# РДКНД. Ржавый Карнавал

Вадим Арагорьев

После того как Мир Перевернулся, города не разрушились – они застыли. Улицы срослись в нелепые лабиринты, время рвётся на клочки, а в пустых окнах мерцают ловушки, где секунды превращаются в годы.

Семнадцатилетний Данил Просто впервые выходит за пределы Петербург-3 и нарушает Маршрут, надеясь найти след родителей и вернуть младшего брата. Цена ошибки запускает цепь необратимых последствий, которые связывают Данила и Проводника-24 – легенду, способную на невозможное: находить пути, которых, казалось бы, не существует. Вместе они идут вперёд, каждый со своей целью, и маршрут отвечает им не словами, а потерями и выбором.

«РДКНД. Ржавый Карнавал» – мрачная дорога через ужасы времени, рвущегося на части. Это история о цене надежды, о каждой минуте и о том, как далеко придётся зайти, чтобы снова найти друг друга.

## Глава 1. Проводник

В начале колонны шел Проводник. Он делал несколько шагов, останавливался, сверялся с наручными часами, затем вновь двигался вперед и снова замирал, пристально следя за секундной стрелкой.

За его спиной тянулась вереница людей. Почти все несли на плечах огромные мешки, перевязанные коробки и всё, что только можно было прицепить к себе. Одни, согнувшись в три погибели, брели из последних сил, другие ползли на четвереньках, обдирая ладони и колени на острых камнях.

Когда-то здесь стоял огромный город, в котором жили миллионы. Раньше из одного его конца в другой можно было добраться на метро за пару часов, но теперь, чтобы пройти один квартал, в некоторых местах требовались недели. Город не разрушен – он просто застыл, обрастая слоями копоти и пыли, как законсервированная эпоха, забытая и оставленная.

Разъедаемые ржавчиной автомобили вросли в мостовые, а их крыши и капоты уже давно слились с камнем. Старинные дома, когда-то поражавшие туристов и жителей города своими изысканными фасадами, теперь стояли пустые, ослепшие, без единого уцелевшего окна. Их черные глазницы провожали цепочку людей, бредших под сводами тяжелых северных туч.

Группа шла молча. Никто никого не торопил. Каждый старался идти след в след за Проводником, не смея поднять глаза выше своих ног. Все знали: в таких переходах слова и действия Проводника – закон, оспорить который было немыслимо, так как последствия случались всегда и носили необратимый характер.

Лишь один человек выбивался из общей монотонности – молодой парень с самой легкой поклажей в виде перештопанного рюкзака. Изредка он оглядывался по сторонам, с любопытством изучая окружение, но, как и все, старался не упускать из вида движения Проводника.

В правой руке Проводник держал длинный телескопический посох, на вершине которого мерцало устройство, похожее на старую керосиновую лампу. Сейчас оно светилось мягким зеленым светом – это значило, что переход продолжается. Молодой человек хорошо подготовился к своему первому переходу. Он внимательно слушал наставления перед выходом и запомнил простые, но жесткие правила.

Зеленый свет —идти, держась ровно в трех метрах от впереди идущего.

Белый – короткий привал, всего на пятнадцать минут.

Желтый – опасность рядом, нужно сблизиться, сократив расстояние до метра.

Красный – полная остановка, любое движение означает смерть.

А если лампа гасла… Значит, ты остался один. Ты теперь предоставлен сам себе и теперь ты отвечаешь за свой путь, свои оставшиеся минуты и за свою жизнь.

Лампочка вспыхнула белым.

Проводник, расправив полы серой брезентовой накидки, сел на корточки. Люди тут же осели на землю – кто-то рухнул на колени, кто-то просто повалился на бок, едва дыша от усталости. Шесть часов без остановки, в постоянном напряжении, вымотали путников.

А вот молодой человек опустился на землю медленно и обхватил колени руками. Он не чувствовал той усталости, что сковала остальных. В нем еще бурлили силы, он был моложе всех в группе. Это его первый самостоятельный переход – долгожданное испытание, к которому он готовился.

Он взглянул на левое запястье. На циферблате Порядковых часов мелькнули цифры. Такие часы носили все – их ношение являлось обязательным. Универсальное устройство, одновременно идентификатор и личный архив, оно хранило всю информацию о владельце.


Имя: Данил.

Фамилия: Просто.

Возраст: 17 лет.

Место жительства: Петербург-3.

Профессия: Архивариус третьей категории.

Цель перехода: Перевод.


Под механическими стрелками дисплей показывал маршрут: П3/П6-3221. Рядом мерцали последние данные – времени до конца пути оставалось 76 минут.

Данил оторвался от часов и огляделся. Он еще ни разу за всю свою жизнь не покидал Центрального убежища Петербург-3. Теперь же, оказавшись снаружи, он запрокинул голову и вертелся из стороны в сторону, пытаясь разглядеть мир, который всегда был как для него, так и для других жителей убежища, закрыт.

Когда-то это был красивый город. Четырёх- и пятиэтажные здания с колоннами, портиками, лепниной обрамляли широкие улицы, наполненные жизнью. Здесь звучали голоса, стучали каблуки по мостовой, в бесконечных пробках стояли автомобили.

Теперь кругом – застывшие, немые образы и декорации из прошлой жизни. Забытые, обветшавшие, покрытые пылью и трещинами. Лепнина осыпалась, колонны крошились, улицы опустели. Город замер, застыл в бесконечном умирании, словно время здесь остановилось в тот самый день. Всё осталось на своих местах, но жизнь ушла, и теперь лишь ветер перекатывает по мостовой обломки прошлого.

Взгляд Данила зацепился за фасад здания, покрытый сетью трещин и облупившейся краской. Окна исчезли, оставив лишь ровные ряды пустых проёмов, но один из них как-то особенно выделялся. Огромное окно на первом этаже превратилось в зияющий провал, тёмную пасть, словно вырванный кусок прошлого.

Коричневая рама покосилась и потрескалась, сохранив лишь намёк на прежнюю форму. Время стерло стекло, лишило его отражений, но от этого места веяло чем-то знакомым, пробуждающим смутное, едва уловимое чувство – тень воспоминания, ещё не сформировавшегося в мысли.

И вдруг память вспыхнула: Данил вспомнил свой первый школьный день. День, когда Мир Перевернулся.


Тот день. 5 256 820 минут назад

Первое сентября. Данил сжимал в руках букет, кутаясь в слишком новую, ещё неразношенную школьную форму. Дождь моросил, тонкими струйками стекая по его рукавам, капли собирались на туфлях, но он почти не замечал. Волнение сжимало горло. Незнакомые дети, чужие голоса, вся эта суета – он чувствовал себя потерянным.

Но родители как всегда находились рядом. Стояли чуть позади, среди других взрослых. Мама ободряюще улыбалась, папа кивнул ему, как будто говоря: ты справишься. Между родителями, держа их за руки, стоял, вертя головой и с любопытством разглядывая происходящее, младший брат Данила – Боря.

Данил поймал их взгляды – и на миг тревога отступила. Он тоже улыбнулся.

Директор что-то говорил в старый микрофон, голос его терялся в шипении динамиков, будто пробирался к ним сквозь трещины в реальности. Данил слушал вполуха – больше следил за взрослыми, стараясь не потерять их из виду, будто их фигуры могли исчезнуть в любой момент. Когда всё наконец закончилось, детей повели в класс.

Он запомнил этот момент странно отчётливо: длинный коридор, выложенный серыми плитками, запах свеже побеленных стен, тугой скрип обуви о линолеум. Он прошёл в свой класс за учительницей и сел за парту во втором ряду. Рядом опустилась девочка – волосы её были заплетены в две аккуратные косички. Она мельком взглянула на него, не улыбнулась, ничего не сказала. Имени её он так и не узнал.

Учительница заговорила. Её голос был тёплым, ровным, словно мамины сказки перед сном – знакомый и успокаивающий. В дверях стояли родители, выглядывая его среди других детей. Мама махнула рукой, улыбаясь сдержанно, почти незаметно, папа ответил ей лёгкой усмешкой. Рядом с ними вертелся Боря – младший, рвался прорваться в класс, но крепкая рука отца останавливала его каждый раз, мягко, но неотвратимо. Данил улыбнулся в ответ, и тревога в груди ослабла, будто её развеял слабый, но тёплый ветер.

Мамины глаза светились гордостью. А потом наполнились слезами – то ли от счастья, то ли от осознания, как быстро он вырос. Это смутило его, и он неловко отвёл взгляд, стараясь не встречаться с ней глазами.

Это стало последним разом, когда он её видел.

Сначала лёгкая вибрация прошла по полу, едва уловимый толчок – словно где-то далеко рухнула массивная конструкция. А затем – оглушительный вой, резкий, режущий уши, пронизывающий до костей. Воздух задрожал, стены словно вздохнули.

Гул, сопровождаемый протяжным, низким воем, будто гудели паровые трубы.

Стёкла треснули разом, разлетаясь в дрожащие осколки, и в следующую секунду класс взорвался ослепительной белизной. Данила отбросило назад. Крики, звон, чей-то хриплый вскрик слились в единый гул. Его тело подбросило вверх – будто чья-то невидимая рука схватила за грудь и рывком сорвала с места. В следующее мгновение та же сила швырнула его обратно, вдавливая в пол.

Боль. Воздух словно сжался, лёгкие не могли ухватить ни капли кислорода. В ушах стоял звон.

Он слышал плач, обрывки слов, истошные крики, но не мог открыть глаза. Мир метался, рассыпался на пятна, превращался в перевёрнутую карусель из стульев, парт и обломков. Всё закручивалось в хаотичном вихре. Данил попробовал подняться, найти родителей, закричать, но голос застрял в горле – изо рта вырвался лишь сдавленный хрип.

Он не понимал, что произошло. Всё случилось слишком быстро, слишком страшно.

А потом пришла темнота.

Когда Данил открыл глаза, его окружала глухая тьма. Полная, вязкая, давящая. Тишина была такой плотной, что в ушах звенело. Он лежал на холодном кафеле, спиной ощущая шершавую, неуступчивую поверхность бетона.

– Мама? Папа?.. – голос его дрогнул, вырвался всхлипом, больше похожим на мольбу. Он попытался подняться, но чьи-то крепкие руки опустили его обратно.

– Тихо, парень, – прохрипел незнакомый голос из темноты, будто сорванный криком.

– Даня?! – донеслось с правой стороны, знакомо, по-детски испуганно. Боря.

– Боря! – облегчение ударило в грудь, Данил, почти вслепую, протянул руку и нащупал брата. Тот бросился к нему, обнял крепко, отчаянно.

– Да тише вы оба! – снова раздался тот же грубый голос, теперь с угрозой, в которой чувствовалась не злоба, а страх.

Боря всхлипнул и зарыдал. Его плечи дрожали, прижавшись к груди Данила. Слёзы подступили и к глазам самого Данила, но он сжал зубы, сдержался. Паника уже рвалась наружу, но он не дал ей прорваться. Сейчас нельзя. Не сейчас.

Тишину внезапно прорезали сухие электрические щелчки. Под самым потолком, низким и запачканным копотью, дрогнула и вспыхнула лампочка. Она мигнула несколько раз, словно колеблясь, стоит ли ей оживать, а затем загорелась постоянным тусклым, желтоватым светом, от которого стены казались ещё более сырыми и сжимающимися.

Данил зажмурился от резкого света, потом, моргая, открыл глаза. Он медленно огляделся.

Они находились в помещении без окон – низкие потолки, облупленные стены, запах плесени, сырости и чего-то ещё, похожего на канализацию. Воздух был густой, тяжёлый, липкий.

Перед Данилом и Борей на корточках, сидел незнакомец. Его лицо скрывала тень, только изредка, когда он поворачивался, в линзах очков мелькало слабое отражение света – как отблеск чьего-то исчезающего присутствия.

– Парень, слушай меня внимательно, – тихо, но твёрдо произнёс он. – Ты и твой брат пока в безопасности. Скоро придут люди. Они заберут вас. Отвезут туда, где будет спокойнее. Слушайся их. Не отставай. И не теряйся. Понял?

Данил сглотнул. Он кивнул – чуть заметно, неуверенно, но понял.

– А мама… и папа? – прошептал он с трудом справляясь с дыханием. Голос дрожал. – Где они? Я… я хочу к ним…

Он чувствовал, как в груди нарастает сжатый, тугой ком, как глаза предательски наполняются влагой. Но он снова сжал зубы. Слёзы жгли, но он не дал им упасть.

Незнакомец молчал. Несколько секунд – или, может быть, минут – он будто подбирал слова, медленно, осторожно. А потом, так же тихо, как и раньше, заговорил:

– Они просили передать, что теперь ты – за старшего. Что ты отвечаешь за брата. Как в те дни, когда родители уходили и оставляли вас вдвоём. Помнишь?

– Я… я хочу к ним… – голос Данила дрожал, он едва справлялся с дыханием.

– Нет, парень, теперь ты – главный. И ты отвечаешь за своего брата. Ты меня понял? – повторил незнакомец, уже жёстче, как будто от этого зависело что-то важное.

Данил быстро закивал, не доверяя голосу.

– Вот и молодец, – произнёс тот и поднялся в полный рост. Фигура его казалась нереально высокой в свете одинокой лампочки. – Не подведи. Ни его. Ни их.

Слова эти, сказанные спокойно и твёрдо, прорвали что-то внутри. Данил не выдержал.

Он зарыдал, громко, взахлёб, прижимая Борю к себе так, словно хотел защитить его от всего на свете. Боря тоже всхлипывал, но крепко держался за брата. Теперь незнакомец не осаживал их, не шипел, не прятал голос в тени. Он просто молчал.

А когда Данил, чуть позже, приоткрыл заплаканные глаза, то понял, что человека больше нет. Ни шагов, ни следов – будто он и не приходил вовсе. Лишь пустое пространство у стены и медленно качающаяся лампа, отбрасывающая зыбкие тени по бетонному полу.


Это время

Данил внимательно разглядывал остатки здания – по всей видимости, своей бывшей школы. Или того, что когда-то ею было. Эти места одновременно казались знакомыми и чужими, словно искажённое отражение воспоминаний.

Выжившие говорили, что когда мир Перевернулся, всё в мире словно собрали, положили в огромный мешок и высыпали обратно, перемешав всё, что ещё недавно казалось незыблемым. Возможно, это действительно его школа. А может, лишь её часть, вырванная из прошлого и брошенная сюда, в этот хаотичный новый порядок, тогда как остальное разбросало по другому району… если не по другому континенту.

Он помнил, что здание стояло на прямом как стрела проспекте, у которого не было видно конца. За углом проходил канал, а за ним, чуть поодаль, огромное серое здание, опутанное проводами, с белыми приборами для работы с радиосигналами прошлого. Всё имело свою логику и своё место.

