# Эмма

Кира Сафина

Я не первая и не последняя кто столкнулся с геометрией боли. А после... Одна жизнь, которую предстоит собрать заново.

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя, сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью

Предисловие.

Духовный рост начинается с трагедии, переплетенной болью, разочарованием, обидой, слезами, криками. Затем он плавно перетекает в одиночество, где царит пустота, тишина и потеря близкого окружения. Потом ты переходишь в стадию, когда не знаешь, куда идти и что делать дальше; именно в этом промежутке ты теряешь себя. Начинаешь ненавидеть вещи, которые раньше тебя восхищали, происходит полная переоценка ценностей, но в этот же момент появляются первые проблески новых мыслей в твоей голове. Это и есть твое спасение и завершающая стадия трансформации.

Описание такого сложного периода уложилось всего в несколько предложений, но на деле потребуется много времени, чтобы прийти в чувства после нанесенного удара.

В этот долбанный век осознанности, который кишит учителями, духовными наставниками, медитациями, психологическими трюками, бесконечными промываниями мозгов о сознании, подсознании, детских травмах… Да, что скрывать, я сама была автором медитаций с гипнотическими установками для проработки внутреннего мира. Но не будем вдаваться в подробности, все это осталось в далеком прошлом, на том этапе трансформации, когда я теряла себя. Я испробовала все методики, которые доступны в нашем мире. Все они давали временный эффект: какой-то период ты действительно чувствуешь себя лучше, но все потому, что просто находишься под воздействием проведенных над тобой манипуляций, а после твоя боль снова к тебе возвращается, порой с еще большей силой.

Итог, который я для себя приняла, – это просто перестать сражаться с этой болью и позволить сделать ей свое дело. Если она пришла в твою жизнь, то, увы, тебе придется пройти через все стадии разрушения, которые она с собой принесла. Смирение в этой ситуации оказалось лучшим лекарством, которое я вовремя приняла, чтобы не сгореть дотла. Самая лучшая духовная практика оказалась – моя собственная жизнь, которая меняется не от количества пропетых мантр и проделанных медитаций, а от обычных житейских дел, которые просто не позволяли мне думать о той самой боли. Начать жить реальную жизнь и полностью отказаться от ментальной мастурбации – да, именно так я теперь называю действия людей, которые о чем-то мечтают или планируют, сотрясая мир пустыми обещаниями и словами. Надо просто идти и делать, наслаждаясь процессом и мимолетным лицезрением картины, которая проявляется впоследствии твоих ежедневных действий.

Я больше ни во что и никому не верю, только в себя и только себе. Сегодня мне хочется рассказать историю своей боли и то, как я с ней справилась. Надеюсь, что со мной вы не заскучаете и вам обязательно понравится мой рассказ. Заварите себе кружку чая, пусть его аромат заполнит вашу комнату. Вдохните, пусть он пройдет через вас, почувствуйте этот момент, улыбнитесь, а затем займите удобное положение, позаботьтесь о том, чтобы вас ничто не отвлекало.

Вот видите, все же я немного осталась автором медитаций. Но этот навык я использовала лишь для того, чтобы привлечь ваше внимание к моей истории. Хотя это совсем было не нужно, ведь вы уже здесь со мной. Улыбнитесь мне еще раз, я люблю, когда человек улыбается. А вам могу пообещать, что вас ждет совсем нескромное, совсем не тихое, не робкое, точно не скучное путешествие в мир, который я создала. Реальность это или выдумка, хочу оставить этот вопрос тайной. Но заранее простите тех, кто узнает себя в этой книге.

P.S. Эта история является продолжением книги «Двое», но в то же время она самодостаточна и совсем не требует прочтения первой книги, но, если вам все же будет интересно узнать, как я оказалась в своей боли, вы можете ее прочесть, но это совсем не обязательно. Ведь это уже совсем другая история.

## 1 Глава. Стадии расставания.

Этап 1. Шок. Отрицание.

Враги не оставляют раны в нашем сердце. Шрамы лишь от тех, кого мы любим, кому верим, от тех, кого считали смыслом своей жизни. За кем шли до последнего, отдавая себя целиком.

Моя рана еще кровоточит. Нет, это боль не в сердце, она во всем теле. Заполнила своим составом каждую клеточку моего организма. Болью был пропитан даже воздух, который я выдыхала.

Хочу, чтобы в русском языке появились отдельные слова, чтобы дать полное описание чувств, которые люди испытывают от боли утраты и расставания. Слишком мощные эмоции, они по своему праву заслуживают получить отдельное название. Но раз таких слов не изобрели, то попробую описать то, что сейчас происходит внутри меня.

Сложно. Правда, сложно подобрать необходимые слова, потому что все же нет названий у этих чувств. Вчера он держал меня за руку, а сегодня ее отпустил. Всегда приходили сообщения: «Как дела, любимая?», а теперь тишина. Недавно кричал на всю улицу, что любит меня, а теперь сказал, что я ему не нужна. Ты так долго жил с мыслями – что же он делает? А теперь тебя это не касается.

Почему нет названия у чувств перехода из одного состояния в другое? Утрата? Потеря? Это больше похоже, когда ты теряешь брелок от ключей. А когда ты чувствуешь, что от тебя оторвали кусок? Словно вывернули наизнанку. Все забрали, ничего не оставили, полная пустота. Раздавили, растоптали, уничтожили. Смотришь на себя со стороны – физически тот же человек, ничего не изменилось, разве только глаза – зеркало нашей души. Только по ним можно понять, что внутри человека произошли вышеописанные действия. И вот как назвать эти чувства? Ты вроде есть, но тебя нет. Кто-то скажет: «Эй, дорогая, это называется конец». Хорошо. Конец. Но конец бывает у книги. Ты просто ее закрыл и пошел дальше жить свою жизнь. А здесь не закроешь, потому что закончилось то, чем ты в принципе жил последнее время, а нового у тебя еще нет. Здесь тоже найдутся умники, не испытывающие боли, они скажут: «Так создай». Только не скажут, как выключить в голове генератор мыслей, продолжающий проецировать любовь к человеку, который оставил тебя.

И вот ты оказываешься в промежутке чувств, у которых нет названия. Это находится между «было» и «будет». И в этом промежутке жизни я могу только выть, как дикий зверь. Это единственное действие, которое может воспроизводить мое физическое тело, а духовную часть я больше не чувствую.

Находясь в таком состоянии, я все равно отказываюсь верить, что мы с ним расстались. Это просто невозможно. Мы созданы друг для друга. Свидетелями этого были тысячи знаков, случайностей. Если я поверю сейчас, что мы больше не вместе, это значит перестать верить самой себе, своему сердцу и душе. Я не могла так ошибиться, это просто невозможно. Нас много лет сводила сама судьба, это проверенный и доказанный факт. Мы просто не смогли совладать с обстоятельствами нашей жизни и потеряли друг друга. Это ошибка. Мы должны все вернуть. За любовь всей своей жизни нужно бороться. Я уверена, что пройдет время и мы снова будем вместе. Иначе просто быть не может. То, что было между нами, та невидимая связь, которая соединила нас вопреки всему, она существовала в реальности. Отрицать ее – это нелепо. Это не моя выдумка, не моя иллюзия.

Я стояла на съезде с дороги. Одинокий пустырь с тремя пальмами, но это было мое любимое место, здесь открывался вид на весь город. Снизу море, волны врезаются в камни. Как-то раз мы были здесь вместе. Пили кофе, ели шоколадный торт. Он сказал, что любит меня больше всех на свете.

Хорошо, что здесь нет людей, я упала на колени, начала рыдать и громко кричать. Не могу контролировать этот процесс, именно так выходят те чувства, у которых нет названия. Когда ты выплескиваешь этот выработанный сгусток эмоций, ты снова немного оживаешь и можешь функционировать дальше. Но ты не жив, ты не мертв. Ты есть, но тебя нет. Черт возьми, да придумайте же отдельное название этому промежутку жизни.

Я встала, отряхнула колени, потерла озябшие руки. Больше сюда не приеду, здесь все напоминает о нем. Хотя, если посмотреть, то не могу вступить ни в одну часть города, потому что везде мы были с ним вместе.

Села в машину, поехала к дому. Обязательно куплю бутылку вина, без нее не могу перешагнуть порог своей квартиры, потому что там мне тоже все напоминает о нем. Нет, я не алкоголик. Я временно разрешила себе это действие, чтобы пережить промежуток жизни, у которого нет названия.

Я осознанно вливала в себя бутылку вина, доходила до предельной стадии опьянения, падала на кровать и наблюдала за тем, как кружится моя голова. Мне нравилось это состояние, в нем не было мыслей, а сейчас это было так важно для меня.

Утром на короткий промежуток времени у меня получалось соприкоснуться с собой настоящей, той самой, которая еще не испытала удар, нанесенный любовью. Я сокрушалась, ругала себя за выпитый алкоголь, выкуренные сигареты, пролитые слезы. Заваривала в термос чай и выходила на улицу, чтобы отправиться в маленькое путешествие, слушая любимую музыку. Она тоже давала мне редкую возможность остаться без мыслей в голове. Пусть на короткий промежуток, но все же в этот момент слезы не текли по моим щекам, а это уже победа.

Машина, единственный свидетель моего внутреннего потрясения, других знакомых у меня в этом городе нет. Пришла на парковку, обнаружила, что машины нет. Обошла весь двор и поняла, что не помню, как вчера добралась до дома. Не помню, где припарковалась, да что там говорить, я вообще ничего не помню, кроме того обрыва, на котором так громко рыдала. Присела на бетонную плиту, подняла голову к небу. Кругом тишина, даже птицы еще не проснулись.

