимались и стрельцы и городовые казаки, спали по очереди. Благо, склады в Астрахани позволяли не голодать.

Такого напряжения Татищев еще никогда не ощущал, поэтому жаждал увидеть купола московских храмов. И спихнуть по быстрее людей, жизнь которых смог, по большей части, сохранить.

Сам Михаил Игнатьевич не был похож на себя. Он за последние полгода постарел, словно на все десять лет. Особенно старость просматривалась в нездоровой худобе мужчины. Не то, чтобы Татищев плохо питался, он слишком много работал, чтобы обычного количества еды ему хватало. Впрочем, калорийность даже его стола оставляла желать лучшего.

– Ты, Михаил Игнатьевич, нарочно ждал, когда я стану воеводой в Москве, чтобы привезти столько людей? – спросил князь Пожарский.

– Привел людей, как только стало можно! – устало, обидчиво, отвечал Татищев.

– Н-да! – многозначительно протянул Дмитрий Михайлович Пожарский.

– А-н-да, – вторил ему Татищев.

Оба мужчины в первый раз в жизни так сильно устали от работы, об возможной интенсивности которой ранее и не предполагали. Каждый день были свои проблемы, свои вопросы, каждый из которых являлся столь важным, что не предполагал попустительства. Пожарский, получая должность, был удостоен и тщательного разбора функциональных обязанностей воеводы в Москве. Государь не просил сохранить существующее и не сделать хуже, он требовал увидеть столицу строящуюся, обновляемую, с развивающимся производством. А такой подход требовал много усилий ото всех, прежде всего, воеводы.

И не упрекал Пожарский Татищева, он только лишь бурчал. Система фильтрации пленников и переселенцев уже практически отработана и те всего-то семь тысяч человек, которых привез Михаил Игнатьевич, большой проблемой не станут.

– Список есть? Кабы там прописано было ремесло, али к чему иному кто сгоден? – спросил Пожарский и Татищев протянул уже изрядно потрепанные бумаги, которые были составлены еще три месяца назад.

Изучая бумаги, Пожарский что-то отмечал, дописывал, ставил какие-то цифры. После позвал дьяка, который так же что-то подсчитывал. Татищев же чуть не уснул. Усталость стала тенью мужчины и даже после долгого сна, он все равно просыпался уже уставшим, когда мог вновь уснуть, хоть стоя.

– Вот! – победно произнес Пожарский через минут сорок каких-то подсчетов и споров с дьяком. – Тебе токмо за людишек казна должна пятнадцать тысяч. А коли подтвердятся, что те, кого ты записал в мастера, таковыми и являются, то еще две тысячи рублей сверху.

Озвученные цифры чуть оживили Татищева. Он сильно истощился с этим персидским посольством. И получается, что только люди могли треть затрат отбить. А есть еще немало товаров, что привез Михаил Игнатьевич, о продаже привезенного сейчас договариваются приказчики, да и государь обещал отдать потраченное. Получалось, что посольство, если все выполнят свои обязательства, даже оказалось лично для Татищева прибыльным.

Но еще раз такое пережить? Лучше в монастырь – там покой, сон и молитва. Но не тот человек Михаил Игнатьевич, он открыл в себе иные грани возможного и Татищеву будет же сложно жить без того, чтобы работать.

Глава 4

Глава 4

Торопец

17 апреля 1607 года

Я инспектировал войска, а порой инспекция выглядела, как «торговля лицом». Поздно что-то еще менять, за неделю-вторую переобучить и перевооружить войска невозможно даже в сказке. Потому я тут лишь гость, важный, перед которым склоняют головы все и каждый, но гость. Именно так, я не собирался брать на себя командование, несмотря на то, что кое-какое представление о войне имею, даже и о современной мне, в этом мире. Но зачем? Что мне даст то, что я, государь, стану во главе войска и поведу свои легионы к победе? Только лишь красивая картинка, которую отработать можно уже из того, что я вообще тут нахожусь.

Есть исполнители и, судя по разномастным источникам знаний, очень неплохие. Скопин-Шуйский в иной реальности проявил себя, как великолепный военачальник, с передовым пониманием ведения боя. Достаточно и того, что мы с ним обсудим, как уже не раз поступали, что и как делать, а исполнять ему. Я уже хочу домой, в Москву. Вот не знаю, почему, да от чего, но больше я хотел находиться не на войне, а на полях, которые засеиваются новыми для Руси культурами.