Теперь же он находился на странной улице, словно построенной по замыслу безумного градостроителя. Дома, которые явно не должны здесь стоять, выныривали из ниоткуда, торчали под странными углами, сталкивались друг с другом, образуя слепые тупики.

Фонари возвышались посреди некогда проезжей части, а рядом с ними, впритык, теснились крошечные дачные домики – нелепые, потерянные, перенесённые сюда неизвестной силой. Город, как и он сам, пытался вспомнить, каким был раньше, но больше не мог собрать себя воедино.

А вдруг это действительно та школа?

Надежда затеплилась в нём, слабая, почти неощутимая. Он вспомнил слёзы и улыбку мамы, взгляд отца. Они, словно эхо, доносились до Данила из глубины пустого проёма огромного окна на первом этаже.

Вдруг родители оставили ему весточку? Хоть что-то, хотя бы крохотное напоминание о них? Маленькую частичку прошлого, которую можно будет удержать в руках.

Конечно, Данил уже давно не надеялся их найти. Надежда ушла, уступив место пустоте. Со временем чувство родительского тепла, их заботы, их любви растворилось, вытесненное другим – ответственностью.

Борю он не видел уже два года. С того дня, как их разделили, мир сузился до одной простой задачи – выжить и удержать младшего брата где-то в этом разломанном времени. Даже на расстоянии. Даже не зная, что с ним происходит. Забота о себе исчезла первой. Осталось только: чтобы Боря не голодал, не болел, чтобы продержался ещё один день.

Поиск стал единственным шансом. Пусть призрачным, почти нереальным, но другим у него не было. Он хватался за любой след, за любое движение, за любую возможность, даже если она выглядела сомнительной или опасной.

Его жизнь превратилась в цепочку простых, механических действий: достать еду, отработать смену, не сорваться. Он взрослел быстро, потому что иначе было нельзя. Он остался за старшего – и это больше не было ролью, от которой можно отказаться.

Но сейчас, глядя на это здание, Данил вдруг снова почувствовал что-то забытое. В груди вспыхнула искра. Он представил, как найдёт что-то, что докажет: они здесь. Может, мамины серёжки, может, часы отца. Как он возьмёт это с собой. Как покажет Боре, когда найдёт его.

И вдруг, словно лёгкое дуновение ветра, в голове прозвучало странное эхо. Оно было не голосом, не звуком, а чем-то едва уловимым – чем-то, что шевельнулось глубоко внутри. Оно звало. Давало надежду, манило в слепую темноту зияющего портала, в огромный провал окна, которое, казалось, вело не внутрь здания, а куда-то дальше, глубже – туда, где время больше не существовало.

Он посмотрел на Проводника. Тот сидел спиной ко всем, опираясь на свой посох. Лампочка мигнула один раз – прошло пять минут, значит оставалось ещё десять.

Проводник не двигался. Он сидел, застыв, словно каменная гаргулья на краю обрыва, охраняющая свой маршрут. Лёгкий ветер шевелил края его плаща, но он продолжал сидеть не шелохнувшись, не ослабляя хватки на посохе. Казалось, он не отдыхал, а просто замирал между переходами, словно был частью этого пути, связанной с ним неразрывными нитями.

Данил оглянулся назад. Вереница людей, искавших хоть немного покоя, растянулась вдоль обломков. Позади тихо посапывал пожилой мужчина, бредший всю дорогу на четвереньках. Его руки, в багровых ссадинах и запёкшейся крови, безвольно лежали на земле. Он больше не мог двигаться. Он уснул от изнеможения, словно его тело само отключилось от боли.

Главное правило перехода – не нарушать цепь. Но ведь это всего три метра…

Данил решился.

Он медленно двинулся к стене здания, краем глаза наблюдая за остальными. Люди сидели, опустив головы, кто-то дремал, кто-то просто смотрел в пустоту. Безучастные, измученные, они не замечали ничего вокруг. Никто не обратил внимания.

Шаг. Всё спокойно. Ещё шаг. Тишина.

Перед ним возвышалась стена. Блеклая, покрытая сеткой трещин, местами облупившаяся, испещрённая следами времени. Краска давно выгорела, обнажив грубую поверхность бетона. Там, где когда-то стояли окна, теперь зияли пустые проёмы, и среди них выделялся один – тот самый огромный провал, тёмная пасть, впивающаяся в здание, словно рваная рана.

Он коснулся стены. Холодной, шершавой, сухой. Данил сглотнул. Теперь, когда он стоял вплотную к зданию, оно казалось выше, чем в его памяти.

Подняться оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Оконный проём находился на высоте в два человеческих роста, подоконник широкий, гладкий, осыпавшийся по краям. В щелях между стеной и рамой скопилась вековая пыль, оседавшая серым налётом на пальцах.

Данил нашарил ногой едва заметный выступ в кладке, оттолкнулся вверх, но ботинок соскользнул и парень ударился локтем о стену. Тихо выругался сквозь зубы, спустился обратно и сделал еще одну попытку.

Нащупав более надёжную точку опоры, толкнулся вверх, напряг мышцы и, наконец, уцепился. Пальцы скользнули по раме, но в последний момент он сумел вцепиться крепче, судорожно хватаясь за её остатки. Пластик был сухим, местами потрескавшимся, но пока держался.

Он перенёс вес на руки, вытянулся, перекинул одну ногу через подоконник, чувствуя под собой пустоту. В этот момент раздался хруст – кусок рамы, за который он держался, поддался и сломался, посыпавшись вниз. Данил с силой рванулся грудью вперёд, едва удержав равновесие.

Падение.

Он замер, лёжа на животе, прижимаясь к холодному камню, тяжело дыша, восстанавливая силы. Тьма сомкнулась вокруг.

Данил осторожно приподнялся, смахнул пыль с одежды и выглянул обратно в окно. Группа отдыхала, сгорбленные фигуры людей едва двигались, растворяясь в тусклом свете. Никто не смотрел в его сторону. Всё спокойно. Парень развернулся и направился вглубь школы.

Под подошвой старых ботинок поскрипывало стекло, скрежетали куски штукатурки и кирпичей. Воздух душил тяжёлой, пропитанной пылью сыростью и выцветшей краской, слабо различимым запахом старой мебели, впитавшим в себя десятилетие одиночества.

Коридор вытягивался в темноту, узкий и гулкий. Пол покрыт потрескавшимся линолеумом, местами вспучившимся и сорванным, обнажающим шероховатый бетон. Потолок провисал, ржавые разводы растекались пятнами, штукатурка осыпалась, обнажая кирпичную кладку, некогда скрытую под слоями ремонта.

Справа и слева тянулся ряд дверей – одинаковых, высоких, с облупившейся краской. Некоторые распахнуты, другие плотно закрыты, будто за ними ещё кто-то оставался, в ожидании… но там скрывались только мёртвые классы.

Внутри – пустота.

Стены с рваными следами от досок и стендов, осыпавшийся пол, заваленный обломками. Где-то валялся перевёрнутый шкаф с выбитыми полками, в углу стояла сломанная парта, её металлические ножки проржавели и перекосились.

Шаг за шагом он двигался вперёд, стараясь не торопиться, но и не останавливаться. Где-то впереди мерцал тусклый свет.

И вновь это странное эхо, зов откуда-то из глубины, прозвучало в его голове, с каждым шагом становясь всё громче, всё отчётливее. Оно не было голосом, но пронизывало сознание, будто старый, забытый мотив, который внезапно всплывает в памяти.

Данил приближался к приоткрытой двери из-за которой, словно дрожащий в темноте огонёк, пробивался зыбко колышущийся свет,. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только сердце отбивало неровный ритм. Осторожный шаг вперёд. Он заглянул внутрь.

Внезапно из его горла вырвался сдавленный стон, смешанный со вздохом. Он не мог поверить. Не мог осознать.

Люди в классе стали застывшими тенями прошлого. Всё вокруг замерло так, как в тот момент – ничего не осело, ничего не сдвинулось, словно кто-то нажал на паузу десять лет назад. Пыль висела в воздухе плотной завесой, но не двигалась, не оседала на партах и полу.

Учебники так и остались раскрытыми, страницы выгибались, будто подхваченные невидимым ветром. Брошенные в спешке карандаши застыли на весу, едва касаясь краёв столов, будто только что выпали из детских рук.

Из окон падал мягкий приглушённый свет. Такой же, каким он был в тот день, когда Данил впервые пошёл в школу. Свет первого сентября – тёплый, неуверенный, пробивающийся сквозь серое небо и моросящий дождь. Он ложился на парты, освещая учебники, застывшие спины учеников.

Кто-то застыл с раскрытым ртом, на полпути к крику. Другие замерли в падении, так и не достигнув пола, их тела зависли в воздухе, как незавершённое движение.

Казалось часть класса закрутило в вихре, а часть так и не заметила ужасающих и смертоносных явлений того дня.

И прямо в дверном проёме, на границе между прошлым и настоящим, он увидел спину отца.

Отец стоял в той же одежде, в которой был десять лет назад. Куртка, чуть потрёпанная на локтях, обувь, покрытая тонким слоем пыли. Его поза была напряжённой, замершей, но в ней всё ещё чувствовалось движение – словно он сделал шаг внутрь, и время схватило его, оставив на пороге.

Отец уже переступил черту, из-за которой нельзя вернуться. Его рука слегка вытянута вперёд, пальцы едва разжаты, будто он пытался кого-то схватить.

Данил медленно поднял взгляд. За плечом отца он увидел маму. Она смотрела на своего мужа. В ее глазах застыло удивление и подступающий ужас.

Отец бежал к ней. Его рука протянута, но расстояние между ними так и не сократилось. Они не успели друг до друга коснуться.

Данил чувствовал, как его разум отказывается принимать происходящее, но сердце уже билось, выворачиваясь от боли.

Это они. Его мама. Его папа. Он хотел закричать, позвать их, но воздух застыл в горле, как и всё в этой комнате.

Время не стерло боль Данила. Она не сгорела, не исчезла, не превратилась в прах, как думал он. Боль осталось здесь. Как рана, которая не может зажить.

Шаг. Потом ещё один.

Пальцы дрожали, тянулись вперёд. Он должен коснуться отца, почувствовать под ладонью его тёплую кожу, вырвать его из этой проклятой тьмы. Голова закружилась, в груди сжалось. Он схватился за дверь, собираясь рвануть вперёд, дотянуться до отца…

Но что-то с силой отбросило его назад. Удар.

Тело впечаталось в стену, в глазах вспыхнули искры. Воздух вырвался из лёгких, грудь пронзила боль, а в ушах зазвенело.

Раздался металлический, гулкий, отзывающийся вибрацией в воздухе голос:

– Что ты тут делаешь?.

Данил поднял глаза и увидел в проёме двери силуэт Проводника.

Тот прижимал его к стене, наклонившись так близко, что дыхание ощущалось сквозь холод металла. Лица не видно – его скрывала металлическая маска, затянутая тенью капюшона.

Черные линзы, глухие, пустые, смотрели прямо на него, не отражая света. Маска старая, покрытая царапинами, с краской облупившейся по краям обнажая тёмный, потускневший металл. В местах, где время особенно безжалостно точило её поверхность, проступали следы ржавчины – тонкие, рваные прожилки, будто окаменевшая кровь.

– Это временная ловушка, – прошептал угрожающе Проводник. – Попавший в неё замедляет своё время в миллионы раз. Зачем полез?

После того как Мир Перевернулся, время и пространство сошли с ума. По всему миру начали появляться аномальные зоны – места, где время ускорялось, замедлялось… или делало что-то куда хуже. Аномалии могли быть крошечными, размером с ладонь, или же растягиваться на тысячи гектаров.

По крайней мере, так говорили в немногих оставшихся убежищах. Кто-то утверждал, что существуют двери в прошлое – туда, где всё это ещё не случилось. Другие, наоборот, верили, что есть проходы в будущее – в то время, когда этот кошмар уже закончится.

Но одно известно точно: весь мир опутан паутиной временных ям, и выхода из них нет.

– Зачем полез? – вновь повторил Проводник, ещё сильнее вдавливая его в холодную стену.

– Там… – Данил попытался поднять руку, показать на отца, но слова застряли в горле.

– Их больше нет.

Проводник оборвал его на полуслове, безжалостно растоптав его чувства, раздавив последнюю надежду. Он даже не взглянул на него, даже не заметил, как у Данила задрожали губы, как в глазах потемнело от слёз, которые он не имел права проливать.

– Забудь про них. Уходим.

Твёрдая рука сжала его плечо, развернула, как беспомощную куклу, и грубо толкнула вперёд.

Каждый шаг отдавался в Даниле глухим ударом, разрушавшим его изнутри. Он не боролся. Не сопротивлялся. Просто шёл вперёд, потому что его заставили.

Он снова стал взрослым. Снова стал тем, кто отвечает за себя и за брата. Тем, кому нельзя останавливаться, нельзя мечтать, нельзя чувствовать, но в тот короткий миг, когда он увидел родителей, он был ребенком.

Испуганным мальчиком, который не успел попрощаться. Мальчиком, который всё ещё ждал их. Мальчиком, который, несмотря на годы, несмотря на свою холодность, сдержанность, жесткость, всё равно хотел их найти.

Эта мечта всегда жила внутри него – где-то глубоко, спрятанная так далеко, что он сам боялся её обнаружить. Он никогда не думал о встрече. Не позволял себе думать.

Но теперь он знал.

Он хотел их найти. Он хотел, чтобы отец успел дотянуться до матери. Он хотел, чтобы всё закончилось по-другому.

Но теперь не осталось даже этого.

Он не видел ничего вокруг. Не слышал скрипа битого стекла под ногами. Не помнил, зачем отправился в переход между Центрами убежищ.

Вся реальность растворилась. Осталось только одно. Застывшие лица матери и отца.

По дороге до окна, через которое Данил проник внутрь, он чувствовал, как его тело становится всё тяжелее. Вначале он надеялся лишь на возможность, на глупую мечту – найти частичку прошлого и, возможно, какой-то ответ.

Теперь же, когда он открыл для себя самую страшную истину, повлиять на которую больше никогда не сможет, его шаги словно вгоняли его всё глубже в реальность, в которой прошлого не вернуть.

Каждый новый шаг звучал глухо, будто отголосок чего-то необратимого.

В этот момент Проводник крепче сжал его плечо так, что Данил невольно остановился.

Под прерывистое дыхание он осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на своего провожатого. Тот стоял неподвижно, не отпуская ладони с его плеча, но в то же время подняв другую руку почти вплотную к своей маске. Он внимательно смотрел на ряд часов, расположенных на его предплечье.