– Эмма, Эмма, ты на дне. Нужно что-то с этим делать.

Вернулась домой. Открыла окна настежь, чтобы впустить немного свежего воздуха. В Турции очень влажный климат, зимой на стенах появляется плесень, запах сырости стал уже таким привычным, но сегодня он чувствовался наиболее остро.

Нужно здесь все убрать. Порядок дома, порядок в голове. Каждая вещь должна иметь свое место. Брезгливо взяла в руки пустую бутылку, бросила ее в мусорное ведро. Больше ни грамма алкоголя. Собрала фантики, пачки от чипсов, коробку от пиццы. Хочу заметить, что как именно я все это съела, я тоже не помню. Наверное, была очень пьяна, потому что в трезвом состоянии и крошки не попадало в мой рот. Стыдно, мне так за себя стыдно. Ничего, я обязательно возьму себя в руки.

Залила плиту жидкостью, начала оттирать пригоревшее кофе. Мысли, как коршуны, обрушились на меня, я непроизвольно махала руками, будто это поможет от них избавиться. Бросила губку, отошла от плиты.

Включила музыку. Слушаю, не помогает. Опять все мысли о моей утраченной любви, чувствую, как накатываются слезы. Нет, я должна все это остановить. Включила любимую песню из детства, тихо напеваю. Меня хватило буквально на пять минут, а дальше душевное терзание заняло свое положенное место. Мне хотелось ему позвонить. Мне хотелось с ним говорить, так словно не было этой трагедии. Мне было так важно слышать его голос. Больше ничего не хочу. Я очень его люблю. Я не знаю, как справиться с этими чувствами.

Каждый мой день – это борьба. Жизнь больше не имеет никакого смысла. Не хочу просыпаться утром, днем считаю минуты, пребывая в бесцельном состоянии, а вечером мечтаю быстрее уснуть. И так каждый день. Слезы градом хлынули из моих глаз. Как же мне больно.

– Решила не продолжать уборку, пусть все зарастает грязью. Не могу здесь жить. Не могу здесь оставаться. Хочу сбежать отсюда. Сделала глубокий вдох и выдох. Эмма, успокойся. Держи себя в руках. Громко дышу через рот, это помогает, мысли погасли. Стало легче.

Вышла на улицу. Город уже проснулся. Только куда мне идти? С моря дул холодный ветер, он пронизывал до костей, вся продрогла. Могла свернуть во дворы, там было бы теплее, но продолжала идти вперед. Чувствовала себя пришибленной, словно что-то прижимает меня к асфальту. Каждый шаг давался с особой сложностью, ноги едва слушались. Уголки губ опущены, пушистые ресницы еще не просохли от слез, иногда шмыгаю носом, пытаясь прогнать наступающий приступ отчаянья.

Я пребывала в стадии полного разрушения психики и казалось, что теперь могу испытывать только боль, и никакое другое чувство не способно посетить мое сердце и разум.

Пасмурно, солнце не видно. Воздух кажется таким тяжелым. Вначале он будто сдавливает мои легкие, а затем разрывает меня изнутри, или, может, там тоже скопилась боль? Быть может, вдыхаемый воздух сейчас преобразуется в новую порцию слез? Внутри меня большая грозовая туча, которая вот-вот разольется. Да. Сезон дождей. Такая вот погода в моем теле.

Мне понравились эти мысли, я даже слегка улыбнулась, а затем перевела руку на щеку, с которой только что соскользнула улыбка. Мышца была напряжена, словно она забыла, как сокращаться в этом направлении. Все правильно. Я не помню, что такое смех. Я была в отношениях, наполненных бесконечной тревогой и ожиданием. Я запретила себе произносить имя мужчины, который разбил мое сердце. Поэтому здесь этого человека будут звать – «Он».

Да, сейчас я ничем не отличаюсь от пациента психиатрической больницы. Чувство утраты медленно сводит с ума. Я бы очень хотела вырваться из промежутка жизни, у которого нет названия. А быть может, поэтому у него нет названия, чтобы он быстрее закончился и его больше никогда не вспоминать? Точно так же, как имя человека, которое больше не могу произносить.

Да нет, я бы все же не только дала название этому промежутку жизни, но еще бы построила отдельное место, чтобы эти чувства без названия можно было там пережить.

– Как же мне больно! Как же мне больно, – тихий шепот с примесью горьких слез.

Этап 2. Отвлечение.

Сигаретный дым притуплял обостренные чувства, его воздействие длилось сорок минут, а потом снова требовалась новая порция никотина. Пепел падал на белый подоконник, я никогда его не стряхивала – это картина моей жизни. Вернее, все что от моей жизни осталось – пепел. Все сгорело дотла.

Черный турецкий чай в изящной стеклянной кружке формы женской талии. Я обворачивала ее белой салфеткой, чтобы не обжечь пальцы, и с жадностью пила. Сладкий чай – это единственная пища, которую принимал мой организм, и так пятый день.

Я не знаю, что именно хотело сказать мое тело таким поведением. Может, это стадия разрушения или наоборот очищение от пережитых эмоций.

Внутренний крематорий. Наверное, каждая клеточка, пропитанная любовью, превращается в пепел, точно такой же как на этом подоконнике.

Я долго смотрела на свое отражение в зеркале. Тонкая талия, изможденные линии лица, темные круги под глазами. Обхватила волосы, скрутила в гульку. От прежнего объема не осталось и следа. Вид у меня такой, словно я прошла через ленинградскую блокаду.

Сегодня мне захотелось чего-то особенного, я решила пуститься во все тяжкие. Закрутить пьяный роман, переспать с чужим мужиком, не спросив его имени, сделать так, чтобы кровь забурлила в венах. Мне как воздух был необходим эмоциональный всплеск, чтобы снова почувствовать себя живой.

– Почувствовать себя живой. – Я ухмыльнулась. Какой же странный у меня голос, впрочем, как и мысли в голове.

Надела черное платье, кости на бедрах сильно выпирают. Да, раньше я бы сказала, какая безупречная фигура, а теперь могу лишь подметить, что это платье хорошо подчеркивает каждую мою косточку. Впрочем, это неважно. У меня нет цели кому-то понравиться. Моя цель – просто забыться. И почему бы это не сделать в чьих-то объятиях?

Закурила сигарету, медленно выпускаю дым, рассматривая, как он растворяется в воздухе, смешиваясь с городскими звуками. Все куда-то бегут. В лицах этих людей столько эмоций разного характера. Радость, озабоченность, тревога, волнение, предвкушение, соблазн, легкость, суета и все эти чувства переплетены со страстью. Страсть к собственной жизни. Это чувство дано нам с рождения, до этого момента я не знала, что его можно потерять.

Как бы мне хотелось ворваться в жизни этих людей, хоть на секундочку, почувствовать себя частью их истории. Быть нужной, важной, значимой. Но они все проходят мимо, так словно меня не существует.

Сделала затяжку, выпустила дым, слегка прикусила губу, пытаясь погасить очередной приступ слез.

– Нет, сегодня плакать не стану. Хватит.

Когда город окутывает темнота, я чувствую себя комфортно. Дневной свет имеет удивительную способность давить на меня, усиливая мое презрение к собственной персоне. Он подчеркивает каждый новый, образовавшийся недостаток, рожденный на моей внешности от ежедневных душевных терзаний.

Сумерки и ночь снимали эту тяжесть, но с ними обострялось другое чувство – отчаянье. Чтобы быть в балансе между двумя крайностями, я научилась шлифовать острые грани вином. В правильной дозировке ты можешь справиться с этими чувствами.

Соглашусь, это никчемный навык, но чему еще можно научиться в промежутке жизни без названия?

В эпоху социальных сетей найти новое знакомство весьма несложно. Пару тупых сообщений и вот ты уже красишь губы красной помадой. Уверенно смотришь на себя в зеркало, оценивая внешний вид, но, если честно, мне глубоко плевать, как я выгляжу и что обо мне подумают. Если была бы такая возможность, то я бы даже имя свое не назвала.

Шла уверенно, знала чего хочу. Улыбка, не добрая, зловещая, но мне она нравится. Включили фонари, зашумели листья на деревьях. Появилась особая атмосфера, есть в ней что-то необыкновенное, даже чарующее. Я выпрямила спину, проверила, не растрепалась ли гулька, поправила платье. Улыбнулась, заприметив, что больше не плачу. Подняла голову к небу, с вопрошающим взглядом. Неужели сезон дождей закончился?

Слышу чье-то дыхание. Остановилась, посмотрела по сторонам, кругом ни души. Продолжаю идти, но понимаю, что на меня кто-то смотрит. Замедлила шаг, былая уверенность потихоньку растворяется, а сердце заполняет знакомое чувство. Я знаю, чье это дыхание. Остановилась, закрыла глаза, тихо шепчу.

– Зачем ты пришел?

Мне показалось, что если сейчас обвернусь, то увижу Его, того самого, кто разбил мое сердце. Я чувствую его аромат, ощущаю на себе взгляд и выдыхаемый воздух. Он точно здесь. Обвернулась. Никого. Только ветер, который шумит, лаская кроны деревьев.

В мое сердце словно вонзили кинжал. Боль разлилась по венам, лишая права на вдох. Отвернулась, сделала первый шаг, второй, третий. Он идет рядом, не отстает. Чувствую его образ до малейших деталей. Черные штаны, черный вязаный свитер, борода с редкими проблесками седины. Слышу его дыхание. Боль продолжает сковывать все мое тело.