Для меня было вызовом то, что зима прошла не без голодных смертей и я искренне благодарен уже за то, что по весне не начались масштабные восстания. Мне дается еще один год, за который должны произойти решительные перемены, а люди, если не увидят, что шансы на лучшую жизнь есть и при моем правлении, найдут себе предводителей. Не будет Болотникова? Так будет какой-нибудь Разин или Пугачев. Если общественное недовольство имеет место, находятся и личности, способные оседлать ураган народного гнева.

Так что именно экономика играет главную партию в симфонии русского развития, что неизменно звучит на пути становления империи. И я не имею права не попадать в ноты. И даже не империя, как сама цель, она лишь та система, при которой возможно существование России. Демократия, авторитаризм, или даже олигархия – все это туман, завеса. А то истинно, что без Сибири не может быть развития России, без Урала, тем паче, без оседланной Волги, нет торговли, как и без Балтики, кроме упадка и становления колонией, у России нет иного пути. Пусть у руля империи будет президент, генсек, царь, кучка олигархов, главное, чтобы все территории, что создавали Россию были вместе. Иначе… феодальная раздробленность тому пример. Даже в нынешних условиях начала XVII века раздробленность приведет к выжженной земле.

Может быть, я ослабел, характер стал мягким, перестал быть воином? Нет, напротив! Если ранее, в иной жизни, я поступал в соответствии с приказом, выполняя достаточно узконаправленную работу. То теперь от меня зависит многое, очень многое. Легко ли получать доклады о том, сколько именно человек умерло от голода за последнюю зиму? Не так впечатляли цифры, и даже людские судьбы, которые стоят за сухими данными статистики. Я! Именно, что я, недоработал, и это вот главный удар по самолюбию.

Чтобы через год получить чистый лист бумаги, без единой цифры умерших от голода, я и стремлюсь оказаться на самом уязвимом участке моей работы. Но пока я здесь. Из того, что я вижу, ляхов выдюжить должны, а потом придут русские воины домой, увидят разруху в стране, голод родичей и спросят. Я буду казнить, вдоль дорог, на деревьях будут развешены буйные головы. А кто после станет на пути крымцев? Тех же ляхов, шведов? Только такие буйные головы и станут и, если будут знать, за что воюют, то сделают это с таким остервенением, что горе врагам.

Наши войска разместились полукругом, как бы беря Смоленск в полукольцо. Часть войск базировалась во Ржеве, частью в Торопце, в Хотшине формировались все еще прибывающие резервы. Старая Русса так же не была обделена вниманием, и этот город вспомнил, что такое истинный интернационал, но в этот раз уже союзный. Во время Ливонской войны Старая Русса была взята польско-литовскими войсками, наполненными всевозможными наемниками. Сегодня же тут союзные шведы, французы и иные немцы от пруссаков до саксонцев, финны, эсты, русские… даже башкиры. Так что еще не один русский город не знал такого сборища этносов.

В целом, из того, что я увидел, можно сделать вывод, что работа была проделана колоссальная. Созданы опорные базы с продовольствием и порохом. Для группировки, что стояла в Торопце и Ржеве – это Торжок, с традиционными для этого города многочисленными складами и амбарами, сегодня забитыми провизией и наполняемыми фуражом. Для Русско-шведского войска в Старой Руссе – Псков стал опорной базой.

Сами места расположения личного состава – это череда крепостиц, созданных так, чтобы иметь возможность открыть перекрестный огонь. Вот бы сюда атаковали поляки, получили бы так, что через два дня войны запросили бы мира.

Я знал, что многие ропщут. Капать и рубить лес приходилось неустанно и зимой и вот сейчас, когда сошла вода и земля немного подсохла. Это для войн двадцатого века, да и двадцать первого – окопы главное оружие. В этом времени такая тактика более чем инновационная и шла в разрез со всякими системами местничества. Заставить работать с лопатой дворянина? Это явно задача для гениального администратора, использующего и «кнут и пряник». И Скопин-Шуйский таковым оказался. Но большинство работ все же было выполнено руками наемных крестьян, которым отплачивали продовольствием. Мало давали, очень мало, но для людей, что едят кору деревьев, пару горстей муки самого грубого помола, да к ним еще и ячменя – манна небесная.