Данил заметил три циферблата, секундные стрелки которых двигались синхронно. Он слышал о таком устройстве. Если верить слухам, первые часы, ближе к запястью, показывают реальное время. Вторые каким-то образом связаны с сердцебиением Проводника – возможно, синхронизированы с ним. А третьи – обычными Порядковыми часами, которым обязан владеть каждый гражданин Системы Центральных Убежищ.

Проводник, затаив дыхание, следил за стрелками, словно стараясь поймать какой-то ритм, выровнять пульс.

Данил переводил взгляд с его безжизненной маски обратно на часы, пытаясь понять, что именно он сейчас делает.

И вдруг секундная стрелка на первых часах отстала на один такт. Затем ещё на один. А потом начала двигаться всё медленнее и медленнее, словно вязла в невидимой трясине времени.

Проводник резко оттолкнул Данила к стене и, развернувшись, бросился к окну, на ходу разворачивая свой телескопический посох.

Высунувшись наружу, он поднял его над головой. И алые всполохи света хлынули в темноту, заливая всю округу тревожными отблесками.

– Все сюда! Бросайте вещи и быстрее сюда! – его крик эхом разлетелся по пустым улицам, под мерцающими красными и оранжевыми огнями посоха. – Прилив! Начинается Прилив!

Данил похолодел. Крик подступил к горлу, но не вырвался наружу, застрял где-то внутри, перекрыв дыхание.

Говорили, что Прилив сметает людей, растворяя их в потоке времени так, будто их никогда не существовало. Что он стирает даже воспоминания о них, оставляя после себя только пустоту.

Что никому ещё не удавалось от него сбежать.


## Глава 2. Время

Голос Проводника прозвучал иначе чем раньше – не просто как резкий приказ, а как отчаянный сигнал тревоги, как гудок аварийного предупреждения, разрезавший застывший воздух.

Группа, всё это время дожидавшаяся его снаружи, рванулась вперёд, бросая вещи, не раздумывая, не сомневаясь. Они знали, что значит этот крик. Что-то приближалось.

Люди бросились к окну, толкаясь, карабкаясь друг на друга, каждый стремился забраться первым. Один путник споткнулся и упал, но никто не остановился – по его телу тут же пробежались чужие ноги, даже не замечая, что он пытается подняться. Кто-то, уже схватившись за край подоконника, почувствовал, как чужая рука с силой срывает его вниз, и он рухнул обратно, утягивая за собой ещё двоих.

Всё превратилось в хаотичное, слепое движение, в борьбу за каждый сантиметр, за право первым выбраться в безопасное место. Их страх разрушил всякое подобие порядка, вытеснил последние следы человечности.

Только Проводник не поддавался хаосу.

Его движения оставались точными, выверенными, профессиональными. Он не суетился, не спешил, но двигался быстрее всех. Каждый его жест был просчитан – он знал, куда двинется следующий человек, знал, кого надо оттолкнуть, а кому дать дорогу.

Он ни на мгновение не замер. Он не сомневался, а вот Данил застыл в ужасе. Страх вспыхнул, сжигая всё, что оставалось внутри.

Только что он видел родителей, видел их лица, видел момент, который застрял во времени. Секунду назад он был ребёнком, который нашёл то, что потерял, а теперь он вновь человек, который, похоже, стал виновником чего-то ужасного.

Родители, их образы, их застывший миг испарились, вытесненные чистым, парализующим ужасом.

– Чтобы больше ни шагу в сторону, – прорычал Проводник в сторону Данила и, развернувшись, с силой ударил посохом об пол.

Путеводное устройство автоматически сложилось с сухим щелчком.

–И что теперь делать? – просипел парень, едва сдерживая дрожь.

Проводник снова затаил дыхание и посмотрел на часы.

Секундная стрелка первых часов теперь двигалась быстрее, обгоняя вторые.

– Бежать.

Проводник бежал обратно в темноту коридора, где пол был усеян осколками стекла, кусками штукатурки и обломками мебели. Где, казалось, ещё витал призрак прошлого, его родителей, того момента, который не смог измениться.

В правой руке он держал посох как маяк, вытянув его над головой. Вспышка. Алый свет разорвал мрак, окрасив стены, пол, потолок в пульсирующие, тревожные оттенки крови.

– БЕЖИМ!!! – глухой металлический голос Проводника разнёсся по коридору, вновь заставив все вокруг вибрировать.

Данил не думал. Тело сорвалось с места раньше, чем сознание успело осознать происходящее.

Он слышал топот собственных шагов, неровное дыхание, грохот разлетающихся осколков под ботинками. Сердце колотилось в груди с такой силой, что его стук почти заглушал остальные звуки.

Справа промелькнул класс.

Из-за приоткрытой двери изливался мягкий, застывший свет. Он не смог оторвать взгляда. Этот свет. Свет прошлого. Свет того дня.

Он смотрел на него, и вместо того чтобы ускориться, замедлил шаг. В этот миг он оглянулся назад.

Люди бежали за ними по коридору с искаженными от страха лицами. В конце коридора виднелось окно – то самое, через которое пробирался последний путник.

Пожилой мужчина с трудом перелезал через раму, его движения были неуверенными, заторможенными, словно тело вдруг утратило силу.

Он на мгновение застыл. И исчез. Растворился в воздухе. Будто его никогда не существовало.

Данил не успел даже осознать, что произошло, как один за другим люди в цепочке начали исчезать. Так же внезапно. Так же бесшумно.

Кто-то вскрикнул, но голос оборвался. Его обладатель исчез. Силуэты мерцали пару мгновений, прежде чем окончательно рассыпаться в пустоту.

Ужас парализовал Данила. На какой-то миг он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Мысли застопорились, взгляд всё ещё прикован к тому месту, где только что стояли люди, а теперь не осталось ничего, даже следа. Он хотел закричать, но голос застрял в горле.

А затем, очнувшись, судорожно сглотнул, развернулся и бросился вперёд, больше не смея задерживать взгляд ни на чём, кроме спины Проводника. Он не думал, не осознавал, не анализировал. Бежал, потому что медлить нельзя. Бежал, потому что что-то позади пожирало время пожирало все живое.

Позади него исчезали те, кто бежал слишком медленно. Один за другим, без крика, без следа, словно их никогда не существовало. Данил пытался не слушать, не слышать этот жуткий ритм, с которым реальность вырывала из себя тех, кто не успел.

Проводник вёл их маршрутами, известными только ему. Он двигался с той же холодной, безупречной точностью, не замедляясь, не меняя темпа. Они петляли по зданию, сворачивая то налево, то направо, уходя прочь от угрозы, но сами коридоры будто не подчинялись логике.

Стены сменялись друг за другом беспорядочно, как куски разных миров, сшитые между собой без всякого смысла. Двери вели не туда, куда должны вести, лестницы заканчивались тупиками, проходы появлялись там, где их не должно быть.

Вряд ли это была та самая школа Данила. Скорее очередной лабиринт, созданный переплетением времени и пространства, ошибка, в которой здания слиплись, проросли друг в друга, образовав нелепый, бесконечный переход.

Они поворачивали снова и снова, уходя вглубь этого мёртвого сплетения стен, пока на очередном повороте не вбежали в помещение, которое когда-то являлось частью торгового центра.

Манекены неподвижно стояли за витринами, одетые в вещи, которые давно никому не нужны. Их позы статичны, искусственные лица безучастно смотрели в пустоту, навеки застывшие в абсурдном ожидании покупателей.

Одежда висела на вешалках, аккуратно разложенная по полкам, и этот порядок выглядел нелепым среди общего запустения. Всё нетронутое, будто торговый центр ждал, что вот-вот снова наполнится людьми, что кто-то зайдёт, выберет вещь, снимет её с вешалки, поднимет к свету.

Следующий проход вывел их в огромный тёмный цех, заполненный громоздким оборудованием. Металлические станки выстроились рядами, их поверхности покрылись налётом ржавчины, а в щелях скопилась пыль, не шевелившаяся даже от шагов. Здесь всё казалось массивным, неподвижным, тяжёлым, будто само время застыло вместе с машинами, больше не запускавшими свой цикл работы.

В воздухе висел резкий запах машинного масла, пропитавший металл и бетон. Запах времени, запах чего-то, что когда-то еще жило, функционировало, но теперь превратилось в пустую оболочку. Над головами тянулись переброшенные трубы, чьи поверхности были покрыты тёмными разводами, а с краёв свисали тонкие нити пыли.

Лишь топот ног нарушал эту мёртвую тишину.

Наконец впереди появилась лестница. Старая, металлическая, ведущая куда-то вверх и терявшаяся в полумраке.

Проводник взлетел по ступеням первым, Данил следом, а за ним, спотыкаясь и запыхавшись, – остальные. Они поднимались тяжело, рывками, их дыхание становилось громче, кто-то хватался за поручни, едва удерживая равновесие. Внизу, у подножья лестницы, оставшиеся собирались несколько секунд с силами, прежде чем последовать за ними.

Но едва добравшись до верхней площадки, Проводник внезапно резко остановился. Данил едва не налетел на него, запоздало подняв голову. Он застыл, глядя на глухую кирпичную стену. Тупик.

Они бежали, не оглядываясь, не думая, надеясь, что впереди есть выход, но путь закончился. Лестница упиралась в грязную, покрытую плесенью кладку, без намёка на дверь, без трещины, за которую можно зацепиться, без спасения. Только камень.

Данил сделал шаг назад, затем ещё один, упираясь спиной в холодные перила. В груди застрял ком, будто воздух больше не проходил в лёгкие. Они загнаны в угол.

Данил почувствовал, как пальцы дрожат, сжимаются в кулаки. Голова кружилась от накатившей паники. Всё внутри кричало, требовало бежать, но бежать некуда.

Проводник не двигался. Он медленно провёл ладонью по стене, будто проверяя что-то, будто искал выход, который знали только он и этот мир. Затем постучал костяшками пальцев, и глухой пустой звук разнёсся по лестничной клетке. А потом резко ударил кулаком и из глубины стены донёсся приглушенный, почти живой стон.

Данил обернулся.

Позади, внизу лестницы, стоял тот самый мужчина, который шёл за ним в цепи. Он поднял голову, их взгляды встретились. В этих глазах застыл страх, осознание неизбежного, беззвучный вопрос.

Они смотрели друг на друга всего мгновение.

Миг и мужчина исчез. Растворился во времени. Ни вспышки, ни следа, ни звука.

Данил всхлипнул, сам не осознавая этого, но в тот же миг резкий рывок заставил его вжаться в стену. Проводник схватил его за рукав, дёрнул и прижал к холодной кирпичной кладке, показывая, что нужно оставаться на месте.

Они стояли молча, вжимаясь в камень, наблюдая, как их попутчики один за другим медленно поднимаются вверх.

Люди двигались тяжело, шаг за шагом, ступень за ступенью. Кто-то бормотал молитвы, кто-то шептал проклятия, кто-то просто дышал прерывисто и часто, не решаясь сказать ни слова.

Каждый из них исчезал прежде, чем достигнуть площадки.

Данил не выдержал. Он отвернулся, больше не в силах смотреть на этот кошмар.

Его взгляд упал на руку Проводника, опутанную часами. Секундная стрелка первых часов металась по циферблату, словно механизм сошёл с ума. Часовая совершала оборот за оборотом, стирая границы привычного течения времени.

Он зажмурил глаза. Изо всех сил. Ожидая, когда время дотянется до него и поглотит, как остальных. Он слышал, как билось сердце. Удар за ударом. Громко. Отчётливо. Каждый удар казался последним.

Вот-вот этот момент придёт. И что тогда? Как это будет? Что он почувствует? Каждое мгновение растягивалось, превращаясь в пытку, наполненную невыносимым ожиданием конца.

Никто не знал, что ждёт за границей временных ловушек.

Что случится после, когда твоё время исчерпается в этой реальности.

– Отлив. – сквозь гул ударов сердца прозвенел механический голос Проводника.

Данил вздрогнул, едва уловив смысл сказанного. Он открыл глаза. Посмотрел на часы Проводника.

Теперь секундная стрелка была различима. Она больше не металась в бешеном ритме, а двигалась всё медленнее, выравнивая ход, возвращаясь к привычному течению времени

Грудь всё ещё сдавливало, лёгкие горели от задержанного дыхания, но напряжение начало отступать. Он огляделся, почти не веря в происходящее.

На площадке они остались вдвоём.

Лестница зияла пустотой. Никого не было. Только тишина. Глухая, зловещая тишина, которая теперь казалась такой же неправильной, как всё, что произошло раньше.

Но они выжили. Данил ощутил, как по телу пробежала дрожь. Позади. Это позади.

Неизбежное прошло, не коснувшись него. Страх ещё цеплялся за сознание, ещё сжимал мышцы, но вместе с ним пришло чувство облегчения. Резкое, почти болезненное. Оно ударило в голову, наполнило грудь, вытеснило всё, кроме осознания, что Данил всё ещё здесь.

Он не исчез. Его сердце бешено колотилось, но не от ужаса, а от чего-то другого – от эйфории. От жизни. От понимания, что он победил эту минуту, этот миг, этот застывший момент, который мог его поглотить.

Проводник медленно сполз вниз по стене и, усевшись, откинул голову назад.

Данил всё ещё стоял, тяжело дыша, озираясь, пытаясь найти хоть какие-то следы их группы. Но их больше нет.

Только они двое, запертые в бетонном мешке, окружённые пустотой, но он остался жив и этот факт, каким бы ужасным ни было то, что произошло, всё равно заставил его улыбнуться.

– Садись. Мы выходим через пять минут сорок семь секунд. – приказал Проводник.

Голос его звучал ровно, без эмоций, как будто всё случившееся было неизбежным, просто частью механизма, который продолжал работать, несмотря на потери.

Данил подчинился.

Он медленно сполз по холодной шершавой стене, чувствуя, как напряжение покидает ноги, оставляя в мышцах болезненную слабость. Камень был влажным, от него тянуло сыростью и чем-то гнилостным, пропитавшим бетон. Воздух тяжело давил на лёгкие, пахло пылью, старым железом, ржавчиной, а где-то глубоко ощущался привкус машинного масла.

Данил обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Темнота за закрытыми веками не давала облегчения.

Перед глазами всё ещё вспыхивали силуэты исчезнувших людей. Размытые, еле различимые, но такие реальные. Они бежали здесь, он видел их, он смотрел им в глаза.

– Что теперь будет? – пробормотал он.

Внутри пустота. Не страх, не боль, не паника – ничего. Как будто кто-то вынул из него все чувства, оставив только опустошённую оболочку.

– Нас ждёт суд, – равнодушно ответил Проводник. – Сегодня я потерял двенадцать человек. Это моя вина, и я должен буду понести наказание.