Смотрю по сторонам – никого, но Он рядом со мной. Такое не выдумаешь, чувствую его присутствие каждой клеточкой своего тела, наши сердца бьются в один такт.

Этот звук отражается в моих висках. Два сердца. Два стука. Крепко сжимаю кулаки, острые ноготки впиваются в кожу, ожидаю, что эта боль меня пробудит.

Я остановилась у здания, где было назначено свидание. Нужно сделать всего пару шагов навстречу новому знакомству, окунуться в энергию неизведанности, но я не могу, поворачиваю назад.

Домой не хочу, там одиночество. Бреду дальше по улице, а Он вслед за мной. Мы молчим. В голове нет ни одной мысли, я лишь слушаю его дыхание, тихо проглатывая слезы, так чтобы Он не услышал.

Не знаю, сколько времени прошло. Я провалилась в какую-то другую реальность, где был только он и я. Я хотела там остаться. Но все развеялось как сон. Стою посреди улицы, снова включились звуки. Шум проезжающей машины, кто-то сигналит, кто-то кричит, ветер гоняет листья.

Где я была? Почему Он ушел? Снова реву, не могу успокоиться. Так сложно мне справиться с этими чувствами.

Обещала не пить, но снова, облокотившись о стену, заливаю вином свои страдания. Так проще уснуть. Так проще забыть. Алкоголь отключает мое сознание, помогая отсоединиться от реальности, где мы были вместе.

Стираю рукой красную помаду, делаю глоток вина. К черту эти свидания. В фильмах люди так просто перетекают из одной постели в другую. Как у них это получается? Даже если бы я пошла на это свидание, то мысленно бы привела с собой человека, которого так сильно любила.

Любила? Люблю… Я бы не слышала слов незнакомца, я бы только слушала дыхание того, кого так сильно люблю.

Легла на пол, закрыла глаза. Голова кружится, я больше не плачу, на моем лице улыбка, потому что вижу Его. Он здесь. Он со мной. Рядом, родной, живой. Интересно, чувствует ли Он, когда я так громко о нем думаю? Сжимается ли его сердце в груди, когда я задыхаюсь от слез? Что Он делает со своими воспоминаниями? Неужели как в этих кино, Он топит нашу любовь в чужих объятиях?

Этап 3. Гнев.

Гнев – это когда боль становится слишком громкой, чтобы оставаться внутри. Ты не кричишь, но кричит все твое тело. Оно словно оголенный провод под напряжением, где каждое соприкосновение с миром бьет током.

Я не плачу, не кричу, я просто стою, облокотившись о стену, ощущая холодный озноб. Это молчаливая агония того, кем я была до него и кем я стала сейчас. И это не пламя, это медленное, бездымное, мучительное тление Его слов, которые осколками впились в мою плоть.

Он течет под моей кожей, вместо крови. Мое сердце бьется именно Его ритмом. Я чувствую Его в себе целиком.

Он живет в моей голове, и эти диалоги не прекращаются ни на секунду. Я просыпаюсь, а Он уже здесь. Его голос звучит в первых утренних мыслях, еще до того, как я успеваю открыть глаза. Я завтракаю, а он смеется над тем, как морщу нос, когда пью слишком горячий кофе. Я выхожу на улицу, а Он шепчет: «Помнишь, как мы здесь гуляли?»

Он всюду. В отражении витрин, в случайных мелодиях, доносящихся из кафе, в чужом смехе, тембр которого похож на него. Он в моих руках, когда я к чему-то прикасаюсь. Он в моих снах, даже когда я не помню, что снилось.

Я закрываю глаза, а Он тут как тут. Я открываю, а Он не исчезает.

Каждый раз, когда в толпе мелькает что-то знакомое – изгиб брови, тень улыбки, манера поднять голову – мое сердце сжимается. «Может, это Он?» На секунду мир перестает существовать. Я замираю, впитывая чужой взгляд, позволяя ему обмануть себя, пусть незнакомец станет Им, хотя бы на мгновение.

Но потом удар.

Губы слишком тонкие, глаза не так блестят, а этот взгляд совсем не цепляет за душу, не прожигает насквозь.

Нет, это не Он.

Снова пустота.

Продолжаю искать, потому что однажды я поймаю тот самый взгляд, который позволит хоть на секунду почувствовать, что Он рядом со мной.

Нет, я хотела бы жить иначе. Остановить весь поток безумства – мое самое большое желание. Пытаюсь вычеркнуть Его, но как вычеркнуть собственное дыхание? Как вырвать из себя то, что стало частью моего тела. Он не уйдет. Потому что Он – это уже я.

Громко выдохнула. Сжала пальцы в кулаки, отчаянно постучала по стене. Хватит, Эмма, прекрати, бросила отчаянный взгляд на зеркало. Оттуда на меня смотрела чужая женщина.

Я задержалась, тщательно вглядываясь в отражение. Такие чужие глаза, они ничего не выражают, а ведь раньше они были как бездонное озеро, утонуть в котором было страстным желанием многих мужчин. Говорят, что глаза – это зеркало души. Сейчас я выгляжу так, словно она покинула меня, осталась лишь физическая оболочка.

– Душа, куда же ты привела меня? Я шла за твоим трепетом.

Внутри все сжалось, я задержала дыхание, пытаясь осознать свое состояние. Я поняла, что она слышит меня. Иначе что бы это еще могло значить?

Я ухмыльнулась. В уголке рта дрогнула горькая складка.

– Ну, конечно, ты слышишь меня.

Я заключила себя в объятия, закрыла глаза, растирая ладонями плечи, громко дышу. Воздух очень легкий, он так свободно входит в меня, наполняя изнутри. Вместе с ним во мне разливается истина. Она приходит не вспышкой, а тихим переворотом внутри. Как будто кто-то медленно перелистывает страницы моей жизни, останавливаясь на той, что была написана невидимыми чернилами, а теперь буквы проступают.

Пианино.

То самое глянцевое пианино с царапиной на крышке, едва заметной, но такой важной. Именно там, на этом месте, когда-то замер мой палец, прежде чем коснуться клавиш в первый раз.

– Вот оно, начало всех ошибок.

Музыка тогда казалась спасением. Каждая нота уносила куда-то далеко – в тот мир, где я чувствовала себя настоящей. Где пальцы сами знали, что играть, а душа трепетала, порхала. Не было сомнений, не было тревог, не было вопросов. Тогда внутри меня все расцветало.

Когда пальцы касались клавиш, внутри рождалась странная вибрация – будто невидимая струна натягивалась между сердцем и кончиками пальцев. В этот момент чувствовала соприкосновение с самой собой. Чистое и безошибочное.

Этот контакт – портал в другую реальность:

Подушечки пальцев – и холодная слоновая кость клавиш.

Спина – и жесткая табуретка подо мной.

Дыхание – и тишина перед первым аккордом.

Так бывает, когда идешь босиком по земле. Сначала осторожно, а вдруг острый камень. Потом доверие. Стопа чувствует каждую травинку, каждый комочек глины, каждый изгиб дороги. И ты больше не на земле – ты с ней. Стопа становится продолжением тропы.

Точно так же и с музыкой. Я не просто играла – я ощущала. Каждый звук был продолжением моей мысли, каждый пассаж вздохом. В эти минуты не было прошлого, будущего. Только сейчас. Только эта нота, этот миг, это странное слияние с совершенно другим миром.

Я бросила работу. Оставила мужа, друзей. Перестала спать, нормально есть, нормально жить. Только играла, играла, играла.

Это мой путь – казалось мне тогда. Это то, ради чего я родилась.

Но сейчас, глядя на пианино, я вижу правду.

Это не портал в другую реальность. Это ловушка.

Музыка не уносила меня в себя – она вырывала меня из себя. По кусочкам. По ноте. По надежде. И теперь, когда последний аккорд давно смолк, я понимаю, что не творец, а беглянка.

Я та, что убежала от жизни в мелодию, думая, что нашла себя, а вместо этого потеряла все.

И ведь тот же самый трепет души я чувствовала, когда встретила Его, того, кто разбил мое сердце. Как и в музыке, с ним у меня было полное растворение.

Погладила пианино, играть я перестала с тех пор, как Он ушел от меня, с криком, громко хлопнув дверью.

Я не плачу, не кричу, просто стою и глажу крышку пианино рукой, тихо постукивая пальчиками. Снова ухмылка с горькой складкой.

Я ничего не чувствую. Холод. Ровный. Бездонный, как стекло. Подхожу к ящику – старый, деревянный, с потертыми уголками. Тяну ручку. Скрип. Петли давно надо было смазать, но я всегда считала, что это мужская работа.

Молоток лежит там же, что и год назад. Тяжелый, с намертво прикипевшей к рукоятке пылью. Им когда-то забивала гвозди, тоже мужская работа, но мне так хотелось сделать эту квартиру уютной, что я сама вешала картины. Криво. Небрежно, с торчащими гвоздями.

Возвращаюсь к пианино. Ложу руку на холодный лак.

Первый удар не в ярости, не в отчаянии. Методично. Как забивала те гвозди для картин. Дерево трещит.

Второй удар. Клавиша «ля» первой октавы отлетает, падает, подпрыгивает.

Третий удар – уже не целюсь. Бью, пока пальцы не забудут Его прикосновения. Пока струны не перестанут вибрировать Его именем.

На полу осколки рояля. Осколки Нас.