– Это что такое? – с усмешкой спросил я.

– Понимаю, государь, как то видится, но лучше так, чем и вовсе не иметь гусарию, – отвечал мне Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Рядом заржал… нет не конь, но спутать можно было легко… Ермолай – мой личный киборг-убийца, или охранник, в зависимости от того, какие задачи стоят.

Картина, действительно была с одной стороны комичной, с иной же вызывала беспокойство. Русские гусары были сплошь бородатые, часто с изрядными щеками и животом, доспехи, взятые из трофеев, были лишь на двух третях всадниках, пика минимум на полметра укорочена. Ну а самыми смешными были конструкции «крыльев» сзади всадников, сделанные из абы чего и крайне коряво. Вот и Ермолай смеялся, приговаривая про петухов и куриц. Хорошо, что сами «гусары» не слышали, как о ни них отзываются.

Всем было понятно, что выучить профессионального конника-гусара быстро, за полгода, невозможно даже при условии интенсивных тренировок. Судя же потому, что некоторые воины имели явно лишний вес, сложно предполагать об каждодневных занятиях даже в течении последних месяцев.

– Государь! – с обидой в голосе обратился ко мне Скопин-Шуйский. – Посмотри на их лошадей – это явно не гусарские кони, а так, собранные из тех, что чуть выносливее крестьянской кобылы. Мы объединили этих людей и создали полк по примеру литовской хоругви. Уверен, что они могут провести одну атаку и устрашить врага.

– Понятно! – скупо ответил я, но виниться не стал, не царское это дело, признавать свою вину.

Отрадно видеть, что головной воевода смотрит на войну не прямолинейно. Действительно, если вот эти, почти что воины в доспехах польско-литовских гусар покажутся на каком-либо участке фронта, то эффект будет, как на немецкую пехоту во времена Великой Отечественной войны, вдруг, вышла рота советских тяжелых танков. И уже не столь важно, что механиками в этих машинах сидят только вчера набранные трактористы, которые и трактор видели пару раз за свою жизнь, или что у наводчиков поголовно нарушение зрения и вообще не могут сложить два плюс два. Сам вид тяжелых танков будет иметь такой психологический эффект, при котором немцы, скорее всего, растеряются и побегут. Гусария в этом времени – это тяжелый танк.

А Скопина-Шуйского сильно задело то мое пренебрежение увиденными, якобы, гусарами. Воевода поспешил расписать, как именно полгода тренировались те, кому были доверены лучшие кони, что можно найти в Восточной Европе. Да, у нас было меньше коней, чем доспехов поверженных гусар. Порой более эффективно убить лошадь профессионального воина, чем пробить доспех гусара и свалить его с седла. Вот, оставшиеся брони и натянули на это… воинство.

– В чем видишь проблемы? – переменил я тему, чтобы более не расстраивать, не лишенного самолюбия, Скопина-Шуйского.

Воевода все же молод и эмоционален более нужного. Он отдал всего себя в деле подготовки войны. Мне докладывали люди Захария Ляпунова, что Михаил Васильевич не провел праздно ни часа своего времени. Даже с женщинами ложился лишь пару раз… Сластолюбец этакий! Хотя, что ему, если только сговорен с Александрой Васильевной Головиной, а венчание назначено на осень.

Кстати, одна из причин, почему Головины не пошли следом за Долгоруковыми – это Скопин-Шуйский. Был дан этому двадцатилетнему мужчины кредит доверия и Головины метались, решая на что и на кого сделать ставку. А как окончательно срослось и Скопин был обласкан, а его родичи Татевы, несмотря на измену, частью были отправлены только лишь в Сибирь, а не на суд Божий, да и мать Михаила вовсе прощена, то Головины увеличили приданное и сговорились о свадьбе быстро.

Пока Михаил более чем оправдывал кредит доверия, отдавая его в срок, пусть пока и без процентов. Правы были предки, когда превозносили военные таланты Михаила Васильевича. Только и мне нужно проработать идеологическую линию, где не Скопин будет творцом побед, а «под чутким руководством» и «следуя генеральной линии партии… государя». Нужен Руси свой великий полководец, но идеологически, как и реально, я должен быть недосягаемым. А для этого хорошо бы улучшить экономику.