Данил сжался сильнее. Двенадцать человек. Он услышал эти слова, но не смог сразу их осознать. Двенадцать.

–Нет, это я виноват… – слёзы подступили к глазам, и парень даже не пытался их сдержать.

Тяжёлая, жгучая вина захлестнула его с такой силой, что стало трудно дышать. Как будто что-то навсегда сломалось внутри, что-то, что уже не склеить, не исправить.

– Да, виноват, но не за это тебя будут судить.

Проводник не повернулся к нему, он просто сидел и смотрел прямо, будто там, в темноте перед ним, существовала единственная правда.

– Я дам показания и назову список нарушенных тобой законов Маршрута.

Данил вздрогнул. Законы. Какие могут быть законы, если люди погибли? Как можно говорить о правилах, когда их просто стерло во времени? Он сжал пальцы на коленях, вцепился в ткань, пытаясь хоть за что-то зацепиться, хоть что-то удержать, не дать себе провалиться глубже.

– Законы маршрута… А как же эти люди? Они же погибли из-за меня. – Его голос дрожал.

Данил недоуменно посмотрел на Проводника, окатившего его этой загадочной фразой. Вновь повисал тишина.

– За каждого из них отвечаю я, а не ты, а не ты. А ты без приказа самовольно сошел с Маршрута и нас будут судить…

Проводник осекся, и в этой паузе вдруг прозвучало что-то иное, будто в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на горечь.

– …но какая разница, какое наказание нас ждет. Главное то, что этих людей уже не вернуть.

Люди из группы, которых растерзал Прилив. Их лица, их отчаяние. Они с ним. Они шли тем же путём, следовали за Проводником, дышали тем же тяжёлым воздухом. А теперь их нет.

Всё внутри Данила металось, рвалось на части, словно он сам застрял между двумя временными пластами. Он чувствовал, как нечто невидимое, необратимое разрывает его изнутри, растягивая между прошлым и настоящим.

Руки тряслись. Он сжимал их в кулаки, но пальцы тут же разжимались, не находя себе места.

Слёзы пересыхали, так и не успев скатиться по щекам. Их выжигал гнев, который вырвался наружу, смешиваясь с болью, с волнами бешеной, лихорадочной вины. Что он натворил? Зачем он решил нарушить Маршрут? Да он увидел то, от чего стало жить еще противней. Он нашел родителей, но заплатил слишком дорогую цену. Цену своему любопытству и порыву, которые обрушили все.

***

Проводник молча передвигал стрелки часов, нажимая какие-то значки на сенсорном дисплее одного из своих устройств. Данил стоял рядом, не смея ни задать вопрос, ни шелохнуться, ни тем более сделать шаг в сторону.

Когда Проводник закончил свои манипуляции, он достал из наплечной сумки, всё это время спрятанной под его брезентовым плащом, тонкий провод и подключил одни из своих часов к часам Данила.

В этот момент Данил заметил на груди Проводника серебряный знак отличия. Свет падал на металл под углом, и выгравированный на нём номер «XXIV» тускло блеснул в полумраке. Гравировка немного стёрта, по краям виднелись тёмные следы, оставленные временем, но цифры всё ещё читались отчётливо. Данил почувствовал странный укол в груди, непонятное напряжение. Он поспешно отвёл взгляд вниз.

Послышалось лёгкое потрескивание, отражавшееся от кирпичных стен и железного пола. Данил невольно вздрогнул – звук походил на слабый разряд электричества, короткий, но пробирающий до костей.

Данил посмотрел на свои часы, на них значился маршрут λ(П3)/П6-3221-А и оставшееся время пути 126 минут.

– Обратный маршрут будет сложнее, – сказал Проводник, отстёгивая провод и убирая его обратно в сумку. – Не получится вернуться тем же путём, каким мы оказались здесь.

Он ловко, словно работая на автомате, развернул свой телескопический посох во всю длину и начал что-то настраивать у его верхушки. Пальцы двигались быстро, точными выверенными движениями, словно каждое действие было расписано заранее.

– Идёшь строго позади меня. Темп средний. Расстояние полтора метра. Делаешь всё в точности так как я говорю. Ни шагу в сторону. Понял?

Данил кивнул, даже не думаю о том, чтобы спорить или задать вопрос. Сейчас он готов выполнять любое слово Проводника.

– Выдвигаемся.

Они стали медленно спускаться по железной лестнице. Проводник шёл впереди, легко постукивая концом посоха по металлическим ступеням, словно проверяя их прочность или выверяя ритм движения. Данил следовал строго за ним, стараясь сохранять дистанцию и не сбиваться с темпа.

Парень бросал взгляды на те места, где исчезали люди из их группы. Здесь нет ничего, ни малейшего следа их присутствия. Ни дыма, ни пыли, даже отпечатки ботинок стерлись, будто никто никогда не ступал на эти металлические плиты. Всё выглядело так, словно этих людей никогда не существовало.

Но вдруг послышалось что-то неуловимое. Данил насторожился. На грани восприятия ему почудилось эхо шагов, которые отдавались где-то далеко, в самой глубине лестничного пролёта, глухо отражаясь от железных ступеней. Настолько тихие, что их почти невозможно различить.

Он закрыл глаза, продолжая идти за Проводником, и прислушался.

Шаги. И крики.

Еле слышные голоса, тонущие в тяжёлом воздухе. Затем снова шаги, сбивчивые, будто кто-то спешил вниз. Потом чей-то короткий, резкий крик, раздался и исчез так же внезапно, как появился. А затем снова голоса, шёпот, повторяющийся в пустоте.

Данил задержал дыхание, пытаясь разобрать слова. Напряг слух, прислушиваясь ещё сильнее.

И вдруг его уши пронзил неистовый вопль.

Он вздрогнул, тело дёрнулось от неожиданности, нога соскользнула со ступени. Всё случилось в одно мгновение – его руки потянулись в пустоту, а тело почти потеряло равновесие, готовое рухнуть вниз.

Но в следующий миг его остановила железная хватка. Проводник перехватил его, сжал так крепко, что Данил почувствовал боль в руке. Они замерли, стоя лицом к лицу, на одном уровне.

На чёрных линзах железной маски Данил увидел своё отражение. Бледное, испуганное, с расширенными глазами.

– Остатки Прилива. Ты слышишь наши следы, – тихо проговорил Проводник.

Голос его звучал ровно, спокойно, словно он говорил о чём-то обыденном, не имеющем значения.

– Старайся не обращать на них внимания. Они нам не навредят.

Данил последовал совету Проводника и пытался не обращать внимания на голоса и топот, но ощущение преследования не отпускало его. Казалось, эти звуки прочно вцепились в его сознание, и теперь будут следовать за ним до конца его дней.

Когда они бежали вверх по лестнице, Данилу казалось, что успели преодолеть всего пару пролётов, но теперь спуск казался бесконечным. Время растянулось, шаги превращались в монотонный ритм, а за его спиной всё ещё звучала какофония их бегства. Шёпот, топот, приглушённые крики. Всё это теперь жило на лестнице, застыв в её металле.

Наконец они вновь вышли в огромный заводской цех, и эхо прошлого мгновенно исчезло.

Данил огляделся. Пространство было невероятным. Огромные своды уходили ввысь, создавая иллюзию, будто они поддерживают само небо. Гул ветра, гуляющего под потолком, и серое сияние, просачивающееся сквозь высокие окна, освещали танцующую в воздухе пыль. Это был не просто цех, а целый мир – естественный и искусственный одновременно, словно живой организм, который давно уснул, но всё ещё хранил дыхание прошлого.

Проводник резко свернул, и они отправились вдоль стены, огибая помещение по периметру. Иногда он стучал вершиной посоха по стене, будто прислушиваясь к её отклику, а обратным концом по бетонному полу. Данил старался следить за его движениями, но всё равно то и дело скользил взглядом по окружающему пространству.

В центре зала возвышались массивные двери. Те самые, через которые они попали в это завораживающее место. Двери казались нереальными, словно находились на границе между временем и забвением. Данилу вдруг показалось, что вот-вот створки дрогнут и рабочие начнут выходить из-за них, спеша на смену; что раздадутся глухие удары сапог по полу, кто-то зевнёт, поправит кепку, заговорит с коллегой о чём-то незначительном.

– Внимательнее, – тихо прозвучал приказ Проводника. – Ты отстаёшь, не смотри по сторонам. Смотри на посох.

Данил ахнул. Только что он шёл ровно в полутора метрах от Проводника, но стоило ему на мгновение отвернуться, посмотреть на станок, и расстояние между ними увеличилось минимум до шести метров.

Он резко бросился вперёд, стараясь догнать провожатого. Теперь его взгляд был прикован только к посоху, к его лампе, изливающей мягкий, зелёный свет.

– Стой, – произнёс Проводник.

Они остановились. Впереди была стена, а буквально в метре от неё выстроились массивные станки, покрытые толстым слоем пыли.

– Слушай внимательно. – Проводник встал в пол-оборота, прижавшись спиной к стене. – Идём вдоль стены, как можно сильнее вжавшись в неё. Не отводи взгляд от посоха. Ни в коем случае.

Данил сглотнул, не сводя глаз с его рук, с я их точных и уверенных движений.

– Старайся не моргать. А главное – не трогай станки. Ни при каких обстоятельствах.

Проводник сделал паузу и добавил:

– Иначе потеряешь восемь часов. Уяснил?

Данил судорожно кивнул, чувствуя, как у него напряглись плечи, как страх медленно начал сдавливать горло.

– Ответь вслух.

– Д-да, я понял… – звук едва шел из пересохшего горла и голос прозвучал хрипло.

– Шагай, – отдал команду Проводник и шаг за шагом медленно двинулся вдоль стены.

Они молча двигались, стараясь сохранять темп. Данил не спускал взгляда с лампы на посохе. Холодная шершавая стена царапала шею и затылок, заставляя прижиматься к ней ещё сильнее.

Шелест плаща Проводника немного успокаивал, но главным ориентиром был маяк. Зелёный свет, разливающийся перед ним, давал возможность двигаться вперёд, не отвлекаясь, не думая о том, что может скрываться по сторонам.

Они преодолели это расстояние всего за пару минут и вышли к небольшой, почти невидимой железной дверце, через которую можно было пройти, лишь согнувшись чуть ли не до пояса.

Данил посмотрел на часы и замер.

До конца маршрута оставалось всего сорок минут, но с момента их синхронизации в тупике на лестнице прошло не более пятнадцати.

Неужели, чтобы пересечь этот цех, им потребовался почти час? Холод пробежал по его коже.

– Мы в графике, – то ли попытался успокоить Данила, застывшего в осознании потерянного времени, то ли просто отрапортовал Проводник. Он снова провёл какие-то манипуляции с часами, затем подошёл к двери и легонько надавил на неё.

Дверь поддалась неожиданно легко, словно её смазали буквально час назад. Петли не издали ни единого скрипа, и створка бесшумно отворилась, открывая узкий, тёмный лаз.

– Сейчас надо будет ползти. В точности повторяй всё за мной.

После этих слов Проводник сложил свой посох, сел на корточки и медленно скользнул в проём, ложась на живот.

Данил последовал за ним.

Пол покрыт тонким слоем пыли. Запах стоял густой, сухой, заполняющий лёгкие. Хотелось чихнуть, но Данил стиснул зубы и заставил себя сдержаться.

Впереди Проводник двигался уверенно, плавно и без резких рывков, будто знал этот проход, будто уже много раз проходил через него.

Данил, ползший следом, чувствовал, как его одежда цепляется за шероховатый металл. Пространство становилось всё теснее, потолок давил на спину и с каждой секундой казалось, что воздуха остаётся всё меньше.

Тело начало ныть, руки болели от постоянного напряжения, локти саднило, колени тоже. Данил ощущал, как грубая ткань его комбинезона цепляется за острые края металлического покрытия, и с каждым движением в нём росла уверенность – он, скорее всего, порвал его.

Этот комбинезон достался ему не так легко. Когда-то он выторговал его за кресло на колесиках и 450 цифровых рублей – сумму, которая по нынешним временам не казалась большой, но всё же значила для него немало.

Это валюта Системы Центральных Убежищ, введённая с момента катастрофы, когда привычные деньги потеряли всякий смысл. Теперь всё хранилось на Порядковых часах – новых безналичные средства, вплетённые в новую реальность.

Перед Маршрутом он потратил эти деньги осознанно, зная, что хороший рабочий костюм прослужит долго. Но теперь, проползая по этому узкому металлическому туннелю и чувствуя, как грубые края истирают ткань, он понимал, что так долго копившиеся сбережения снова потеряны.

И всё же он заставил себя не думать об этом, в свете событий произошедших за последние несколько часов порванный комбинезон был сущим пустяком.

Он сжал зубы, глубоко вдохнул и продолжил ползти вперёд, стараясь не думать о боли.

– На месте, – Проводник сел на корточки, опираясь на свой сложенный посох.

Темнота. Почти ничего не видно, только слабое зеленоватое сияние от посоха размывало очертания пространства, едва высвечивая неровные стены.

Они выбрались в какой-то туннель. Судя по всему, это метро. Полукруглые своды нависали над головами, массивные, давящие, уходящие в темноту. В нос сразу ударил резкий запах сырости, смешанный с металлическим привкусом ржавчины и пыли, застоявшейся в этом месте годами.

Когда глаза Данила привыкли к темноте, он разглядел рельсы, покрытые бурым налётом. Между шпалами местами скопилась вода, тускло поблёскивавшая в слабом свете.

А чуть дальше стоял вагон поезда.

Синий, поблекший, с облезшей краской, он казался неуместным, словно забытым здесь навсегда. Окна выбиты, дверные створки приоткрыты, будто замерли в движении.

Проводник сидел неподвижно и внимательно смотрел на него. Его поза была расслабленной, но в этой неподвижности читались напряжение и скрытая сосредоточенность.

Он что-то взвешивал в голове. Что-то решал.

– Слушай внимательно, – наконец проговорил Проводник. – Эта схема сложнее.

Данил подался чуть вперёд, стряхивая пыль с колен и куртки.

– У нас есть три минуты. Входим в первую дверь. Время пошло.

Голос Проводника был точным, выверенным, не дающим времени на раздумья.

– Идём вдоль вагона ровно пятьдесят пять секунд, держась за поручни, и останавливаемся у вторых дверей. Ждём пять секунд, потом снова идём пятьдесят пять до третьих и снова ждём пять. Затем ещё пятьдесят пять секунд движемся и за последние пять секунд мы должны успеть открыть последние двери. Будем тянуть ту, что слева от меня, ты помогаешь.

Данил нахмурился.