Закуриваю, стряхиваю пепел на щепки. Смотрю, как серая пыль ложится на черный лак, на белые костяные клавиши.

Безразличие, но четкое понимание, что вместе с этим пианино я разнесла что-то очень важное и очень тяжелое.

Спокойствие. Не то чтобы радость. Не облегчение. Просто тишина, та, что наступает после долгого шума.

Снова ухмылка с этой грустной складкой. Делаю последнюю затяжку, тушу окурок о белую клавишу. Эффект завершенного действия, а вместе с ним приходит и наслаждение.

Поднимаюсь на ноги, потираю руки.

Вызываю клининговую компанию, оставляю для них ключ под ковриком.

Не успела открыть дверь подъезда, как сразу почувствовала этот воздух. Он был другим. Незнакомым. Я вдохнула полной грудью, пытаясь распознать его оттенки.

Не свобода. Не очищение. Не привычная пустота. Этот воздух дарит мне какое-то другое чувство, и у этого чувства нет названия, ровным счетом, как и у промежутка жизни, в котором я сейчас нахожусь.

Это чувство без названия повело меня вперед. Все вокруг теряет четкость. Пешеходы, машины, витрины – все расплывается в мутном потоке, изредка мелькают цветовые всплески: алый шарф, желтый рекламный щит, синяя куртка, но эти пятна тонут в общей серой массе.

Только фонари не поддаются. Они горят, мерцают, подмигивают.

– Ты видишь? Ты слышишь? – будто шепчут они.

– Бред какой-то. – я резко отворачиваюсь, сжимая кулаки. – Никто и ничего тебе не говорит. Никто не подает знаков. Ты совершенно одна!

Рядом нет никого, кто бы мог выполнить такую легкую функцию, как просто выслушать, а лучше молча быть рядом, помогая справиться с этими чувствами без названия.

Я впервые нашла в себе силы вынести себе приговор. Одиночество – оно проросло во мне так глубоко и бездонно. Раньше я никогда не замечала, насколько одинока. А ведь по существу я разговариваю с ветром, листьями, небом. Глупо. Но по факту жду поддержки от трещин в асфальте, понимания от потрескавшейся краски на заборе, заботы от пыли. И в моей жизни нет ни одного живого человека, а значит и нет ничего реального. Вымысел.

Я ухмыльнулась, снова в уголке рта эта горькая складка. Посмотрела на фонари. Больше не вижу знаков, но их свет кажется молчаливым приговором.

Этап 4. Торг. Сделка с болью.

Шел сильный дождь, я настежь открыла окно, наблюдая, как порывы ветра раздувают шторы. Пахло мокрым асфальтом и горьковатой полынью. Капли, тяжелые и мутные, с размаху бились о подоконник, разлетаясь на миллиарды брызг, и тут же новые порывы ветра сдували их, унося вглубь комнаты, на пол и мои босые ноги. Я не отшатнулась, наоборот подставила лицо холодной влаге, позволила каплям стекать по щекам.

На мне белая кружевная сорочка до самых щиколоток. Накручиваю на палец непослушный рыжий локон. Он упрямо распрямляется, едва отпускаю палец, и снова вьется кудряшкой у виска. Я повторяю движение медленно, почти ритуально, будто этот жест помогает создавать спасительный сценарий моей жизни.

На щеках проступил румянец, взгляд игривый, с нотками шалости, а внутри бурлит энергия, от которой я снова почувствовала себя живой. Ключевой момент таких пробуждений – всего лишь одна мысль: я представила, что Он снова стучится в мою дверь. Я снова Его обнимаю, я даже чувствую грубую ткань Его куртки под своими пальцами, она влажная от дождя. Тепло Его тела сквозь нее. И сердце – тук, тук, тук.

Мне снова захотелось жить. Внутри мелкими яркими вспышками проявляются: желание, радость, стремление, страсть. И вместе они разжигают огонь. Огонь внутри меня. Я снова чувствую себя живой. Каждая клеточка моего тела наполняется теплом этого огня, а его искры побуждают к действиям. Но как только я представляю, что навсегда потеряла свою любовь, этот огонь гаснет, а пепел покрывает все ранее родившиеся положительные чувства. Все становится серым, бездыханным, мертвым. Я ложусь на диван, сворачиваюсь калачиком, закрываю глаза. Сил больше нет. Холодная пустота. Умирает вся воля к движению.

И я совсем не выдумываю эти два состояния в своей голове. Одно – жизнь, другое – смерть. Два разных химических состава крови. Дихотомия плоти. И самое ужасное – это скорость, с которой одна реальность сменяет другую.

Я настолько проела себя изнутри своими душевными терзаниями, что сегодня хочу договориться с этой реальностью.

Из двух состояний я выбираю первое. Если вера в то, что мы можем восстановить наши с Ним отношения, поможет мне выйти из «периода жизни без названия», то я согласна.

Мысль о том, что Он снова постучит в мою дверь, дает мне импульс двигаться дальше. Тогда я могу взять свою боль, преобразовать ее в порох и выстрельнуть. Хочется стать лучше, краше чем была. Обновить гардероб, изменить прическу, снова накрасить губы красной помадой, творить, создавать. Своими действиями предложить ему снова в меня влюбиться. Снова добиться моего расположения, чтобы волна страсти снова захлестнула нас с головой. От этих мыслей голова кругом, возвращаются картинки нашего будущего. Спина выпрямляется, осанка становится изящной, подбородок уверенно приподнимается вверх, а глаза широко раскрываются от желания жить именно такой жизнью.

Да. Сегодня я принимаю твердое решение разрешить этим мыслям быть в моей голове, потому что они как свет в конце темного тоннеля. Я разрешаю им быть, потому что те чувства, которые они во мне пробуждают, – мне определенно нравятся.

И пусть даже если в реальности это окажется лихорадочным убежищем внутри собственного разума, я согласна на эти действия.

Сейчас я вижу этот путь – единственно правильным. Идея преобразовать свою боль в энергию для движения вперед пришлась мне по вкусу. Я закурила сигарету, но пепел больше не падал на подоконник, в этот раз стряхивала его в пепельницу, наблюдая, как он медленно опускается вниз, рассекая пространство воды. Я нагнулась и пустила в эту картину немного белого терпкого дыма, он поплыл тяжелыми кольцами, смешиваясь с влажным воздухом.

Я тихо захихикала, а потом залилась громким смехом. В кино мы часто видим героев, которые попадают в схожие ситуации. Они бросают все и отправляются в путешествия, отдаются потоку безумства и неизвестности. Я бы тоже так сейчас сделала. Но когда я вступила в период жизни без названия, там я потеряла работу, себя, а значит, и возможность творческой реализации, которая кормила меня до этого периода. Теперь у меня есть крохи к жалкому существованию, которые ежемесячно поступают на мою карту от аренды квартиры. И вот я бы с радостью поступила как герои этих фильмов, но только вот в кино всегда умолчают, откуда они берут деньги на новый период своей жизни.

Верить в то, что вселенная меня подхватит и понесет в нужном направлении, дав крышу над головой и еду, – весьма сомнительный вариант. Нет, конечно, такое может случиться, но за это все равно придется заплатить, просто каким-то иным способом. И этот вариант едва ли мне подходит.

Бросила окурок в пепельницу. Мельком взглянула на свое отражение. Нет, подстричь или покрасить волосы, набить татуировку тоже вряд ли мне помогут. Здесь нужно что-то кардинальное. Но только вот что? Когда у тебя 833 лиры на день, и не лирой больше, иначе не хватит дожить до конца месяца.

Ситуация выглядит безнадежной. В магическое разрешение проблем я не верю, а значит, мне нужно сделать пусть небольшой, но реальный шаг. Вопрос – куда?

Снова вернулась к зеркалу, испепеляя себя взглядом. Глаза горят. Слегка прикусила губу, на щеке появилась задорная ямочка. Она мне напоминала ту самую Эмму, которую я потеряла, когда вступила в период жизни без названия. Помню, что раньше в любой непонятной ситуации я всегда так делала, и мой миловидный вид обескураживал мужчин, которые в ту же секунду бросались выполнять любое мое поручение. Мне и говорить для этого ничего не приходилось.

– Что ж, кажется, Эмма снова возвращается к себе. – уверенно улыбаюсь, точно понимая, что теперь на верном пути.

Взяла телефон, не включая экран. Не хочу запускать этот адский механизм надежды – проверки часовых зон, статусов, последнего сеанса в сети. Я просто сжимала его в ладони, чувствуя, как углы впиваются в плоть. Странно, но эта боль помогает устанавливать связь с реальностью.

Я подошла к двери, прислонилась щекой, закрыла глаза, а затем вжалась в нее всем телом, вслушиваясь.

Вот он заветный стук – три четких размеренных удара, ровно таких, как Он всегда выбивал костяшками пальцев, нежно и требовательно одновременно. На лице в тот же миг образовалась блаженная улыбка, по всему телу разлилось тепло.

Пальцы сами потянулись к замку, дрожали. Скользили по холодной латуни, едва находя скважину. Я отворила.

На площадке никого не было, только тусклый свет лампочки и гул пустоты в подъезде.

Я не закрыла дверь сразу, стояла и смотрела в черную дыру подъездного пролета, втягивая этот влажный, пахнувший остывшим металлом и одиночеством воздух, позволяя ему заполнить легкие, вытесняя тот сладкий миг безумия, который позволил мне поверить, что Он рядом.

Медленно закрыла дверь. Немного отошла. Внутри спокойно. Ровное, монотонное дыхание. Сменила платье, накинула кофту, повесила сумку через плечо и быстро выскочила на улицу.