– Полевых пушек мало, – пожаловался воевода.

Я не стал ему указывать на то, что по нашим сведениям, только русских пушек вдвое больше, чем у поляков. И разрыв окажется еще большим, если прибавить полевую артиллерию шведов, при том в расчет не берутся крепостные орудия ни Смоленска, ни Брянска, даже Псков не сильно «ограбили» на артиллерию.

Но Михаил был прав – для новой концепции войны наших пушек, действительно, мало, но еще меньше пороха, на покупку которого уже пошло немало серебра. И пусть потом хитропопые шведу скажут, что у них мало пороха!.. У них закупались, но было оговорено, чтобы покупка была не в ущерб силе шведской группировки.

Артиллерией должны быть насыщены все фланги, именно она – основа ведения боя и возможность для быстрой перегруппировки. Не задался бой? Уйди под защиту земельных укреплений и артиллерии, перегруппируйся. И так можно воевать бесконечно, насколько позволяет оснащение порохом и ядрами. Да, это атака от обороны, но существует известное правило, которое и в этом времени, пусть и в немного иных пропорциях, но работает – атакующие теряют больше людей, чем обороняющиеся, если оборона хоть как, но выстроена.

– Плохая выучка пикинеров, при их взаимодействии со стрельцами или мушкетерами, – назвал следующую проблему головной воевода.

Тут, я бы сказал, проблема кроется не столько в выучке, сколько в опыте и психологическом состоянии. Когда конная лавина летит на тебя, сложно проявлять хладнокровие и оставаться в строю. Ну а побежит один и его примеру последуют десятки сомневающиеся, расстраивая построение и ослабляя внимание у остальных воинов. Когда я учился в военном училище, нас, курсантов, «обкатывали» танками. Вначале какими-то тракторами на гусеницах, а после и танками. Тут важнейшим было просто необосра… короче, устоять психологически.

– Учили на атаках конных? – спросил я.

– Мало кого, больше для обучения не пикинеров, а гусар, когда те шли в атаку на чучела с палками, – ответил Скопин-Шуйский и призадумался.

– Чего тут думать? Вот тех толстых бородачей с крыльями и направляй на пикинеров, пусть воины поймут, что выдержать и гусар можно! – посоветовал я.

Пикинеры выдержат атаки таких неумелых гусар, оттого посчитают, что и иные не многим лучше и не дрогнут в реальном бою. Тут главное – не побежать и крепко держать пику, находясь на своем месте в строю, тогда и есть шанс выстоять в атаке. Один раз выдержат – уже опытные, в следующий раз будут уверены, что так же выдюжат, да и другим уверенность вселят. И я знал, что такие уверенные пикинеры уже есть, из числа воинов, с которыми, под Брянском, Дмитрий Пожарский одержал спорную, но все же, победу. Так что ситуация явно лучше, чем была год назад.

– Как взаимодействие со шведами? – задал я вопрос, который более остальных касался моей зоны ответственности, в плоскости международной политики.

– Все действия согласованы, токмо… шведы – это не мы, и воевать за нас…– высказался Скопин и я понял, что именно он имел ввиду.

Надеюсь, что его приказы в бою более информативны и логичны, чем ответы на мои вопросы.

– Не принимай Делагарди за друга, он попутчик, но дорожки могут разойтись. К слову, Новгород они так полностью и не отдали, даже Псков используют. Что, если мы проиграем сражение? Уверен, что эти русские земли на северо-западе станут шведским, – я посмотрел на озадаченного воеводу. – Ты не проиграй, Михаил, иначе потеряем Россию!

–Понятно все то, государь-император. Якоб Делагарди – добрый малый, гоголем ходит вокруг меня, и я его другом называю. Но и я, как и он, мы верные своим странам. Надо, так и воевать станем, по меж собой, я и присматриваю за шведскими тактиками, – с сожалением говорил Скопин.

Я знал, что он уже неоднократно бражничал со шведом, докладывали. Этот момент я повелел взять на особый контроль и не только знать о встречах, но и какие слова звучали во время таких посиделок. Доверяй, но проверяй!