– Всё понял?

– Да, – кивнул Данил, хотя до конца не понимал, зачем такие сложности.

– Повтори.

Парень чётко повторил указания. Проводник молча кивнул, словно прикидывая в уме, можно ли на него положиться.

– Тогда начали.

Они подошли к первой слева двери.

Проводник, не теряя времени, поднялся по железным ступеням, навалился двумя руками на створки и раздвинул их. Металл поддался с тяжёлым скрипом, но дверь открылась с удивительной легкостью, словно её кто-то недавно проверял.

– Начинаю обратный отсчёт, ставлю люфт в четыре секунды. Ориентируйся на меня и звуковой сигнал.

Он потряс часами перед лицом Данила, чтобы тот сорвался и не потерял фокус. На циферблате мелькнули секунды, механизм отсчёта уже пошёл.

Затем Проводник вновь провёл манипуляции с настройками, сделал короткий кивок самому себе, как будто ещё раз проверяя расчёты, и резко запрыгнул в вагон.

Секунды пошли.

Он протянул руку Данилу, схватил его за предплечье и, не давая возможности замешкаться, с силой дёрнул вверх, практически затаскивая внутрь. Данил не успел понять, в какой момент его ноги оторвались от земли – просто на миг показалось, что мир дёрнулся и слегка размылся.

Вагон встретил их тишиной. Запах пыли и ржавчины ударил в нос, воздух здесь был плотным, будто не двигался годами.

Внутри царил полумрак. Тусклый зелёный свет посоха Проводника отражался от гладких, но покрытых слоем пыли стен. Потолок давил своей низкой аркой, а длинные ряды поручней, облупившихся от времени, уходили в темноту, теряясь в конце вагона.

Схватившись за поручни, они, согласно плану, медленно пошли вдоль некогда синих, но теперь посеревших от пыли сидений. Ткань на них местами истлела, оставляя оголённые металлические каркасы. Пол покрывали тёмные разводы, похожие на следы высохших жидкостей, от которых остались лишь блеклые пятна.

Проводник двигался плавно, размеренно, переставляя одну ногу за другой. Каждый его шаг был точным, выверенным, подчинённым строго заданному ритму. Взгляд не отрывался от циферблатов, пальцы привычно сжимали поручни. Данил шёл за ним, глядя вперёд, но ощущая, как окружающий мир медленно меняется.

Он вдруг понял, что вагон покачивается.

Едва уловимо, почти незаметно его уводило то влево, то вправо. Но это было не реальное движение, а чувство, порождённое чем-то странным, происходящим вокруг. В окнах всё так же оставались стены туннеля – покрытые слизью и плесенью своды, уходящие в бесконечность. Но внутри что-то изменялось с каждым их шагом, с каждым тактом секундной стрелки на часах.

Из часов Проводника раздался лёгкий писк. Они остановились у второй двери.

– Пять, четыре, три, два, один, – ровным голосом отсчитал Проводник.

Затем, не теряя времени, он снова ухватился за поручни над головой и двинулся дальше.

После того как они прошли третий выход, оставался последний переход. Данил вдруг задумался, как, наверное, странно это могло бы выглядеть со стороны – два человека, чётко отмеряя шаги, передвигаются по вагону, следуя каким-то таинственным правилам. Ему на мгновение стало немного стыдно за свою покорность этому ритуалу, но он тут же оборвал себя, вновь сосредоточившись на спине Проводника, твёрдо вышагивавшего впереди.

– Приготовься.

Десять секунд до конца их странного маршрута.

– Если пропустим, то уже никогда не вернёмся.

Проводник сделал ещё шаг. Вот она – последняя, четвертая дверь.

Последний писк часов. Осталось пять секунд.

– Давай. – крикнул он и рванул к двери.

Данил вцепился в створку пальцами и с силой дёрнул в сторону. Дверь не поддавалась. Он навалился на неё плечом. Еле заметное движение.

Вдруг вагон содрогнулся, и пространство заполнилось механическим визжанием, будто он внезапно начал тормозить. Стены задрожали, их начало раскачивать ещё сильнее.

– Давай! – вновь выкрикнул Проводник.

Данил с рёвом навалился на дверь и она медленно начала поддаваться по чуть-чуть, буквально по одному сантиметру.

Теперь зарычал Проводник, навалившись всем весом. Дверь наконец распахнулась. Проводник схватил Данила за воротник куртки и вместе с ним вывалился наружу.

Они с шумом обрушились на бетонный пол, залитый водой. Данил почувствовал, что ударился плечом о шпалы. Голова закружилась, в лицо хлынула ледяная вода, затекая за воротник, заливая глаза.

Он тяжело дышал, лежа на спине и чувствуя, как медленно возвращается к реальности. Вокруг стояла тишина и пустота. Будто этого визжания никогда не было, а их поход по вагону был дурацкой шуткой Проводника.

Данил попытался встать, но руки соскальзывали на склизких влажных поверхностях. Пол был мокрым, липким и каждый вдох наполнялся запахом сырости, бетона и ржавого металла.

Проводник протянул руку, ухватил Данила под локоть и поставил на ноги. Тот, сплёвывая и стряхивая с лица тину, огляделся.

Они оказались в другом месте.

За их спинами стоял такой же вагон, но теперь они вышли не в тёмный, покрытый копотью и ржавчиной туннель, а под белые своды, залитые ярким светом. По периметру вдоль стен стояли мощные прожекторы, чьи лучи резали пространство, подчёркивая стерильную чистоту этого места.

Данил пригляделся к стенам. Белоснежная плитка блестела под светом ламп, будто её только что вымыли. А поверх неё огромными свежими буквами красовалась чёткая, идеально ровная надпись: «ЦУ Петербург-6»

Часы на его запястье запищали. Он опустил взгляд и увидел всплывшее сообщение, поздравлявшее с успешным завершением Маршрута.

– Конец Маршрута, – коротко сказал Проводник. Затем, не торопясь, он медленно поднял руки над головой и пошёл вперёд.

В нескольких метрах от них патруль уже настороженно приближался, оценивая путников. Данил, тяжело сглотнув, перевёл дыхание и сделал первый шаг следуя за Проводником.


## Глава 3. Судья

– Заседание суда номер П6-109.333-25 начнётся через пять минут.

Усталый, монотонный голос разливался через динамики, отдаваясь гулким эхом под сводами огромного помещения. Когда-то здесь собирали машины или оборудование, а возможно, и что-то куда более сложное. Теперь же старый сборочный цех превращён в зал собраний.

Пространство выглядело строго и упорядоченно. Высокие стены выкрашены в стерильный белый цвет, на полу ни пылинки, даже воздух казался тщательно отфильтрованным. В зале не осталось следов его промышленного прошлого – никакой ржавчины, никакой старой техники. Всё выглядело так, словно это место существовало не годы, а лишь минуты, в идеальной статичности, без следов времени.

Помещение казалось слишком большим, слишком пустым, несмотря на плотную массу людей. Под высоким потолком гудели мощные вентиляторы, перемешивая застоявшийся воздух, насыщенный запахом металла, пыли и озона от ламп, ровными рядами вмонтированных в стены. Яркий белый свет заливал помещение, создавая резкие чёткие тени, вытянутые, ломаные, растянутые по идеально гладкому полу.

На стенах развернуты полотна с аббревиатурами СЦУ, а также с различными лозунгами:

«Время должно работать на нас!»

«В тяжком труде важна каждая минута!»

«Человек – хозяин времени!»

Строгие и безукоризненные красные буквы выделялись на белом фоне.

Сидячие места заполнились ещё с вечера. Те, кому не хватило места, стояли в проходах, прислонялись к стенам, образовывали плотные группы возле дверей. Люди толпились, зеваки накатывали волнами через единственный открытый вход, надеясь занять хотя бы небольшой клочок пространства. Никто уже не надеялся увидеть самих подсудимых – большинство пришло просто послушать.

Тишина в зале была пугающе странной, наполненной напряжением. Только редкий шёпот пробегал по рядам, короткие взгляды и едва уловимые жесты выдавали ожидание чего-то неизбежного.

Слухи разлетелись быстро. В Центральном Убежище Петербург-6 должно состояться первое за долгое время открытое заседание суда особого значения.

Ходили слухи, что некая группа проникла в Петербург-6 по одному из запрещенных Маршрутов. Никто не знал всех подробностей, но говорили, что судить будут кого-то важного. Утверждали, что приговор обещал быть максимально суровым.

– Суд будет проводить… – голос спикера на мгновение дрогнул от удивления, а затем раздался приглушённо. – Директор С.

По залу пронеслись вздохи и удивленные восклицания.

Директор С, руководившая сразу несколькими Центральными убежищами, считалась женщиной жутко занятой и крайне влиятельной. Никто не мог припомнить случая, чтобы она лично вела судебный процесс. Видимо, произошло нечто действительно серьезное, раз она решила не доверять дело линейным судьям, а судить и вынести приговор самостоятельно.

– Попрошу охрану закрыть двери, а зал сохранять тишину, – сказал спикер.

Все собравшиеся немедленно замолчали, а массивные железные двери с жутким скрежетом закрылись за их спинами, отрезав пробивавшийся извне гомон людей, не сумевших попасть на заседание.

Нависшую тишину разрезал цокот каблуков – мерный, отточенный, отзвук безупречной уверенности. Директор вошла в зал через небольшую дверь рядом с трибуной.

Её шаги были неторопливыми и уверенными. В них не было ни сомнения, ни колебаний, только чёткое понимание необходимости вынесения решения. В зале мгновенно установилась тишина, будто сам воздух стал плотнее.

Сидевший за трибуной спикер тут же поднялся. Он быстро и без лишних движений поклонился, а затем, стараясь не терять достоинства, поспешно уступил ей место и отступил в сторону. Его присутствие больше не имело значения.

Высокая женщина, с тонкими чертами лица коротко остриженными и аккуратно уложенными волосами из которых не выбивалась ни одна прядь, взошла на трибуну. Лаконичность её внешнего вида подчёркивала статус, который не требовал показной строгости – он просто был самой её сутью.

Она взяла в руки материалы дела, аккуратно разгладила листы, выровняла их, словно упорядочивая не только документы, но и сам процесс. Затем поправила очки в тонкой металлической оправе, чуть приподняв их на переносице.

Зал затаил дыхание.

Директор подняла глаза и окинула собравшихся долгим взглядом. Пронизывающим, но не оценивающим, скорее фиксирующим детали, словно она мысленно заносила новые данные в отчёт.

Губы её сжались в тонкую линию. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни гнева, ни удовольствия от власти. Только холодная, безупречная отстранённость.

Следом за ней, как на цепи, по пятам шествовал специальный отряд агентов Протектората Единства Системы, которых люди, между собой назвали – Псы. Они двигались ровно, синхронно, словно единое целое. Шаги их были глухими и тяжёлыми, но в них не было ни малейшей суеты, ни тени неуверенности.

Если обычная милиция или охрана следили за порядком в Убежищах, то Псы отвечали за нечто большее. Их задача заключалась в охране самой Системы, её законов, её структуры. Они не просто поддерживали порядок, они обеспечивали его неизменность.

У них было больше привилегий, чем у любого другого служащего СЦУ – лучшая экипировка, полноценные пайки, отдельные квартиры вместо тесных бараков, где ютились обычные жители. Они имели доступ к закрытым уровням и им позволялось обращаться с летальным оружием – привилегия, запрещённая всем остальным.

Элитная гвардия, стоящая на страже законов.

Пятеро. Огромные, как минимум на пол-головы выше большинства людей в зале. Их лица закрывали глухие шлемы, с затемнёнными визорами, скрывающими взгляд. На гладкой поверхности шлемов серебрились выгравированные порядковые номера – уникальные для каждого, но одинаково безликие.

На груди – массивные нагрудные пластины с обозначением их ранга. Символы, выведенные аккуратными чёрными линиями, подтверждали их статус. Без личных знаков, без права на индивидуальность. Только награды и ранг определяли их место в структуре, подчёркивая, что они не личности, а единицы механизма. У каждого на левом плече красовался знак подразделения – стилизованный хронометр, символ вечного контроля времени, вплетённого в Систему Центральных Убежищ.

Они стояли за Директором как щит, как несокрушимая преграда, отбрасывающая длинные тени на белоснежные стены зала. Никто не сомневался – если приговор потребует их участия, они приведут его в исполнение без колебаний.

Собравшиеся в зале затихли. Суд начался.

– Во имя Целостности и Единения, во имя каждого гражданина Системы Центральных Убежищ объявляю заседание суда открытым. – Директор С подвела микрофон чуть ближе, и ее голос разнесся по всему залу. – Сегодня на повестке дня нарушение должностных обязанностей, приведшее к гибели группы из двенадцати человек во время маршрута П3/П6-3221.

Она сделала небольшую паузу, скользнув взглядом по собравшимся, затем медленно перевела глаза на охрану. В зале воцарилась неспокойная тишина, повисшая словно натянутая тонкая проволока, готовая в любой момент лопнуть.

Ровные, безупречно вычищенные ряды металлических кресел, занятые зрителями, выглядели одинаково аккуратно, как будто даже сидевшие на них люди были частью системы, винтиками одного механизма.

Директор не спеша сложила бумаги, постучав их краями о поверхность трибуны, и ровным холодным голосом произнесла:

– Попрошу ввести подсудимых в зал.

Двери с другой стороны помещения открылись с глухим скрипом, нарушая искусственную стерильность зала.

Внутрь вошла процессия из трёх милиционеров и двух подсудимых.

Первым шёл Проводник. Его запястья были скованы наручниками, цепь между ними поблескивала в свете холодных ламп. Однако он не выглядел сломленным. Он шагал вперёд уверенно, без колебаний, словно это всего лишь бюрократический акт по сверке документов и подписанию путевых листов, а не суд, который мог стать последним в его жизни.

Экипировка для перехода оставалась на нём. Брезентовый плащ откинут назад, но капюшон по-прежнему скрывал голову, закованную в железную маску.

От его наручников тянулась цепь, соединённая с руками идущего следом.

Опустив голову и шаркая ногами, за Проводником брёл Данил. Его шаги были неуверенными, сломанными, словно каждое движение давалось с трудом.

На нём всё ещё оставалась та же порванная, запылённая куртка и порванный комбинезон, пропитанная страхом, усталостью и запахом туннелей, через которые они прошли.

Тишина в зале была настолько мертвой, что в самом дальнем его конце можно было услышать скрип ручки Директора, заполнявшей какие-то формуляры. Все взгляды следили за двумя фигурами, пересекающими пространство между рядами.