Что ж. У меня есть деньги только на еду. 833 лиры. Почему бы не превратить эти лиры в заклинание? Не в еду, а в ритуал?

Пойду на рынок, не в бездушный супермаркет, а туда, где кричат торгаши, где пахнет рыбой и зеленью, где можно потрогать товар руками, поторговаться. Куплю мясо, я никогда не готовила мясо, а ведь мой мужчина так его любит. Теперь мне нужно научиться его готовить.

Подойду к мяснику с заляпанным фартуком – он знает толк. Мясник увидит мой взгляд и без слов отрежет тот самый кусок, с жилкой для долгого томления. Я куплю лавровый лист, который пахнет так, что щиплет нос, и горошины перца черные и злые.

Вернусь домой, поставлю казан на огонь. Брошу туда лук, нарезанный мелкими кубиками, и буду слушать, как он шипит, плавится, становится прозрачным и золотистым, как и мои несбывшиеся надежды. Это будет медитация. Я не буду спешить, буду стоять у плиты и помешивать, помешивать, помешивать, смотреть, как ингредиенты теряют форму, чтобы создать что-то новое, цельное и совершенное, а самое главное – вкусное.

Я буду учиться у огня, воды, у времени – как необходимо терпение, чтобы все сложилось.

И когда Он снова постучит в мою дверь – а Он постучит, ведь заклинание не может не сработать. Эти 833 лиры полностью изменят мою реальность.

Я открою эту дверь. Тогда не открыла, когда Он стучал, тихо плакала на пороге, боясь всхлипнуть, чтобы Он не услышал. А теперь открою, полная жизни, смысла и впущу Его в свой дом ароматов и специй.

С этими мыслями не заметила, как добралась до рынка. Над головой кружат чайки с громким гоготом, смотрю на небо, на быстро проплывающие облака. Заключаю себя в объятия, громко вдыхаю морской воздух, и на лице разливается добрая, настоящая и такая теплая улыбка. Снова делаю вдох, но уже устремив свой взгляд в самый эпицентр движения на рынке.

Недолго думая, вливаюсь в эту густую, кипящую, разноцветную, человеческую лаву. Воздух гудит, переполненный криками зазывал, гулом моторов от грузовиков с арбузами, смехом и бесконечным торгом на сотне языков, где главный – язык жестов, улыбок, щедро раздаваемых налево и направо.

Торговцы в растянутых вязаных жилетах поверх рубах цветастых, как ковры из бабушкиного сундука, с пятнами пролитого чая, с лицами обветренными солнцем.

Они носят на плечах мешки, не простые, а живые, дышащие – мешки с луком, с куртом, с зеленью, высоченные, качающиеся, но они несут их так легко, будто это перьевые подушки. Кричат что-то через плечо соседу, смеются, сверкая золотыми зубами.

Парень несет на плече гигантский поддон с золотистыми бубликами, усыпанными кунжутом. Он пробирается сквозь толпу, люди расступаются перед ним, как перед пророком, несущим хлеб. Парнишка кричит:

– Таза! Жане! Таза! – свежий, горячий. От него пахнет самим духом Турции.

Я вжимаюсь в стенку, пропуская парнишку, и чувствую, как шершавая краска стены цепляется за мою кофту. Смеюсь. Просто так. Потому что это вот – все. Запах пота, рыбы, дынь, специй и углей от гриля. Этот гам. Улыбки. Это и есть то самое заклинание, тот самый порох, что я искала. Он здесь, в этой сумасшедшей, яркой, дышащей жизнью плоти рынка. Я закрываю глаза на долю секунды, вдыхаю эту жизнь полной грудью и позволяю ей заполнить меня до краев.

Мне нравится мое состояние. Зашла в палатку со специями, и пока никто не видел, опустила руки в мешок с куркумой. Пальцы утонули в прохладном шелковистом песке, и тут же облако золотой пыли взметнулось в воздух, оседая на ресницах, на губах, на моей белой кофте – яркими веснушками, пятнами дикого сумасшедшего счастья. Засмеялась, тихо по-воровски, чувствуя, как куркума въедается в кожу, впитывается в нее, как заклинание, меняя не только цвет, но и химический состав моей души.

И пусть продавец сейчас закричит, пусть погонит меня в шею – мне уже все равно. Теперь я заколдована. И у меня есть 833 лиры на каждый день для своего волшебства.

А весь этот шум и гам – как заговор шепчущих хоров, благословляющих мое маленькое безумие сегодняшнего дня, но оно снова вернуло меня к жизни.

Дома разложила специи по баночкам, плотно закрыла деревянной крышкой, чтобы их аромат не улетучился так быстро. Достала деревянную разделочную доску, бросила на нее кусок мяса. Впервые нужно справиться с этим кровавым монстром, но ничего. Я смогу овладеть этим искусством в совершенстве.

Играла незатейливая музыка, приятные мысли уносили далеко вперед, в наше сладкое совместное будущее со сворой детей. За окном темнело, и каждое мое движение становилось все увереннее и увереннее.

Я точно знала, что делаю, этот рецепт всегда был в моей голове. Не помню точно, почему я запомнила именно его, но руки знали, что делать, и я им верила.

Кусок за куском бросала мясо в растопленное масло, наблюдая, как оно мгновенно начинает покрываться золотистой корочкой.

Воздух густел, стал тяжелым. Было трудно дышать, открыла форточку, чтобы впустить немного свежего воздуха.

Вместе с вечером ко мне возвращалось желание снова выпить вина. Казалось, что во мне что-то перестает работать ровно после 19:00, была необходима алкогольная дозаправка. Совсем не преувеличиваю, это было ощутимо на физическом уровне. Мозг замедлялся, реакции притуплялись, и глоток красного вина мгновенно исправлял эту ситуацию. Так и сейчас. Все функции организма словно заблокировались, пока я не сделаю этот заветный глоток. И вот бокал уже в моих руках, хотя я обещала себе, что закончу с алкоголем. Но с другой стороны, почему бы и не отметить новый этап в моей жизни? Всего один бокал, и на этом поставлю точку.

Делаю первый небольшой, но жадный глоток. И вот мозг, который начал буксовать на месте, снова переключает передачи, и я с улыбкой возвращаюсь к плите.

Сбавила огонь, накрыла крышкой, пусть мясо томится, пока я готовлю соус. Бокал стоит рядом. Рука сама тянется к нему между движениями – не для опьянения, а для ритма, для поддержания этой новой, ясной частоты.

Ставлю глиняную пиалу на деревянный стол. Свет от огня играет на ее шероховатых боках. Беру густой йогурт. Выкладываю его медленно, наблюдая, как тяжелые белые волны ложатся на дно.

Чеснок не режу, а тру мелкой терке – в стружку, острую и прозрачную. Он тает в йогурте.

Сумах. Рассыпаю его как пыльцу – рубиновые крупинки ложатся на белизну легким румянцем. Теперь несколько крупинок зиры, растертых в ладонях. Их теплый чуть ореховый аромат поднимается в воздух. Он не перебивает, а лишь обнимает остальные запахи.

Капля оливкового масла – не для вкуса, а для мягкого бархатного блеска, она растекается золотистыми дорожками, соединяя все частицы воедино.

Последний штрих – несколько листиков мяты. Не резать, а порвать кончиками пальцев, чтобы высвободить сок, пахнувший утренней росой. Легко вдавливаю их в поверхность.

Соус готов. Так странно, казалось бы, просто еда, но даже с ней у меня получилось выстроить какие-то особые отношения. Вложить в этот соус нечто большее, чем…

Кровь прихлынула к вискам, резко запульсировав, сердце бешено колотится внутри. Я побежала к двери, быстро распахнула ее.

Никого. Там никого нет.

Я закусила губу, сдерживаю слезы, проглатывая горький осадок. Я не придумываю это состояние, просто я так хочу, чтобы Он постучал в эту дверь.

Налила бокал вина, помешиваю мясо, пытаясь замедлить дыхание и прогнать разочарование, которое пыталось пробраться в мой разум.

– Все будет хорошо, – делаю глоток вина, убираю волосы за ухо, громко вдыхаю, – Что у нас дальше по плану? Мясо, пора вернуться к мясу.

Открыла крышку, горячий пар окутал меня, вдыхаю аромат, мысленно перебирая все ступени рецепта, но эти воспоминания, как сломанный телевизор, сквозь них через серое шипение пробиваются отголоски моей утраченной любви.

Я добавила немного воды в кастрюлю, закрыла крышкой, пусть мясо еще немного томится. Махнула рукой, потрясла головой, пытаясь стряхнуть с себя эти мысли.

Все тело похолодело, ноги окаменели, я взяла бокал в руки и медленно посеменила к дивану. Получается, если Он оставил меня, значит в его голове появилась мысль, что Он может полюбить другую?

То есть Он будет пробовать искать другую женщину? Эта женщина будет трогать моего мужчину?

Я скорежилась от боли, закурила сигарету, стряхиваю пепел прямо на пол.

Физически со мной ничего не происходит, но внутри острая, практически невыносимая боль.

Снова увидела картину, как другая женщина прикасается к Нему. Я нервно хихикнула, но не смогла прогнать эту мысль, наоборот она стала ярче, громче. Я увидела, как Он раздевает ее, нежно целует плечо.

Я опустошила бокал, сделала несколько затяжек, походила по комнате, пытаясь прогнать эти мысли и вернуться в то состояние, где я буквально десять минут назад пылала жизнью и все казалось таким волшебным.