Кроме знатности рода, в чем они сильно отличались, у этих двух военачальников было и много общего. Они оба – молодые, да ранние. Пусть Якоб и старше на три с половиной года, но разве это критично? Считай ровесники. Им обоим монархи доверили войска. Делагарди, так и проявить себя успел на полях сражений с поляками, оттого и стал фигурой в Швеции. И риск, что мужчины договорятся до чего-то, что мне ну не как не в масть, имеется.

Пока между молодыми мужчинами доминировали разговоры про баб, да о войне. Но уже может складываться впечатление, что Делагарди выудил достаточно сведений о русском войске и преобразованиях в нем [можно много говорить о дружбе Делагарди и Скопина-Шуйского, но швед не забывал брать немалые деньги за свои услуги, и никогда не шел, даже в малом, в разрез политики своего короля].

– Спрашивал Якоб про гусар? Сколько их? – начал я сыпать вопросами, чтобы сам Скопин проникнулся ситуацией. – Про пушки узнавал? Так, с шуткой, не спрашивал, сколько орудий было нами взято в Быхове? Или сколько пушек досталось трофеями после битвы под Брянском?

– Я понял! – резко ответил Михаил Васильевич.

Конечно, не нравится выглядеть обманутым! А кому бы это понравилось?

– Обмануть можно и меня и тебя и Делагарди. Льстивые речи, хмельное вино или меда, небогатые дары. Ты разумник, каких поискать еще и не найдешь. Так что будь бдительным и никакие «Якобы Пунтуссоны» не свернут тебя с пути, – сказал я, а Михаил пристально посмотрел на меня.

– Государь, ты же сейчас, называя меня разумником, ведешь себя так же… словно смутить мои помыслы желаешь? – спросил Михаил.

– Быстро учишься! Это хорошо. Но и уразумей иное: слова от твоего государя, не лесть, не попытка тебя смутить, но лишь мнение царя. Будь рядом и многое сделаем, по рознь… и Россия застонет от горя и бед, – я жестко посмотрел на Скопина-Шуйского, самого родовитого боярина Российской империи и, возможно, одного из самых толковых, если только выветриться, свойственная молодости, наивность.

Мы объезжали места скопления моего войска, разговаривали с командирами, откушали солдатской каши, от чего я ввел в ступор и командиров и, собственно тех, кому эта каша предназначалась. Надеюсь, что истории разойдутся по солдатам и найдутся те, кто с моим именем будет умирать на поле боя. А лучше, чтобы были те, кто с моим именем выполнит все приказы командиров и победит, оставшись целым и невредимым. Слишком накладны для казны смерти обученных воинов.

– Государь! – ко мне приблизился Ермолай, чуть не задев кафтан своим кинжалом-протезом, что ему сладили лучшие кузнецы Москвы вместо потерянной кисти руки.

Глава телохранителей прошептал мне, что прибыл Захарий Петрович Ляпунов, которого я ждал еще раньше, и у него есть сведения, которые он хотел бы обсудить вначале со мной. Я недолго размышлял над тем, стоит ли демонстрировать свое недоверие Скопину-Шуйскому и провести разговор с главным армейским разведчиком Ляпуновым наедине. Стоит! Мало ли какие сведения будут у беспринципного Захария. Скопин еще летает в облаках гуманизма и понятий чести, он еще не проникся тем, что есть цель, достигать которою, лучше подлыми методами, чаще всего.

– Государь, прибыл посыльный от Воротынского. Он говорит, что ляхи сменили место удара. Это Смоленск…– Ляпунов замялся.

– И что тебя смущает? – мимо меня не ускользнула заминка в словах Захария.

– Воротынский казнен! – зло выпалил Ляпунов.

– Как быстро после того, как был отправлен вестовой с новостями о смене направления главного удара? – спокойно спросил я.

Это моя стихия, вот такая тайная война, дезинформация, поиск нелинейных путей, подлые удары и решение точечных задач. Сколько за свою бывшую историю военного специалиста приходилось играться с противником и запутывать его, где достоверная информация, а что и явная «деза». И я почувствовал, что и сейчас, в этом мире, имеет место такая подковерная война. Это не интуиция, это мой мозг уже понял ситуацию, но не успел донести до меня логическое объяснение выводам.