Когда подсудимых подвели к стойке, стоявшей перед трибуной судьи, Директор С чуть привстала, чтобы осмотреть обвиняемых. На ее лице промелькнула едва заметная улыбка. Она откашлялась в кулак и начала процесс:

– Подсудимые: Проводник-24, известный также как Двадцать Четвертый, и… – Директор С не успела закончить.

Зал взорвался. Шепот, переросший в гул удивления и волнения, заполнил пространство. Люди переговаривались, поворачивались друг к другу, кто-то выдохнул в шоке, кто-то хрипло засмеялся, не веря своим ушам.

Эмоции собравшихся были понятны всем. Двадцать Четвертый – живая легенда.

Говорили, что он сопровождал переходы между убежищами еще с момента формирования Первого эшелона Проводников – групп людей, способных ориентироваться в искривленных пространстве и времени Новой Эры. Они – связующее звено между остатками городов, теми, кто выжил, и теми, кто все еще искал друг друга. Они соединяли семьи, давали надежду в мире, где прошлое и будущее могли исчезнуть в одно мгновение.

Профессия Проводника требовала колоссальной подготовки, на которую уходили годы. Лишь немногие выдерживали обучение, и еще меньше удостаивались чести стать Проводником. Всего месяц назад был сформирован Сороковой эшелон – последний и единственный, который соединял сотни Центральных убежищ и хабов, создавая сеть переходов сквозь хаос времени.

Двадцать Четвертый остался единственным, кто носил двузначный номер, а последний Проводник, принявший присягу, уже числился под номером две тысячи.

О Проводнике-24 рассказывали легенды. Многие даже не верили, что он существует. Говорили, что он не боится времени, что он водит людей самыми длинными и опасными маршрутами, туда, где никто не решается пройти. Что он никогда не остается на одном месте и у него нет дома.

И что за всю его карьеру ни один переход не заканчивался провалом. До этого момента.

– Тишина в зале! – рявкнула Директор С и с силой грохнула молоточком по трибуне.

Гул голосов мгновенно стих и в огромном зале повисла напряженная тишина.

– Второй подсудимый: Данил Просто, семнадцать лет, архивариус третьей категории, житель убежища Петербург-3.

В этот раз никто не отреагировал. Толпа не шевельнулась, никто не переговаривался, никто не спрашивал, кто же такой этот Данил. Все пришли посмотреть на суд над Легендой.

Далее Судья поимённо зачитывала список пропавших, рассказывая об их вкладе в развитие и поддержку Системы Центральных Убежищ и её сателлитов и хабов. Голос её был спокойным, отстранённым, в нём не было ни скорби, ни сожаления, только сухая констатация фактов.

Этот процесс не требовал усилий, ведь каждый человек, входящий в систему, имел свой номер, записанный в Порядковых часах – устройстве, хранящем всю информацию о гражданине.

Порядковые часы – не просто метод идентификации. Это абсолютный инструмент учёта, следящий за каждым аспектом жизни носителя. Они фиксировали всё – от того, выполняет ли человек свою роль, до того, во сколько он приступает к работе, сколько времени тратит на отдых, какие маршруты выбирает передвигаясь по убежищу.

Система требовала порядка, и каждый в ней являлся звеном единого механизма. От простых рабочих, ежедневно спускающихся в туннели, до бюрократов самого высокого уровня – все связаны общей структурой. Каждый человек в Системе учтён. Каждое действие фиксировалось. Жизнь каждого человека стала самой дорогой валютой в этом мире.

И благодаря Порядковым часам людей можно мониторить их состояние, а при необходимости – контролировать.

– Итак, во время перехода номер П3/П6-3221 Проводник-24 нарушил ряд протоколов, а именно оставил Цепь и покинул Маршрут. Всё так, Проводник-24?

Голос Судьи звучал ровно, чётко, без малейшей интонации сомнения или эмоций. Это был не вопрос, а утверждение, требовавшее только одного – подтверждения.

– Всё верно, Директор С, – спокойно ответил Двадцать Четвёртый.

– Для вас сегодня я – госпожа Судья.

Она поправила очки и слегка наклонилась вперёд, подчеркивая свой текущий статус.

– Как скажете, госпожа Судья, – равнодушно согласился он.

Двадцать четвертый не сопротивлялся, но и не подчинялся. В его голосе не звучали ни вызов, ни раскаяние, ни тревога.

Судья прищурилась, будто пытаясь заглянуть ему в голову и прочитать мысли, скрытые за железной маской.

– По какой причине вы покинули Цепь?

– Звено пять покинуло свою позицию, и я принял решение вернуть его.

Зал затаил дыхание.

– А о чём нам говорит протокол Сигма 34, параграф два?

Теперь её голос звучал по-другому. Не просто вопрос, а проверка. В её интонации было что-то от учителя, допрашивающего ученика на экзамене, но в этом экзамене на кону стояла не оценка, а судьба.

– О том, что если происходит разрыв Цепи, Проводник обязан перестроить Цепь и продолжить маршрут, – отчеканил Проводник.

Слова прозвучали чётко, без запинки, как будто он повторял их тысячу раз.

– То есть вы признаёте, что нарушили протокол, чем повлекли гибель Цепи?

Она не спрашивала. Она подытожила. Проводник выдержал паузу.

– Да, признаю.

Данил переводил взгляд то на Проводника, то на Судью.

Его одновременно восхищали и пугали признания Двадцать Четвёртого. Он не пытался увильнуть, не искал оправданий, не пытался спасти себя. Он говорил холодно, прямо, словно жил свой последний день и ему больше нечего терять.

– И вас это не смущает?– голос Судьи был отстранённым, но в нём мелькала плохо скрытая насмешка. Она выждала короткую паузу, наблюдая за ним, но Проводник не ответил.

– Почти десять лет без единой ошибки. И вот… Маршрут занял не 436 положенных минут, а почти 20 400. Что случилось? Почему так долго?

– Группа попала в Прилив, отклонившись от заданного маршрута на двадцать семь минут и мы попали во временной резонанс.

– В котором выжили только вы и другой подсудимый, – её губы тронула лёгкая ухмылка. – Мне казалось, что в Приливе не выживает никто. Как так получилось?

Она чуть прищурилась, изучая его, словно ожидая, что он выдаст себя хоть малейшей эмоцией.

– Отвечайте.

– Я действовал по ситуации, стараясь сократить число возможных жертв, – его голос оставался ровным, без единой запинки. – Я совершил ошибку. Я признаю свою вину, госпожа Судья.

Данилу показалось, что последние слова он произнёс с отвращением. До того Двадцать Четвёртый казался ему холодным человеком дела, говорившим только по существу, без чувств и эмоций. Но сейчас… Сейчас за динамиками его маски горел другой, живой человек.

– Ваш ответ принят, – холодно подвела итог Судья.

Она поправила очки, неспешно перелистнула бумаги перед собой, будто заново перечитывая давно известные факты, затем перевела взгляд на Данила.

– Согласно вашим показаниям и информацией, который мы располагаем, целью вашего перехода было назначение на новую должность архивариуса в Петербурге-6 и далее отправка в другое Центральное Убежище, где эта должность стала вакантной. Это верно?

– Всё так, госпожа Судья, – голос Данила дрогнул, ком подступил к горлу, говорить было трудно.

Судья вновь склонилась над бумагами, словно уточняя очевидное, затем подняла глаза.

– И почему вы решили нарушить маршрут? Вам захотелось приключений или вы решили, что должность архивариуса не для вас и попытали удачу за границами Центральных Убежищ? В чем был ваш мотив, когда вы покинули Цепь и оставили Маршрут?

Она пронзила Данила холодным, бесстрастным взглядом, и тот осёкся. Он не знал, что ответить.

– Я… – лица родителей и застывший класс вновь промелькнули перед его глазами. – Я думал, что знаю это место, я думал… я хотел найти там своих родителей.

В стерильной тишине белоснежного зала эти слова прозвучали почти нелепо. В мире, где всё подлежало фиксации, отслеживанию, систематизации – он говорил о вере. О чувстве. О чём-то, что невозможно измерить или проверить. Судья едва заметно кивнула. В её взгляде не было ни одобрения, ни осуждения.

– И вам удалось найти родителей в зоне, где никто не может выжить? – С иронией спросила Судья перебирая бумаги и не смотря на Данила.

– Д-да… – Под нос пробормотал Данил.

Судья на секунду застыла, отложила бумажные дела и медленно перевела взгляд на Данила, в недоумение приподняв бровь.

– Они застыли во времени, в том классе, где я видел их в последний раз. – Данил начал говорить более уверенно.

Директор С, вновь уткнулась в свои бумаги и не поднимай глаз, спросила уже у другого подсудимого.

– Проводник-24, раз вы тоже тут и вы, по вашим утверждениям, хотели вернуть звено 5 обратно в Цепь, вы видели «застывших во времени» родителей ответчика?

– Да. – Невозмутимо кивнул Двадцать Четвертый.

– Это мы еще проверим. – произнесла Директор С, прокашлявшись в кулак. – А пока…

– Подождите, – Данил нахально оборвал Судью. – я могу все объяснить!

На Данила вдруг сошло озарение, дыхание перехватило, от возбуждения он замахал руками, тем самым помогая себе объяснить свою мысль.

– Когда мне назначили перевод, за который я приемного благодарен, – начал бессвязно тараторить Данил. – я проверял маршрут по которому должен идти, я вспомнил документы, которые по ошибке попали в наш архив, в них говорилось, что в этом районе ни каких аномалий нет, что район спокоен уже на протяжение последнего года, что планируется развивать Убежища в эту часть города.

Судья устало, откинулась на стул, показывая, что речь Данила не имеет значения, но можно его выслушать.

– И это был мой первый переход и я не знал, что может произойти, но я верил этим документам. – Продолжал оправдываться Данил. – Они выглядели очень серьезно, хотя и были адресованы в какое-то «О»…

– Хватит! – Рявкнула Директор, ударив молотком, оборвав Данила на полуслове. – Мне… Суду не важно, что вы подумали, что прочитали и что предполагаете, важно, что есть правила и вы их нарушили. И вы признали вину. Точка.

Данил сам не понимал, почему стал оправдываться. В его словах не было логики, и он это знал, но надежда, что важные бумаги, в какое-то важное место, могут хотя бы как-то их оправдать. Он тяжело вздохнул, отвёл взгляд и посмотрел на Проводника, стоявшего рядом.

Но что-то изменилось. Двадцать Четвёртый смотрел на него.

Не просто стоял, ожидая своей участи, не просто ждал, пока суд завершит формальности. Он повернул голову и смотрел на Данила впервые с того момента, как они вошли на Петербург-6 через вагон метро.

Сквозь тёмные стёкла линз в его маске невозможно было разглядеть выражение, но Данил чувствовал этот взгляд. Проводник изучал его, будто что-то в словах Данила зацепило его внимание и он увидел что-то, чего не замечал раньше.

Будто великий и легендарный Проводник Двадцать Четвёртый вдруг обнаружил в нём нечто, о чём даже сам Данил ещё не догадывался.

Судебный зал оставался неподвижным, словно сама система замерла в ожидании следующего хода. Высокие белые стены поглощали звуки, придавая тишине вязкость, как будто всё происходившее находилось под стеклянным куполом.

Толпа, заполнившая зал, стояла молча, ряды наблюдателей сидели выпрямившись, их взгляды напряжённо скользили между Судьёй, Проводником и Данилом. На галерее, выделенной для представителей администрации, фигуры в серых мундирах сохраняли ту же безупречную неподвижность, с какой Псы охраняли процесс.

– И так. Ваших признаний более чем достаточно. Заседание суда на сегодня завершено.

Она закрыла папку с материалами дела, не торопясь, но уверенно, словно фиксируя очередной отчёт. Всё происходило методично, в заранее определённом порядке. Затем она перевела взгляд на Проводника.

– Завтра в восемь утра по Нулевому времени, после дополнительного изучения данных с телеметрии Проводника-24 и Данила Просто, я вынесу приговор.

Стук молоточка о трибуну поставил точку в сегодняшнем процессе.

– Уважаемые сотрудники милиции, прошу вывести подсудимых из зала суда.

Тишина была тяжёлой, давящей. Металлический скрежет шагов охранников нарушил ровное течение момента. Данил не сопротивлялся, когда его взяли за локоть, не пытался обернуться, но ощущал этот момент как точку невозврата.

***

Данил и Двадцать Четвертый разделяли камеру, рассчитанную на шестерых человек. Однако они были одни. Других обвиняемых распределили по перенаселенным камерам, но их случай был исключительным.

Посадить за решетку Проводника с таким послужным списком – это скандал. Все убежища, входившие в паутину Петербург-N, кипели слухами, а Совет Директоров провел несколько часов в жарких спорах и дебатах, взвешивая риски, прецедента, который они создают.

Когда на пороге убежища появились двое выживших, застрявших на маршруте на целых две недели, охрана, не имея четких инструкций, просто впустила их внутрь. Двадцать Четвертый даже не пытался объясниться и он настоял, чтобы их немедленно поместили под арест.

И добровольно, что неслыханно, сдал свой посох проводника и прошел в камеру. Данила поместили вместе с ним -они проходили по одному делу. В камере не было ни времени, ни движения, только тишина.

Два дня – сорок восемь часов, они провели здесь в полном молчании, пока не объявили, что вечером состоится первое заседание суда, после которого их вновь вернули обратно за решётку.

Камера была небольшой, но не казалась тесной. Напротив, пространство выглядело избыточным, как в специально рассчитанном измерении, где всё должно было находиться на своём месте. Гладкие стены из серого металла были ровными, без единой царапины, свет падал с потолка ровным, холодным потоком, не создавая теней. Пол был таким же – идеально чистым, даже не несшим никаких следов их присутствия, как будто они не существовали для этого места.

Если до суда Проводник неподвижно сидел в углу камеры, отвернувшись, а Данил лежал на койке, устремив взгляд в стену и пытаясь хоть ненадолго отключиться от тяжелых мыслей, то теперь всё изменилось.

После заседания Проводник больше не отворачивался. Как только они вошли обратно в камеру и двери за ними закрылись с тихим металлическим щелчком, Двадцать Четвёртый сел на койку напротив и внимательно смотрел на Данила.

Он не произносил ни слова. Сквозь бездонные линзы маски невозможно было разглядеть выражение его лица, но Данил чувствовал, что его изучают. Не просто смотрят, а оценивают.

Время между ними сжалось, стало плотным, ощутимым, как если бы в этой стерильной ровной тишине что-то наконец изменилось. Данил не знал, что делать с этим взглядом.

Его мысли всё ещё оставались в зале суда, среди белых стен, чистого, почти стерильного пространства, где всё выглядело упорядоченным, продуманным, исключающим любую неопределённость.

– В классе были твои родители? – спросил Проводник, дождавшись, пока охранник закроет дверь и уйдёт.