Получается, что Он отказался от моего ребенка. От нашего ребенка. Он посчитал, что мы не те люди, с которыми Он хотел бы продолжить свою жизнь. Решил, что лучше найдет. А я после этого учусь готовить Ему мясо?

Может, это алкоголь, а может, в ту дверь стучалась горькая правда, и я впустила ее?

Я впилась пальцами в волосы, сжимая пряди волос в кулаки – будто физическая боль сможет прекратить ту, что разрывает изнутри. Ногти врезаются в кожу головы, но мысли не останавливаются. Наоборот, крутятся быстрее и громче, превращаясь в бесконечный поток обрывков фраз, воспоминаний, вопросов без ответов.

Тяну волосы сильнее, до жгучего онемения, до слез, выступающих в уголках глаз. Может, если дернуть еще резче – все внутри замрет? Может, если сжать голову руками, как тисками, мысли раздавятся и оставят меня в покое? Но нет, они только глубже въедаются, как занозы.

Сжимаю веки, стискиваю зубы и издаю тихий стон.

Внутри отстукивает, как на печатной машинке, четкое понимание – Он осознанно оставил меня.

Этап 5. Депрессия.

Депрессия – это не грусть. Грусть имеет форму, края и дно. В грусти можно утонуть, но из нее можно вынырнуть.

Депрессия – это бесформенность. Это когда пространство внутри тебя теряет все координаты. Исчезает верх и низ, прошлое и будущее. Остается лишь бесконечное, плоское, безвоздушное «сейчас», которое длится вечно. Это когда память выдает архивные справки. Ты знаешь, что был счастлив, но не чувствуешь этого.

Депрессия – это тихий апокалипсис личности. Не взрыв, а испарение. Не разрушение стен, а медленное осыпание краски. И пыль такая мелкая, серая, въедливая. Она лежит толстым слоем на всех вещах в комнате и на мыслях в голове, она даже забивается под ногти. Она оседает в легких тяжелым грузом.

И самое жесткое в депрессии – это экзистенциальная правота, которой она дышит. Она не лжет. Она обнажает самый голый, неприкрытый факт – «Мы одни».

Смотрела в пустоту, громко выдыхая – ни стресс, ни печаль, ни тоску, а какое-то странное чувство, которому не могу дать название. Нет желания, нет смысла, нет сил, энергии. Ты ничего не видишь вокруг себя и нет ничего, что могло бы завладеть твоим вниманием. Пожалуй, это самое худшее состояние, в котором я когда-либо находилась.

Я лежала на диване в прострации чувств без названий, в полном тотальном отсутствии всего.

Раньше я думала, что люди выдумывают эту самую депрессию, но теперь понимаю, что она существует. И это страшное место, потому что в нем с самого утра пробивались мысли закончить свой путь. Просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. И в этом состоянии эта мысль не кажется чудовищной, она кажется единственно верной. Она не пугает, а приносит странное ледяное успокоение.

Я понимала, что это край. Моя личность полностью разрушена.

Это не крик отчаяния – отчаяние – это еще чувство, в нем есть жар, в нем есть энергия. Это тихое – обреченное признание гибели моей души.

Долго смотрела в потолок, не шелохнувшись. Я хотела умереть. Да. И это не потому, что Он ушел и я не могу без него жить. Просто все то, что вызывало во мне трепет, в итоге убило меня и привело вот в это самое место, где нет ничего. Я не сразу в нем оказалась, я честно боролась. Что только не делала, что только не предпринимала, но ничего больше не смогло вызвать во мне интерес и повлечь за собой. Я ни в чем не видела смысла.

Прошло полгода с тех пор, как Он ушел. Я имею в виду его физический уход. В моей реальности Он до сих пор жил под моей кожей, смешиваясь с кровью. Как же хочется заговорить об этом вселенском бреде, про энергетические связи и невидимые механизмы, которые связывают двух людей. Нейронные сети, проложенные за месяцы прикосновений, взглядов, тихих слов в полутьме. И если раньше мне хотелось их вытащить, то в этом состоянии они не имеют для меня никакого значения. Он ушел, а его невидимая часть продолжает жить со мной. Каждую секунду, каждую минуту, я научилась с этим жить. Это больше не вызывает эмоций.

Громко выдохнула. Закрыла глаза. Я так устала от себя, от своего нытья или лживых попыток как-то реализоваться. Не хочу, просто не хочу даже говорить об этом. Потому что в этом тоже нет смысла.

Бледная кожа, бессмысленный взгляд. Заплела волосы в небрежный хвостик. На мне бесформенное серое платье. Надела сланцы, там протерлась дырка в области пятки, но мне было плевать. Все равно они очень удобные, да и денег на новые нет.

Посмотрела на себя в зеркало. Я узнавала черты, но не узнавала себя. Униформа небытия. Костюм для исчезновения. Я не вызывала ни жалости, ни отвращения. Только тихое и ледяное равнодушие.

Осень. Для меня это всегда был период с особой атмосферой. Как ни странно, но это мне сейчас помогало. Что-то напоминало, не знаю что, но это завладело моим вниманием, а в этом состоянии это огромный прогресс. Тепло.

Я решила добраться до мечети. Не знаю, можно ли женщинам заходить внутрь. Всегда восхищалась этим архитектурным сооружением, но никогда не решалась посетить. Любила Азан – призыв к молитве, что разносился на всю улицу. Его голос плыл над набережной, над серой водой, пронзительный и печальный.

У входа замерла в нерешительности. Изнутри доносился приглушенный гул, но в дверях никого не было. Плетеная корзина с косынками. Я взяла один из платков и накинула на голову. Ткань была мягкой, прохладной, цвета выцветшей лаванды.

Сняла туфли, поставила на полку. Ступила на теплый ворсистый ковер.

Внутри тишина обрушилась на меня не сразу, она нарастала постепенно, поглощая шум города снаружи. Воздух был другим – теплым, спертым, пропахшим стариной, сладковатой пылью. Высокие стены, расписанные изящной вязью, уходящие ввысь – все это давило своим спокойствием.

Я не смела идти вперед к центру. Прижалась к стене у входа, на краю огромного цветастого ковра. Сделала еще один робкий шаг и села на пол, подобрав под себя ноги, стараясь стать как можно меньше, незаметнее.

Я не молилась. Я не знаю как. Я даже не знала, куда именно смотреть. В наших храмах все понятно – иконы, имена, свечи. Здесь просто расписные стены.

Я не чувствовала себя чужой. Здесь я чувствовала себя невидимкой. Пылинкой. Микроскопической частицей в огромном безразличном потоке вечности. Моя боль, моя тоска, мое желание исчезнуть – все это вдруг стало таким маленьким, таким ничтожным перед лицом этой тихой, размеренной работы духа.

Я была здесь совершенно одна. Пыталась найти точку, на которой можно установить взгляд для контакта с высшей силой.

– Не знаю как, – прошептала почти беззвучно, и слова затерялись в коврах, не добравшись до верха, – Не знаю, как к тебе обращаться.

Закрыла глаза. Я ничего не чувствовала внутри. Я пришла не плакать. Не просить чуда. Не жаловаться. Не каяться. Ничего. Внутри меня ничего не было. Ни просьб, ни желаний.

Я долго сидела в полной тишине, ожидая хоть что-то почувствовать.

Открыла глаза, они метались, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Бесполезно. Тогда я подняла голову вверх. Затихла, а затем чуть слышно начала шептать. Я знала, что никто не слышит, мне просто нужно было хотя бы раз произнести вслух то, что мне удалось пережить. Получается, как исповедь перед смертью?

– Аллах, – замолчала, тяжело сглотнула нарастающий ком, – Аллах. Я на земле, на твоей земле. Здесь ты хозяин. Люди верят тебе, а я нет. Просто так уж получилось, что мне больше не с кем поговорить. Я одна в своем горе.

Мне показалось, что слово «горе» разлетелось каким-то особенным эхом, хотя я не выделяла его никакой интонацией. По спине пробежал холодок, я продолжила.

– На твоей земле был рожден человек, который вырвал из меня всю жизнь. Забрал все, что я любила, а ты все это видел. Как тебе? Тебе понравилось? Нет, я не обвиняю тебя. Ты же видишь, что у меня нет претензий и обиды. Пусто внутри. Я просто констатирую факты и впервые произношу их вслух. – мой голос не дрогнул.

Слова падали на ковер бесформенными камнями. И от этих слов пустота внутри не исчезла, но в ней появилась трещина. Не облегчение, не ответ, а странное почти невыносимое ощущение, что меня услышали. Не утешили. Не остановили. Просто услышали. И этого оказалось достаточно, чтобы следующий вздох вошел в грудь чуть глубже. Я выпрямила спину, мой голос стал чуть громче.

– Ты все видел.

Я медленно встала и пошла к выходу. Мне правда было больше нечего сказать. А что тут скажешь? Все же закончено.

Все.

Впервые за долгое время в голове не было ни одной мысли. Словно из меня забрали все, что я принесла в это место. Это было очень странное чувство, но внутри правда больше ничего не было. Пытаюсь объяснить, но здесь не подходит ни одно слово, у этого чувства тоже нет названия. Уместно будет сказать «чисто», но оно совсем не раскрывает сути.

Медленно шла домой. За спиной раскатывались белые молнии. Гремел гром. Капли дождя, тяжелые и холодные, не спешили падать, лишь изредка шлепались об асфальт, как предвестники надвигающегося ливня.