– Я не спрошу, государь, откуда ты узнал, что убили Ивана Михайловича Воротынского сразу после отбытия вестового… – противоречил себе же Ляпунов, задавая-таки вопрос. – Мне так же показалось, что дело неладное. Но слова тайные были сказаны, а до того, Воротынский говорил только правду.

– Он и сейчас сказал тайну, оттого его и убили. Ты спрашивал про Жолкевского, у тех же шведов, которые с ним уже сражались? – спросил я.

– Хитрый лис, людей чует, словно зверь какой! Так шведы говорили, которым так и не удалось заслать своего соглядатая в польский стан, – начинал размышлять вслух Ляпунов. – Они могли догнать вестового, который шел с конным полком и с одним конем. Посему… они не хотели его догонять.

– Я то же так думаю. Мы начинаем воевать с умным врагом и это нужно учитывать. И ты более думай. Но и послать нужно кого, чтобы сведений добыть более. Те вести, что приходят от твоих людей и тех, кого послал смоленский воевода Шейн скудны и часто противоречат, – говорил я, зная, что по моему распоряжению были созданы пока две группы, которые отданы в распоряжение Ляпунову.

В разведывательно-диверсионные группы уходили лучшие из лучших, некоторых из диверсантов я знал лично и даже успел передать некоторую толику своего понимания сложной и часто не слишком благодарной деятельности.

Кроме того, за зиму лишь для диверсантов были пошиты некоторые приблуды, что в этом мире еще не известны. Маскхалаты, наплечные мешки, малые топорики, малый котел, жилетки с карманами, плащ-палатки, рыболовные крючки и арбалеты. Я самолично собирал экипировку и нужные вещи для долгой диверсионной работы.

– Еще, государь есть новости, – сказал Ляпунов и выждал паузу.

Наверное, мое лицо выглядело задумчиво, и Захарий не решался прервать мои мыслительные процессы.

– И? – спросил я через некоторое время.

– Сюда едет Густав Адольф – сын шведского короля. С тобой хочет встретиться, – отвечал Ляпунов.

Не забыв выказать свое удовлетворение тем, что Захарий выполняет свою работу в достаточной мере, и что не поставил меня в неловкую ситуацию, когда нужно встречать шведского наследника неподготовленным, я пошел в свой шатер. Солдатская каша – это хорошо, но для моего рациона, мало. Три вареных яйца, квашенная капуста, кусок жаренной на углях осетрины и краюха свежего хлеба – полноценный обед.

Я озадачил мою повариху Лукерью и Ермолая, чтобы организовали ужин на двоих венценосных персон, ну и для свиты королевича. Никаких изысков, как для меня, я то объелся некоторыми блюдами, но в каждом деле нужно выжимать максимум. Вот и я продемонстрирую Густаву Адольфу, пока еще только становящемуся юношей, что некоторые русские блюда могут быть вкусными. В будущем от поступей сегодняшнего двенадцатилетнего мальчика, будет содрогаться Европа, а католические правители будут заказывать всеночные моления за избавление их от шведских солдат. Было бы правильным создать хорошее впечатление у будущего, причем, не так чтобы и не скорого, правителя Швеции.

– Ерема! И сделай «показуху», лучшую, на что способны, – отдал я последние распоряжения и пошел поесть и поспать.

Ночь я провел в пути, выспаться не удалось, а перед будущим королем воинственного соседа нужно быть в полной готовности.

Проснулся от шума и нездорового шевеления вокруг. Звукоизоляция шатра так себе, а от добротного дома, который к моему приезду поставили, я отказался. Там отличное место для того, чтобы работать военному совету, пока еще не утвердил такое явление, как штаб. Однако, именно в этом доме и будет моя встреча с пацаном, кому суждено быть воином и, вероятно, как и прошлой истории, погибнуть на поле боя.

Шум был связан с тем, что прибыли шведы. По уставу, при приближении большого количества войск, даже, если это заведомо союзники, нужно было подготовится к сражению. Вот и выходила внеплановая тренировка бдительности. И судя по той суете, что разворачивалась за пределами ткани шатра, условно, но проверка пройдена. Условно, так как мне, даже не видя происходящего, было понятно, что суеты и паники слишком много.