Данил вздрогнул. Его сознание всё ещё блуждало между залом суда и холодными коридорами Петербурга-6. Он только начинал осознавать случившееся, пытался переварить услышанное, когда этот вопрос резко выдернул его обратно.

– Что? – растерянно переспросил он.

Он старался не привлекать к себе внимания, держался тихо, будто любое лишнее движение могло спровоцировать нечто непоправимое. После всего произошедшего он и представить не мог, что Проводник заговорит с ним первым.

– В классе были твои родители? – повторил Двадцать Четвёртый тем же ровным, почти бесцветным голосом.

Данил замер. Вопрос резанул, словно нож, вскрывая то, что он всеми силами загонял глубже. Перед глазами вспыхнули знакомые лица. Учительница, так и не договорившая последнюю фразу. Дети, одноклассники, которых он не успел узнать. И они. Родители.

Он открыл рот, но слова дались не сразу.

– Да…

Он произнёс это почти шёпотом, будто боялся, что если сказать громче, воспоминание оживёт и снова накроет его.

Проводник никак не отреагировал. Не изменил позы, не пошевелился, но Данил чувствовал – его слушают. Каждое слово имело вес.

– Я сожалею, – коротко сказал Двадцать Четвёртый. – Держись.

Повисла тишина. Данилу стало немного легче от этой неумелой, почти неловкой попытки утешить. Это были первые по-настоящему тёплые слова от постороннего человека за последние годы.

– Расскажи о себе. Ты работал в Архиве? Жил один? – продолжил Проводник. Вопросы давались ему непросто, он явно подбирал слова. К таким разговорам он не привык.

– Всё это время мы жили с братом. С Борей. Он младше меня, – начал Данил. – Нас переводили из того, что они называли сиротскими группами, из одной в другую, пока мне не исполнилось четырнадцать и я не получил свои первые Часы.

Проводник внимательно слушал.

– Потом нам выделили комнату. Метра восемь, может десять. Я как раз начал работать в Архиве. Так мы прожили ещё около года, а потом…

Данил замолчал. Проводник не торопил.

– Мой брат… Борис. Он тяжело заболел. Сначала его изолировали, потом отправили с Санитарным Конвоем в Псков-1. Прошло уже два года. Новостей не было. Я так надеялся на этот перевод, что окажусь в месте, где смогу его точно найти или быть хотя бы ближе.

Проводник кивнул, словно принимая цель и рассуждения Данила.

– А почему тебя решили перевести? – внезапно спросил он, продолжая тему.

– Не знаю. Для меня это стало полной неожиданностью. Я сидел в Архиве, перебирал ошибочно доставленные документы, всю ночь потратил на разбор и каталогизацию. А на следующий день пришло уведомление о переводе.

В камере стояла тишина. Единственный источник света – ровное, белое сияние лампы под потолком, без тени и без тепла. Металлические стены усиливали ощущение замкнутости, будто их не просто заперли, а вырезали из остального мира. Воздух был застоявшимся, но в нём ощущалось нечто большее – напряжение, словно само пространство вслушивалось в их разговор и чего-то ожидало.

– На суде ты сказал, что видел файлы, которые должны были быть отправлены в «О». Это так? – Проводник чуть наклонился, нарушая молчание.

– Да. Нам по ошибке привезли несколько коробок. Внутри были описания дела, всякие досье и карты адресованные в это «О».

Данил вспомнил, как под конец смены у стола оставили огромную тележку с документами и поставили рядом табличку «входящие». Тогда он поморщился – предстояло просидеть всю ночь за работой. По правилам, к концу дня возле этой таблички не должно было оставаться ничего.

– «О»… что это? – он не встретил ни одного упоминания об этом адресате ни в одном из файлов, которые успел прочитать.

– Место, куда обычным людям входа нет, – ответил Проводник.

Двадцать Четвёртый поднялся и медленно подошёл к Данилу. Его шаги звучали приглушённо, но в движении не чувствовалось ни сомнений, ни колебаний.

Он сунул руку в нагрудный карман комбинезона и достал сложенный в несколько раз лист А4, плотно обмотанный пожелтевшим скотчем.

Опустившись на одно колено, Проводник протянул бумагу, но не позволил взять её в руки.

Данил посмотрел. Лист выглядел изношенным: сгибы ломкими, края истончёнными. Скотч местами облез, но всё ещё удерживал бумагу. Это была фотография.

Распечатанная на лазерном принтере – из той ушедшей эпохи, когда изображения существовали на бумаге, когда воспоминания хранили только физически.

– Ты говорил, что видел досье, – сказал Проводник. – Не попадался ли кто-то из них?

Даже сквозь маску и искажённый электронный голос было слышно: он волнуется.

На снимке была группа людей.

Парень, немногим старше Данила, стоял чуть впереди. Его губы были слегка изогнуты в слабой, сдержанной улыбке, в глазах читалось что-то скрытое, возможно, насмешка, возможно, уверенность.

Рядом с ним стояли двое мужчин, неуловимыми чертами похожие друг на друга, как братья. Один – худой, с острыми усиками, с внимательным, пронзительным взглядом. В его позе было что-то вдумчивое, словно он даже в этот момент что-то анализировал. Другой – высокий, бородатый, с мягкой добродушной улыбкой. Он положил руку на плечо брата, жест получился естественным, привычным, словно он делал так всю жизнь.

Немного поодаль стояла женщина в очках. Её взгляд был строгим, губы поджаты, будто она оказалась на этом снимке не по своей воле, но всё же согласилась быть частью сцены.

А рядом с ней выделялась высокая девушка. Она почти на пол-головы возвышалась над остальными и уверенно позировала для кадра. В её взгляде читалась решимость, она не стеснялась камеры, а, наоборот, словно знала, что это фото останется.

Но в центре находился тот, кто сразу приковывал к себе внимание. Мужчина в мятом пиджаке, с недельной щетиной, ухмылка на его лице была с легкой хитрецой, и в этом выражении читалось что-то ироничное, будто он знал больше, чем остальные.

В руках он держал точно такой же лист офисной бумаги, на котором чёрным жирным шрифтом было написано: «ООО „Ржавый Карнавал“».

Данил не двигался. Воздух вдруг стал тяжёлым. Гул вентиляции звучал ровно, но теперь казалось, что он замедляется, тянет время и растягивает секунды.

Двадцать Четвёртый вёл пальцем по фотографии медленно, словно проверяя, насколько глубоко Данил сумеет заглянуть в свою память.

Сначала он указал на парня. Данил не задумываясь мотнул головой. Пустота. Холод. Это было просто лицо, не вызывающее никаких ассоциаций. Чужой человек, отголосок прошлого.

Палец Проводника двинулся дальше. Бородатый мужчина. Данил нахмурился. Что-то дрогнуло внутри – неясное, далёкое, похожее на воспоминание, услышанное когда-то в чужом рассказе. Он видел его или лишь слышал о нём – понять было невозможно. Тень прошлого, едва различимая, но всё же оставившая след. Данил неуверенно качнул головой.

Но когда Проводник перевёл дрогнувший палец на высокую девушку, Данила пронзило. Он не просто видел её раньше – он вспомнил. Это досье выделялось среди остальных. Оно было подшито отдельно, в стопку с другими, но именно она лежала первой. Он вспомнил огромную кипу карт, которую из простого любопытства решил разложить, пытаясь собрать дело целиком.

Это затягивало. В документах упоминалось странное город-убежище далеко на севере. Почти половина текста была зачёркнута или вырезана, страницы выглядели изуродованными, будто кто-то намеренно лишал их смысла. Эта папка зацепила его особенно – она попалась под самое утро, когда глаза уже слипались, а усталость притупляла осторожность, но было так любопытно.

Озарение настигло его внезапно. Он резко открыл глаза. Проводник больше не смотрел на фотографию. Теперь он смотрел прямо на него.

Их взгляды встретились. В этой тишине, между ровным гулом вентиляции и приглушёнными звуками камеры, висело нечто неосязаемое, но напряжённое. В бездонных линзах маски нельзя было разглядеть выражения, но Данил знал – Проводник понял.

– Алёна. – прошептал Данил, вспомнив имя девушки.

Напряжённость разорвал скрип камерных решёток.

Проводник мгновенно свернул фотографию, одним точным движением спрятал её в нагрудный карман и медленно поднял голову. Он не сделал резких движений, но что-то в его осанке изменилось – словно он знал, что их разговор закончен не потому, что он так решил, а потому что время решило за них.

На пороге камеры, скрестив руки на груди и глядя на них сверху вниз, стояла Директор С – она же госпожа Судья.

– Простите, что без стука и предупреждения, – насмешливо произнесла она и, не дожидаясь приглашения, без церемоний вошла внутрь.

Двери за её спиной тут же захлопнулись, а сопровождающий Пес послушно остался за дверью

Данил невольно сжался, ощутив, как в груди неприятно похолодело. Она не говорила громко или угрожающе, но её присутствие давило. Пространство камеры, которое и без того казалось слишком тесным, теперь будто сжалось ещё больше.

Проводник даже не удосужился встать. Он лишь медленно повернулся в пол-оборота, наблюдая за незваной гостьей с тем же равнодушием, с каким обычно смотрел на всё, что не имело для него значения.

Но для Судьи он имел значение. Она стояла прямо перед ним, но её поза, её взгляд, даже сам поворот головы – всё в ней выражало омерзение. Не страх, не уважение, не гнев. Она смотрела на Проводника так, будто видеть его было ниже её достоинства.

– Я готова обсудить сделку, – спокойно сказала она. В этом голосе не было сомнений. Она уже знала, как именно всё должно закончиться.

Данила она просто не замечала. Он был пустым местом, чем-то незначительным, недостойным её внимания. Она не удосужилась даже бросить в его сторону беглый взгляд, будто его присутствие не имело никакого значения.

Но Проводник… Проводник вызывал у неё лютую ненависть.

Это читалось во всём. В том, как она держалась, как поджимала губы, как чуть прищуривала глаза, разглядывая его с холодным презрением. В каждом её жесте было что-то тонкое, почти хищное, словно она стояла перед существом, которое заслуживало только одного – уничтожения.

Повисло молчание.

Данил переводил взгляд то с Судьи на Проводника, то обратно, ощущая, как между ними натянулась невидимая, но ощутимая напряжённость. Воздух в камере стал плотным, тяжёлым, гнетущим. Ему показалось, что даже стены стали ближе, как будто давили на него, сужая пространство.

У него возникли вопросы. Что их связывало? Это же явно не первая их встреча?

Проводник, как обычно, не спешил отвечать. Он просто смотрел на неё, но в его позе не было ни раздражения, ни страха. Только молчаливое ожидание.

Данил хотел спросить. Хотел понять. Но не мог. Что-то внутри подсказывало ему, что это разговор не для него. Что здесь решаются вопросы, которые ему пока не суждено понять.

И когда пауза затянулась, Директор С наконец прервала молчание.

– Я не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебе что-то предлагать. Но вот, спустя почти десять лет, мы вновь встретились лично. И да, я хочу, чтобы ты сгнил за решёткой, а лучше – в выгребной яме.

Она тяжело вздохнула, задержав дыхание на мгновение, словно стараясь взять себя в руки и подавить накатившую ярость.

– Но не могу. Ведь не я устанавливаю правила. Пока что.

Проводник сидел, не двигаясь, будто каменная горгулья, застывшая в вечном молчании.

– За такое нарушение, с учётом твоего послужного списка, я могу… – она запнулась, как будто сама не могла поверить в произнесённые слова. – Я могу сделать тебе выговор…

На секунду показалось, что она захлебнулась собственным ядом, что даже её собственные слова вызывали у неё отвращение.

– Но у меня есть козырь в рукаве и…

Данилу казалось, что она разговаривает сама с собой, упиваясь произнесёнными словами, растягивая их, словно получала от этого удовольствие.

– Я тебе предоставлю выбор.

Она чуть склонила голову, наблюдая за Проводником, не торопясь, позволяя напряжению сгущаться, давая ему понять, что его судьба теперь целиком и полностью в её руках.

– Либо ты будешь разжалован из Проводников и до конца своих дней будешь работать в Яме. Будешь вкалывать на опасном производстве, где смертность по неосторожности зашкаливает.

Она выдержала паузу, позволяя этим словам впитаться в стены камеры, осесть в воздухе, пропитать пространство.

– Либо… – её губы растянулись в холодной улыбке, в которой не было ни капли тепла. – Либо ты отправишься в моё личное подчинение и будешь без возражений, со смирением дрессированного пса выполнять все мои приказы. Ты талантлив, а с талантами у нас большие проблемы.

Она провела языком по тонким губам, словно смакуя этот момент, наслаждаясь своей властью, и добавила:

– Выбирай.

И вновь повисла тишина. Она ждала, но не сомневалась в том, что выбор уже сделан.

– Мне всё равно, на что тратить своё время, – разорвал тишину равнодушный ответ Проводника.

– Да неужели? – Директор С прищурила глаза, её голос стал тягучим, почти насмешливым. – Думаешь, я не знаю о твоих маршрутах? Думаешь, я не знаю о твоих связях со всяким сбродом? Ты правда думаешь, я не в курсе что ты выпытываешь в убежищах?

Она хрипло усмехнулась, коротко, словно этот звук был не смехом, а чем-то между пренебрежением и усталостью. В её голосе не было веселья, только холодное превосходство, словно она уже знала все ответы и просто наблюдала, как Проводник продолжает играть свою предсказуемую роль.

– Хах. Ты всегда был недалёк. Тебя всегда было легко понять.

Данил затаил дыхание. Ему показалось, что в воздухе что-то дрогнуло, словно в напряжённой тишине камеры мелькнуло что-то, чего никто, кроме него, не уловил.

– И что же я выпытываю? – голос Двадцать Четвёртого прозвучал чуть иначе, чем обычно.

Это было тонкое, почти незаметное отклонение от его привычной бесстрастной манеры говорить. Как будто на мгновение в нём проскользнул намёк на усмешку, не броскую, но ощутимую. Не то насмешка над ситуацией, не то вызов, брошенный женщине напротив.

Но Директор С не обратила на это внимания или, возможно, просто сделала вид.

Она медленно развернулась, плавно, не спеша, как если бы этот разговор уже был для неё завершён задолго до того, как она вошла в камеру. Гулкий цокот каблуков отдавался в металлическом пространстве камеры, но её голос звучал так, будто всё происходящее не имело для неё ровно никакого веса.

– А тебя, парень…

Данил резко поднял голову. Она не смотрела на него, просто произнесла как факт, как констатацию неизбежного:.

– … отправят на принудительные работы на Свалку под Лугой-1 на шесть лет.