Дверь подъезда захлопнулась за спиной, отсекая раскаты ночного неба. Здесь было тихо, пусто и так же безмысленно. Я поднялась по ступеням, прислушиваясь к гулу в собственных ушах – единственному звуку, который был теперь моим. Достала ключи, металл холодно блеснул в свете тусклой лампы.

Я зажала ключи в кулаке. Нет, домой не пойду. Идти внутрь, в эти комнаты, которые сейчас мне казались совершенно чужими, я не хотела.

Поднялась на крышу. После ливня осталась огромная лужа, растекшаяся почти на всю ширину. Она была темной и неподвижной, как черное зеркало, в котором тускло отражалось клубящееся, затянутое тучами небо.

Я, не задумываясь, подошла и медленно опустилась в воду. Платье стало мгновенно тяжелым и прилипло к телу. Я легла на спину, полностью погрузившись в лужу, и оказалась в странной колыбели между небом и землей.

Вода, вопреки ожиданию, была не холодной, а почти теплой, нагретой за день. Она обволакивала как парное молоко. Я смотрела вверх, а с неба на меня падали мелкие, мягкие капли.

– Ты знаешь? – я не знала, с кем говорю. – А ведь ты все знаешь. Так к чему все эти слова? Мне ведь просто нужно идти дальше.

Я закрыла глаза, и на лице появилась моя первая здоровая улыбка. Не было надежды, не было веры и планов, цели тоже не было. Была только эта здоровая улыбка и ни одной мысли в голове.

Этап 6. Принятие.

В этот день открыла глаза вместе с тишиной. Она разлилась в каждой клеточке моего тела. Пресная и безвкусная, не имеющая запаха и цвета. Эта тишина привела с собой спокойствие, оно имело то же самое обличие. Вместе они прекрасная пара.

Веки были тяжелыми, потерла глаза, подушечками пальцев наткнулась на мелкие морщинки, которые раньше не замечала. Надо заканчивать с алкоголем, его правда стало слишком много в моей жизни. Помню, сказала, что временно разрешила себе это действие, чтобы глушить боль по вечерам. Признаюсь честно, боли больше нет, а вот стакан в моих руках остался.

Громко выдохнула, посмотрела на свое отражение, оно такое же пресное и безвкусное, как у тишины, что сегодня поселилась внутри.

«Надо идти дальше». Эта фраза – все, что осталось после апокалипсиса моей души.

Черное платье. Безразмерное в пол, японский крой. Мне всегда нравился этот стиль – он прячет фигуру и выставляет вперед лицо. Собрала волосы в невысокий пучок, встала возле окна, скрестив руки на груди.

На улице шел дождь. Тихий, осенний, такой же безвкусный и пресный, как и все сегодня. Он не вызывал ни тоски, ни умиления. Капли стекали по стеклу, рисуя дороги, которые никуда не ведут. Раньше бы я искала в них знаки, символы, послания. Теперь я просто вижу воду.

Я отступила от окна. Платье бесшумно скользнуло по ногам. Впереди был целый день. Мне нужно наполнить его действиями, ведь мне нужно идти дальше.

Первый шаг будет тихим.

Аромат свежесваренного турецкого кофе заполнил комнату. Я помешивала его крошечной ложечкой, разглядывая все так же капли на стекле. В духовке начинали подрумяниваться круассаны – их масляное дыхание медленно смешивалось с горьковатой пряностью кофе.

Белый порошок сахарной пудры, как пыль на мраморе после взрыва. Я насыпаю его горкой. Разбиваю два яйца – скорлупа хрустит. Желтки падают на сахар, два солнечных круга, слишком яркие для этого утра. Взбиваю, венчик стучит о стеклянные стенки миски, отбивая монотонный ритм.

Миндальная мука. Просеиваю ее через сито, и она опускается на желтки легким бархатистым облаком. Пахнет ореховой пылью и сухостью. Этот запах мне ничего не напоминает. Добавляю размягченное масло и тщательно перемешиваю.

Крем готов. Он идеален. Кладу его в кондитерский мешок. Сдвигаю круассаны на противне. Они золотятся, а я выдавливаю в каждый ровную аккуратную спираль крема.

Я делаю это в абсолютном эмоциональном спокойствии. Не испытывая ни любви, ни радости, ни вдохновения, без спешки, ровно и монотонно. Просто потому что это следующий шаг.

Отломила край от круассана, попробовала. Вкусно.

Дождь уже закончился, сложила все на одноразовую посуду. В центральной части города, где расположено много ресторанов, есть высокие парапеты. Люди усаживаются на них, когда не остается свободных мест в заведениях, ожидая свой ужин. Там я стала оставлять свои угощения. Нет, точнее будет сказать: там я оставляла часть своей тишины среди чужих голосов и смеха.

Затем я бродила по городу до тех пор, пока ноги не переставали идти. Надевала наушники, слушала музыку, разные лекции, книги. Я была там, где много людей, и никогда не заходила в тихие проулки, чтобы даже на долю секунды не остаться одной.

Да, в этой ходьбе не было цели, она лишь забирала часть моей энергии, а ее было много, но направить ее в какое-то нужное дело пока не удавалось.

Были планы улететь в Африку, но продать машину не получилось. Да и что-то подсказывало, что она еще пригодится.

Профессии у меня особой не было, а дорога в творчество для меня навсегда закрыта. Поэтому я не знала, как найти работу. Меня по-прежнему спасали 833 лиры.

Я пробовала бегать, но сустав в правом бедре вскоре дал о себе знать, и я отложила эту затею. Поэтому основную часть своего дня я просто бродила по улицам. Так проходил мой день.

Вечер. С ним было справиться сложнее всего. Потому что дома меня ждала та самая тишина, которую я раскидывала по городу. Она возвращалась, оседая на стенах, на потолке, на подоконнике. Она звенела в ушах.

Утром я любила эту тишину. Она пустая, но своя. Днем не замечала, но вечер… Казалось, сама физика мира менялась с закатом. Звуки за окном приглушались, краски блекли, и на первый план выходило внутреннее пространство – необъятное и эхом отзывающееся в пустоте комнаты.

Эта тишина была плотной, вещественной, наполненной, я чувствовала ее кожей. Это были призраки всех несделанных действий и невысказанных слов. И вот вечером они вдвоем – сама тишина и эти призраки – сидели напротив меня, безмолвные и укоризненные. Я оставалась с ними один на один. И тогда мне казалось, что это не я слушаю тишину, а она слушает меня.

Нет, мне больше было не больно.

Когда ты никто – тебе уже не больно.

Именно в этот момент в моих руках снова оказывался бокал вина и пачка сигарет. И я хочу сказать, что это было не мое желание, не решение моего разума. После заката солнца срабатывала биохимия моего тела. Это была настоящая физиологическая ностальгия – по яду, который когда-то стал частью метаболизма моей печали.

Да, и каждый вечер я повторяю себе, что это последний раз, что завтра будет иначе. Я сильнее, и рассвет обязательно развеет эту химическую тоску, но на следующий день срабатывает тот же механизм.

Зависимость – это добровольное самоуничтожение в настоящем.

И так шли мои дни. В полном принятии действительности без одной иллюзии и фантазии и хотя бы одного намека на планы и цели. Абсолютно ничего. Только я и моя тишина вперемешку с пустотой.

## 2 Глава. Исчезнуть в пустоте.

Настал тот день, когда я была готова сделать следующий шаг в своей новой реальности, в которую меня насильственно вытолкнули, сколько бы я ни сопротивлялась, но все же пришлось принять эту действительность.

Настал тот день, когда я почувствовала, что внутри достаточно сил, чтобы идти дальше. Напомню, что эту рекомендацию дал мне Аллах в той самой мечети. Была мысль вернуться туда еще один раз и спросить: «Куда именно идти?»

Но потом поняла, что никому и ни во что не верю, и любой знак ничего, кроме подозрения, у меня не вызывает. Я верю только себе, своему нюху, который обостряется во время действий. И только так я понимаю, что есть истина.

Я не стану отрицать, что в той мечети со мной действительно что-то произошло. Потому что с того дня все мои страдания закончились. Я благодарна тому месту, но разбираться, что именно там произошло, и тем более хоть как-то возвышать это событие, я не собираюсь. Никаких ликов святости.

Мы уже вошли в глубокую осень, скоро начнет холодать. Трабзон – изумительный город, расположившийся у подножия гор и кромки бесконечного свинцового моря. Здесь пахнет жареными каштанами, кофе и влажным камнем. По узким крутым улочкам несутся на своих стареньких машинах куда-то местные, и им нет дела до того, кто ты и откуда ты.

Я сижу на набережной и смотрю, как волны бьются о бетонные глыбы. Они не стихают ни на секунду. Монотонный вечный гул. Он мне нравится, это получше любого кино. В руках сжимаю скакалку. Да, да, такую вот простую, как из детства, с уроков физкультуры. Резиновая с обшарпанными деревянными ручками. Я нашла ее на ветвях дерева, когда пыталась скрыться от призраков своей утраченной любви.

Она помогает мне.

Да, это как ритуал экзорцизма. Когда из людей выселяют злых духов. Такой ритуал должен существовать и для пар, которые расстались.

Вы думаете, я одна сейчас сижу на этих камнях. Я сижу с его призраком. Боль утихла, все давно ушло, но его присутствие осталось. И когда оно становится слишком явным.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда мне хочется ему позвонить или написать.

Я прыгаю на этой скакалке.

Когда он пытается со мной заговорить.

Я прыгаю на этой скакалке.

Ведь я должна идти дальше.