– Государь! Прибыли шведы, с королевичем, да с генералом Делагарди! – сообщил мне Ермолай.

– Все готово? – спросил я.

– Так мы это, завсегда готовые, и Лукерья уже мечет на стол, словно та рыба икру, – усмехнулся Ермолай.

– Ты прямо поэт! Образами сыплешь! – пробурчал я, нехотя одевая тяжелый мой парадно-выходной кафтан, урезанный выше колен.

Я одевался в одежды, являющие собой некий симбионт европейской моды и русской. Отказавшись от нескладного, как по мне, выпирающего воротника, да от шляпы, я все же выглядел больше европейцем, чем кто иной из, к примеру, бояр. Может только Скопин еще похожим образом одевался, да бороду брил. Но гладкое лицо Михаила – это еще и потому, что у него не шибко-то и росла борода, так, пушок подростковый. Я же был с аккуратно постриженной бородой, больше похожей на запущенную небритость.

Гости не пошли прямиком ко мне в шатер, да их бы и не пустили, оттого я, не слишком спеша, собрался, нацепил самые дорогие перстни, взял еще и свой посох, украшенный золотом и драгоценными камнями, и степенно пошел в сторону дома, где и собирался принимать гостей. По выходу меня сразу же оцепили все двадцать четыре моих телохранителя, а по дороге присоединился и Скопин-Шуйский, так же не обделенный охраной. Отчего образовался отряд, может и лучших воинов Руси.

Я стоял на крыльце большого дома, который впору можно было назвать то ли теремом, то ли коттеджем, и, сдерживая смех, наблюдал за гостями. Не дать, ни взять, а сцена из «Иван Васильевича», когда шведский постол отбивает поклоны с танцем. Но не меньше веселья моему игривому настроению выспавшегося человека прибавляла и рожица королевича. Мальчик силился быть взрослым, казаться таковым, серьезным, рассудительным. Он высоко поднял подбородок и стойко выдерживал стройную позу, с чуть выдвинутой вперед правой ногой.

Королевичу не во взрослые игры играть, а в футбол погонять, да в ножички порубиться… Хотя был в истории России один «любитель игры в ножички», имя которого я и ношу.

– Буль, шлег, свиз пук, царь, пук кук государь, – именно такими несвязными звуками для меня прозвучало приветствие мальчика.

Может я что-то и понял бы, все-таки английский знаю, немецкий, как говорили в будущем, «со словарем». Но смысла вслушиваться не было. Пусть Скопин потрудится, он шведский знал «на отлично».

– Королевич приветствует тебя, царь и государь! – перевел Михаил.

– Скажи и ты ему, что я, ГОСУДАРЬ-ИМПЕРАТОР, так же его приветствую! – повелел я, теряя толику своего веселья.

Даже союзники и те не признают во мне императора, а Россию империей. Ничего. Мы в начале славных дел, что изменят их отношение.

– Лукерья! – позвал я свою повариху, к которой даже приревновала и Ксения.

Это была смазливая девочка, имеющая явный талант управительницы и кулинарные способности, обученная на царской кухне у самой мегеры Евфросиньи. Фрося нынче приноравливается к роли матери Елисея Ермолаевича, иначе ее бы взял с собой. Привык я к простой, но качественной пище, что готовила Фрося, да и доверия к ней больше, чем кому иному.

Но жена Ермолая, все же стервь. Прислала такую симпатичную, да по моему вкусу, девицу. Черные, словно смоль волосы, темные глаза, стройная фигурка и смазливое личико. Когда случайно Ксения увидела девицу, так, как в зеркало посмотрелась, но лет так десять назад. И как не доказывал, что я не по детям, даже красивым девочкам, что она для меня, словно дочка, некоторую женскую истерику заполучил, от чего был даже рад. Значит, я точно не безразличен жене и семья такая, как и должна быть, где папа работает царем, а мама… красивая а ее работа – любить папу.

Лукерья вышла в красивом сарафане, явно не по погоде, с красочным платком на плечах – такая вот модница среднерусской равнины. Глазками «стук-стук», а результата нет, она голову отвернет и снова, уже с другой позиции, глазками «стук-стук», а королевич только и смотрит на мою шпагу. Блин… как же двусмысленно получается. Но так и есть – на оружие смотрит.