Я повернула голову вправо. Вижу его до тончайших деталей со всеми изгибами и складками, морщинками и сединой. Он ни на секунду не перестал быть родным. Он только стал чужим. Больше не моим.

– Да, Аслан? – я впервые за долгое время смогла назвать его по имени. Сейчас я смотрю ему прямо в глаза. Дышала ли я в этот момент? Не знаю.

Взяла скакалку. Вышла на ровную дорогу. Сжала обшарпанные деревянные ручки, ощутив их шершавость, каждую занозу. Смотрю прямо перед собой. В такой момент мой взгляд мутнеет, все в округе расплывается.

– Эй, мир, я должна идти дальше.

Был только счет. Раз. Резиновый жгут рассекает сырой осенний воздух, хлопает о плитку, отбивая такт, четкий и безжалостный, как удар метронома. Два. Пятки отталкиваются от земли, посылая вверх все тело – легкое, внезапно невесомое.

Сердце не билось, оно барабанило. Сначала глухо и протестующе, ударяя в ребра, как птица в клетке. Потом ритм менялся, подстраиваясь под пляску скакалки. Удар-прыжок. Удар-прыжок. Сердце больше не стучало в панике, теперь оно работало, качало кровь по венам, гнало всех призраков из головы.

Дыхание становилось огнем. Вдох обжигал горло холодом и запахом моря, выдох вырывался густым облаком.

Я прыгала, и с каждым подскоком Его образ на сетчатке глаза смещался, дробился, расплывался. Тончайшие детали, морщинки, седина – все это превращалось в размазанный силуэт, в пятно, которое я не успевала разглядеть.

Эти прыжки стирали детали, как волны стирают надпись на песке.

Я прыгала не от чего-то. Я прыгала к чему-то. К следующему удару. К следующему вздоху. К следующей секунде, в которой его лицо уже будет не таким четким.

Я изгоняла Его из себя. В висках стучало. В ушах звенело. Мир сужался до пятна на асфальте под ногами, до свистящей дуги скакалки на асфальте и огненного ритма в груди.

И в какой-то момент приходило не осознание, ни озарение, а какое-то физическое чувство, как вы уже понимаете, оно тоже без названия. Ощущение, что где-то внутри, глубоко, с щелчком встал на место невидимый стержень. Выравнивание. Баланс. Ощущался вкус собственных усилий. Реальность, которая состояла не из воспоминаний, а из действий, из движения, из дороги под ногами. Я завоевывала территорию своего собственного тела и разума, я изгоняла Его.

Когда я останавливалась, то жадно вдыхала воздух. Воздух в этот момент он был совершенно другим. Он… Он… Почему я не могу дать название этим чувствам?

Вот солнце село. Без спроса, как по щелчку пальца, биохимия моего тела требует алкогольной заправки. Я не сопротивлялась. Скажу честно, я совершенно ничего не могу сделать. Это выглядит как жажда, которую безусловно хочется утолить.

Ритуал экзорцизма закончен. Я небрежно скрутила скакалку, запихнула ее в карман. Натянула кепку по самые глаза. Побрела к бару, там, где много людей, чтобы у тишины не было шансов снова на меня дышать.

Уселась за стойку бара. Здесь меня знали. Поэтому в безусловном формате в моих руках уже был стакан виски с парой кубиков льда.

Здесь было просторно. Высокие потолки, темное дерево, стены цвета выгоревшей охры. Свет исходил от ламп – теплый, мягкий, падающий лужами на столики, оставляя углы в тени.

Здесь не кричали. Было тихо, но у моей тишины все равно не было шансов заговорить со мной. Несколько посетителей сидели по одиночке, и каждый в своей буферной зоне. Один мужчина в углу читал газету, медленно переворачивая страницы. Двое других потягивали пиво, не разговаривая.

Бармен, пожилой мужчина, тщательно натирал столешницу, ему до меня совершенно не было никого дела. Как и всегда, я была предоставлена сама себе.

Это виски не было для опьянения, оно было для сосредоточения. Я смотрела, как свет играет в янтарной жидкости, как медленно тают два кубика, растворяясь в ней без следа. Это все всецело захватывало мое внимание, сужая мир до границ стакана.

Я не услышала шагов, лишь почувствовала легкое движение воздуха и тень, упавшую на стол. Медленно подняла голову.

Передо мной стоял мужчина. Незнакомец. Высокий, в простом темном свитере. Он не улыбался. Он просто смотрел. И я позволила себе смотреть в ответ.

Время в баре сжалось, будто кто-то выключил звук. Шум кухни, звон бокалов – все ушло в фон, стало размытым и неважным.

Я смотрела ему в глаза. Это было не грубо. Не навязчиво. Это было… необходимо. Как будто мы оба участвовали в одном молчаливом ритуале. Его взгляд был не оценивающим, а узнающим. В нем не было вопроса или ожидания. Было просто чистое, безмолвное присутствие.

Я не отводила взгляд. Изучала оттенок его радужки, едва заметные лучики вокруг зрачков, крошечную родинку у внешнего уголка глаза. В этом взгляде не было ни угрозы, ни флирта. Была тихая, почти невыносимая ясность. Именно поэтому я разрешила ему находиться рядом со мной.

– Как тебя зовут? – его голос был низким, бархатистым, с легким акцентом, который окрашивал слова в теплые медовые оттенки.

Вопрос повис в воздухе, между нами, таким же легким и неуловимым, как и дым от моей сигареты. Он не требовал ответа.

Я подняла на него глаза, все также держа в пальцах прохладный стакан. Его взгляд был все таким же спокойным, в нем читалось лишь любопытство и что-то еще неуловимое. Может, понимание?

Имя… Мое имя казалось чем-то далеким и ненастоящим, ярлыком из другой жизни.

– Неважно, – мой собственный голос прозвучал тихо, но твердо, почти незнакомо. Я не улыбнулась. Просто смотрела прямо ему в глаза.

Он не стал настаивать. Уголки его губ дрогнули в чем-то, что было далеко от улыбки, но очень близко к пониманию. Он откинулся на спинку стула, его взгляд скользнул по моему лицу, будто читая историю, которую я не собиралась рассказывать вслух.

– А меня, – он хотел произнести свое имя. Но я не дала ему это сделать, перебила, быстро бросив.

– Пофиг.

Незнакомец не растерялся и сразу подхватил мою идею.

– Хорошо. Будем Неважно и Пофиг, – он протянул свою руку для рукопожатия.

Я проигнорировала, вместо этого сделала большой глоток виски, потушив сигарету.

Он медленно перевел взгляд на мой стакан, на последний тающий кусочек льда.

– Получается? – спросил он, и в его бархатном голосе прозвучала не насмешка, а тихая доля участия.

Я последовала за его взглядом, дно стакана казалось теперь бездонным темным колодцем.

– Нет, – ответила с неожиданной для себя самой искренностью. – Оно не растворяется. Оно отступает ненадолго, а потом возвращается.

Он кивнул, словно я подтвердила нечто, что он и так знал.

– Некоторые вещи нельзя растворить, – произнес он задумчиво, – Их можно только выдыхать по крупице. С каждым шагом, с каждым взглядом в новую сторону.

Незнакомец поднял на меня свои глаза – темные, глубокие, в них отражался тусклый свет лампы и частичка моего собственного отражения.

– Может, стоит перестать пытаться утопить это в стакане? – предложил он мягко. – И просто выдохнуть? Прямо здесь. Прямо сейчас. Воздух в этом месте этого не испугается.

Я задержала дыхание, будто он предлагал мне прыгнуть с обрыва. Закурила сигарету, развернулась к бару.

– Откуда ты? – я больше не смотрела ему в глаза. Я уставилась на полки за баром, где бутылки стояли ровными рядами.

Внутри четкое понимание, что этот мужчина знает цену молчания. Боль и тоска ему знакомы, когда-то он бывал в том же месте без названия, что и я. Поэтому с ним так легко.

– Неважно, – он улыбнулся.

– Неважно – это имя мое, а я спросила, из какого ты города.

Он снова улыбнулся, скрестил руки на груди, удобно уселся, давая понять, что готов к диалогу. И я была совсем не против. Этот мужчина был первым человеком, с кем я заговорила после долгого застоя тишины.

– Тебе повторить выпивку? – незнакомец взял мой пустой стакан в руки, жестом приглашая бармена.

– Нет.

– Ты уверена? Я угощаю.

– Нет.

Он не стал настаивать и дал отмашку бармену. Посмотрел на мою скакалку, торчащую из кармана, и на какой-то момент он просто замер, погрузившись в далекие воспоминания своей жизни. Они были ему неприятны, потому что левая скула слегка подергивалась от напряжения. Быть может, он проводил такой же ритуал экзорцизма?

– Женщина, скакалка, виски, – он тихо произнес и замолчал, без доводов, без вопросов.

Я молчала тоже.

Не знаю, сколько времени прошло, мы сидели неподвижно, я лишь изредка постукивала носком ботинка по ножке стула, отбивая тот самый ритм, который теперь мы знали оба. Он смотрел куда-то мимо меня, в свою собственную пропасть, и в его молчании было больше понимания, чем в любых словах.

Наконец-то он медленно выдохнул, и напряжение в его скуле отпустило. Незнакомец перевел на меня свой взгляд, чистый и уставший. Думала, заговорит, но он молчал. Я совершенно не чувствовала смущения, мне не хотелось наклониться, нервно почесаться, перевести взгляд или начать нести нервный бред, чтобы заполнить паузу. Я с достоинством так же молча смотрела в его глаза, абсолютно ничего не чувствуя, кроме комфорта.