Я не знал, как там сложится у Густова Адольфа в личной жизни, знал только, что передо мной в будущем великий воин, который, наверняка, уже сейчас рвется в бой. Так что на мальчика русская красавица, семнадцати лет отроду, впечатления не произвела. А вот на меня… нет, я не стану вестись на поводу низменным желаниям, не то время, не тот возраст у Лукерьи, чтобы портить девку. Но откуда все берется, вся эта кокетливость у девы, что еще и мужика голым не видела?.. Наверное.

Закуски, что были предоставлены гостям, которые выносили парни, переквалифицированные из воинов в официанты, шведам явно понравились. Черная икра на пшеничном хлебе с маслом, неведомая ранее, рыба горячего копчения, да еще и какая – осетрина.

Ну и вискарь. Впервые проходит презентация напитка из моего самогоноварительного домашнего заводика. Перед отъездом была получена первая качественная продукция, которую страшно выносить на русский рынок, иначе и споить народ могу. Но вышло отлично, пробовал, есть с чем сравнивать. Ну а продавать шведам алкоголь – это было бы очень даже хорошо.

Я все же улыбнулся, когда из серебряного кубка, меньшего из всех, что нашли, Густав Адольф отпил и не смог сдержаться, поморщившись.

– Кирлык, курлык, – что-то сказал королевич.

– Он говорит, что таким напитком его угощали англичане, но тот был сильно хуже, чем то, что только что выпил. А рыба лучше всяких похвал и он взял бы на пробу еще и себе и отцу-королю, – перевел мне курлыканье королевича Скопин-Шуйский.

И не сомневался. Рыба столь вкусна и нежна, пикантна, с правильными специями, что и сам бы ел и ел, а я ни разу не чревоугодник. Насчет виски… да простят меня православные, но я «вискачник», а водку не очень предпочитаю, коньяк же могу пить только такой, что без слез и не выпьешь, ибо очень дорого. Так что, каким должен быть виски я знаю, как и процесс дистилляции. А сделаю большой аппарат, так и в промышленных объемах можно продавать.

Чуть пьяный мальчик расслабился и быстро закончил церемониал, направившись в дом сразу же после того, как я пригласил. Было дело, дернулся какой-то мужик лет чуть за тридцать, явно из свиты королевича, но пацан зыркнул на своего соглядатая, и тот отступил. Какая там статья про спаивание заведомо малолетнего? К слову, в этом мире, наверное, королевичу можно многое, тем более «лекарство». Это в Англии виски сейчас продается, как чудодейственное средство от всех болезней. Там же и запрет на производство виски.

В Шотландии напиток готовят в каждом втором доме, не взирая на запреты, но на экспорт напиток почти не идет, при том, что в Европе начинается эра крепких напитков. Так что и англичане, как контрабанду, так и остальные европейцы, будут брать мой алкоголь, тем более, что и ликеры и настойки, все можно делать, и дорого продавать, чтобы иметь возможность покупать дорогущий сахар. Мои зимние эксперименты со свеклой не привели ни к чему хорошему, так что тростниковый колониальный сахар – главный стопор для промышленных объемах. Но у нас много меда.

– Скажи ему, что рыбу, икру и напиток мы можем продать в любых количествах! – повелел я Михаилу.

Ответом было мне то, что королевич готов купить все, что у меня есть в лагере, если только это не будет превышать по стоимости сто серебряных монет. Куркуль! Вот же протестантская культура! Я куплю все, но сильно дешевле. Впрочем, ведь не обязательно говорить, что рыбы накоптили на рублей пятьдесят, икры примерно так же, ну а виски я бы продал не менее, чем рубль за кувшин. Дорого? Так походите по базару, приценитесь!

Поужинав, я пригласил Делагарди и королевича, чьи глаза то и дело подвергались ресинхронизации из-за выпитого, во двор.

Мои телохранители расстарались. Такого цирка тут еще не видели. Удары, падения, кувырки, красочные, но мало эффективные в бою, ухватки работа с ножом, и против ножа, броски сюрикенов-звезд – все это могло иметь успех и в двадцать первом веке, как шоу, естественно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.