Решётки, ведущие в коридор, открылись в тот же миг, как она приблизилась. Всё было рассчитано до секунды, словно сам процесс её выхода был заранее предусмотрен системой, как если бы дверь знала, что именно в этот момент должна подчиниться её шагам.

Но, почти переступив порог, она на мгновение замерла.

Она не обернулась, не взглянула на них, не дала возможности уловить выражение её лица. Она просто произнесла, ровно, без эмоций, без наигранного пафоса:

– Выпытываешь, где находится Она.

Грохот захлопнувшихся дверей ударил по ушам, будто расколол тишину камеры надвое. Звук был резким, тяжёлым, окончательным.

Проводник пошатнулся, сделал шаг назад, как будто его ударило невидимой волной. Данилу показалось, что слова Директора выбили из него воздух, что его холодный расчёт, его невозмутимость – всё то, с чем он вёл группу, с чем он выдержал суд и принял предложенный ему выбор, – рухнуло перед единственным, что имело для него значение.

На мгновение он увидел не Легенду. Он увидел человека.

Двадцать Четвёртый раскачивался из стороны в сторону, будто пытаясь удержать равновесие не физически, а внутри себя. Казалось, он либо осознавал что-то важное, либо принимал решение, которое изменит всё.

Данил думал совсем о другом. Шесть лет на Свалке – срок, которого он не мог себе позволить. Свалками называли места, где добывали что-то полезное, но цена была иной: время там шло в два, в пять, а иногда и в десять раз быстрее обычного. Человек отрабатывал свой срок и возвращался уже стариком.

Шесть лет легко могли превратиться в шестьдесят. Данил мог вернуться глубоким стариком – если вернуться вообще.

И, потеряв столько времени, он уже никогда бы не узнал, что стало с его младшим братом и всё ли с ним в порядке. А если их встреча два года назад действительно оказалась последней? Если он больше никогда его не увидит?

Мысли беспорядочно били в висках, сдавливали голову, давили на грудь, постепенно превращаясь в липкий, нарастающий страх.

Он не мог просто сидеть и ждать. Но и сделать ничего не мог. От этого становилось только хуже. Он ёрзал на койке, заламывал пальцы, бессознательно кусал губы до боли – но паника не отступала. Она только крепче вгрызалась в сознание, напоминая: время уходит.

Глухой смех Проводника разорвал повисшую тишину.

– В первые дни, после того как мир перевернулся, один человек сказал, что меня ждёт.

Он говорил спокойно, ровно, без колебаний.

– Он сказал, что я обойду все осколки этого мира в поисках девушки с фотографии. И я искал. Искал – и так её и не нашёл, – монотонно продолжал Проводник. – Он сказал, что настанет день, когда меня будут судить. А наказанием станут оковы, которые не позволят мне её найти.

Проводник разминал плечи и шею, будто готовился к драке на ринге.

– И меня действительно судили, и теперь я не смогу её найти.

Данил слушал, словно заколдованный. В словах Проводника было что-то чуждое, отрешённое – но вместе с тем поразительно честное.

– А ещё он сказал, что я встречу человека, обладающего знаниями, которых нет у обычных людей. И этот человек поможет мне найти ту девушку с фотографии. Совпадение?

Данил медленно опустил голову. Взгляд его был настороженным, в нём читалось сомнение – но где-то в глубине промелькнула искорка. Надежда.

Проводник смотрел прямо на него.

– Я хочу предложить тебе контракт. Ты поможешь мне найти девушку с фотографии, а я отведу тебя к брату. И сделаю всё, чтобы вы встретились вновь.

Проводник протянул руку.

Движение было чётким, уверенным. Без малейшего колебания. Он вновь был тем самым профессионалом, о котором ходили легенды – тем, кто прокладывает маршрут и ведёт за собой. Тем, кто принимает решения, не оглядываясь назад.

– Правда поможете найти брата? – спросил Данил.

Проводник не ответил. Ни единой эмоции. Ни тени сомнения. Словно секунду назад он не дрогнул от слов Директора. Словно не услышал фразы, которая перевернула всё.

Данил смотрел на протянутую ладонь. Внутри него боролись страх и надежда, сомнение и решимость. Сердце билось где-то в горле. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

Но прежде чем он успел дотянуться до руки, Проводник чуть замер – не меняя позы – и вдруг добавил:

– Но помни: последствия будут необратимы. Придётся дорого заплатить, где платой будет твоя прошла жизнь и которую тебе уже будет не вернуть.

Всё тот же спокойный, выверенный, безупречно профессиональный тон. Он не уговаривал и не отговаривал. Просто констатировал.

Данил задержал дыхание. Его пальцы дрогнули.


## Глава 4. Псы

В тот момент, когда Данил, переступая через сомнения и тревогу, ответил на рукопожатие Проводника, они заключили контракт.

Его пальцы сжались, сомнения затихли, уступая место другому, более сильному чувству. Рукопожатие было твёрдым, не оставляющим места двусмысленности. Пробивавшееся сквозь кожаную перчатку тепло чужой ладони и ее сила разогнали липкий страх, который сковывал его изнутри до того.

Впервые за последние двое суток Данил сумел свободно вдохнуть. Он почувствовал надежду, словно в стенах камеры появилась крошечная трещина, через которую пробился свет, а воздух, пропитанный тревогой и ожиданием приговора, вдруг наполнился возможностью выбора.

Двадцать Четвёртый, отпустив руку Данила, развернулся и уверенно направился к единственной двери в камере.

Его шаги были такими же чёткими, размеренными, как и раньше. Он снова выглядел собранным, сосредоточенным, будто всё, что произошло за последние минуты, просто вписалось в его внутренний расчёт.

Стук. Сначала тихий, но достаточно уверенный, чтобы по ту сторону услышали. Через какое-то время в коридоре послышались шаги. Створка с лязгом отворилась на уровне глаз.

Проводник наклонился к окошку и заговорил. Шёпотом, быстро, ровно, без пауз. Данил напряг слух, стараясь уловить хоть что-то, но слова были слишком тихими, словно специально говорились с таким расчетом, чтобы не оставить возможности подслушать.

Охранник за дверью молчал, затем, ничего не ответив, просто закрыл створку. Проводник остался неподвижно стоять у двери.

Прошло около двадцати минут. За дверью вновь послышались шаги. В замочной скважине скрипнул ключ, металл заскрежетал и дверь медленно начала открываться.

Проводник отшагнул назад, внимательно наблюдая за входом.

В камеру юркнул невысокий, слегка сутулый мужчина в форме охранника, осторожно прикрыв за собой дверь. Он огляделся, будто проверяя, не заметил ли кто его визита, затем быстро шагнул вперёд. В руках он держал вещи заключённых – посох Проводника, его заплечные сумки и рюкзак Данила.

– Вот, я всё принёс, – пробормотал охранник, аккуратно опуская вещи на пол. Руки его слегка дрожали, голос звучал приглушённо. – Смотритель хранилища вещдоков задолжал мне…

Охранник переминался с ноги на ногу, бросая взгляды то на Проводника, то на Данила. В его глазах было что-то странное – смесь уважения, страха и внутренней борьбы. Казалось, он до конца не осознавал, что только что сделал.

Прочистив горло, он показал на рюкзак Данила.

– Супруга положила туда немного воды и хим-еды. Думаю, вам хватит.

– Спасибо, – коротко ответил Проводник, поднимая свои вещи и привычными движениями закрепляя их на комбинезоне.

Охранник задержался, будто собираясь с мыслями. Затем, ломая пальцы, выдохнул и наконец заговорил, теперь заметно тише.

– Удачи вам, и спасибо за всё. Это меньшее, что я мог сделать.

Он сделал паузу, перевёл взгляд на дверь, затем снова посмотрел на Проводника.

– Но… они же поймут. Они не идиоты. Что я выпустил вас…

Слова застряли в воздухе, повисли между ними.

– Вы не могли бы сделать так, чтобы было видно, что я сопротивлялся? А зачем зашёл в камеру – я что-нибудь придумаю…

– Да, разумеется.

Проводник произнёс это ровно, без колебаний. Прежде чем охранник успел понять смысл его слов, Двадцать Четвертый молниеносно бросился вперёд. Кулак с силой врезался в правую скулу мужчины.

Тот дёрнулся назад, потеряв равновесие, и отлетел к противоположной стене. Глухой удар. Тело осело на пол. Охранник отключился.

– Бери и уходим. – Двадцать Четвёртый ногой подкатил рюкзак к ногам Данила. – У нас мало времени.

Проводник склонился над охранником и быстрым движением сдёрнул с его ремня ключ-карту. Данил подобрал рюкзак, закинул его на плечи и медленно поднялся с койки. Напряжение давило на грудь, заставляя сердце биться неровно, но он взял себя в руки, выровнял дыхание и сосредоточился на следующем этапе действий.

Проводник подошёл к двери, приоткрыл её и замер, вглядываясь в коридор. Несколько долгих секунд он прислушивался к тишине, затем повернулся к Данилу и сказал ровным приглушенным голосом:

– У нас есть семьсот двадцать секунд, чтобы выбраться из Петербурга-6. Следуй моим указаниям, не задавай вопросов.

Дверь отворилась, и Проводник бесшумно скользнул в проём. Данил, не колеблясь, последовал за ним.

Они двигались низко пригнувшись, держась ближе к глухой стене, вдоль рядов запечатанных тюремных камер. Тусклый свет редких ламп рождал длинные, рваные тени, которые дрожали на гладком полу, то расползаясь, то сливаясь с силуэтами беглецов.

Данил сохранял расстояние – не больше метра. Повторял каждое движение Проводника, подстраивался под ритм его шагов. Коридор был узким, пропахшим металлом и хлоркой.

Они остановились у двери с обозначением технического помещения.

Проводник дёрнул ручку – заперто. Не теряя ни секунды, он провёл картой охранника по терминалу замка. Раздался лёгкий щелчок. Дверь поддалась.

Проходя сквозь технические помещения, Данил чувствовал, как глухой гул работающих механизмов отдаётся в стенах, в полу, в самом воздухе. Здесь рабочие, давно утратившие интерес к жизни, монотонно повторяли одни и те же движения – день за днём, год за годом. Их лица были безразличны, взгляды пусты, движения точны и бесконечно однообразны, словно они стали частью этой гигантской машины.

Проводник двигался осторожно, то и дело прижимая Данила к стене и шёпотом отдавая чёткие, почти механические команды:

– Четырнадцать секунд, чтобы пройти мимо патруля. – Они замирали, дожидаясь нужного момента.


– Девять секунд, чтобы пересечь коридор. – Данил ловил его взгляд, ждал сигнала и бросался вперёд.


– Через семь секунд он отвернётся. Идём медленно. – Проводник считал каждое мгновение, словно видел невидимый механизм, управляющий этим миром.

Он двигался вперёд, не сомневаясь в выбранном направлении. Казалось, он знал каждый угол этого монструозного комплекса. Данил старался не отставать, изредка оглядываясь по сторонам, запоминая изгибы узких коридоров, тупики, стальные двери с кодовыми замками. Петербург-6 был огромен. Возможно, самым большим из всех убежищ после Москвы-12.

Любое убежище, входящее в Систему Центральных Убежищ, редко сохраняло свои первоначальные границы. Временные аномалии возникали неожиданно, разрывая пространство и нарушая течение времени. Со временем многие комплексы мигрировали, разделялись, срастались с другими – именно поэтому каждому из них присваивался порядковый номер. На каждом углу стояли датчики. Стоило зафиксировать даже малейшее изменение временного потока или пространственное искажение – участок тут же изолировался.

Внезапно завыла сирена. Резкий, режущий звук наполнил пространство, заставляя стены дрожать, словно они не выдерживали вибрации. Свет мигнул, замерцал – и резко погас, уступив место тревожным, оранжевым всполохам, мечущимся по запылённым поверхностям.

– Внимание, внимание! Всем гражданам Петербург-6 необходимо немедленно пройти в ближайшее укрытие! – раздался электронный голос из динамиков, лишённый эмоций, но наполненный властной неотвратимостью. – Внимание, внимание! Всем гражданам Петербург-6 необходимо немедленно пройти в ближайшее укрытие!

Проводник остановился, взгляд его стал напряжённым. Он одним движением развернул телескопический посох, и металл хищно сверкнул в отблесках аварийного освещения. Выпрямившись во весь рост, он на секунду прислушался, будто ожидая подтверждения своих худших подозрений.

– Псы вышли по нашему следу. Быстрее! – Голос его был твёрд, без намёка на сомнение.

Не дожидаясь ответа, он рванул вперёд. Данил, не раздумывая, бросился за ним.

Они мчались через коридоры, уворачиваясь от неожиданных преград, перепрыгивая через остатки обвалившейся облицовки, лавируя между полузакрытыми проходами. Петербург-6 был устроен как надёжное убежище, но даже здесь, в его холодных коридорах, можно было ощутить тяжесть безмолвных стен, впитавших в себя годы запустения.

Наконец, пробежав по извилистому маршруту, они выскользнули в просторное помещение, где вой сирены звучал уже глухо и отдалённо. Комната выглядела заброшенной, но крепкой – без следов разрушений и недавнего присутствия людей. Высокий потолок, ровные стены, пыльный, но устойчивый пол. Воздух стоял тяжёлый, застоявшийся, пах древесной сухостью, металлом и каким-то странным, въедливым дымом.

В углу сидели трое ребят, примерно одного возраста с Данилом. Они сбились в кучку и о чём-то шептались, словно таились и занимались чем-то запретным. Коренастый парень сидел на корточках и что-то ловко скручивал в руках. Рыжая девчонка внимательно следила за его движениями и тихо хихикала. Третья – с двумя ровными косичками до талии – сидела чуть в стороне, с откровенно скучающим видом.

Появление Двадцать Четвёртого и Данила застало их врасплох. Парень выронил то, что держал, хихикающая девчонка вскрикнула, а скучающая резко выпрямилась и вперилась взглядом в Данила.

По полу в сторону беглецов покатились самокрутки – редкая забава в убежищах, но среди подростков всё ещё живая. Данил когда-то пробовал такие: дым был едким, химическим, после него хотелось плеваться и пить.

– Мы ничего такого не делали, – тут же сказала девушка с косичками, переводя взгляд с Данила на Проводника.

Проводник не ответил. Он отошёл к стене, вдоль которой тянулся ряд заколоченных окон. Сквозь узкие щели между досками пробивались тонкие полосы света, вычерчивая на полу блеклые линии.

– Мы тоже, – хмыкнул Данил и улыбнулся девушке уголком рта.

Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но сейчас, сам не понимая почему, он собрался и попытался выглядеть уверенно.

Двадцать Четвёртый замедлил шаг. Медленно, почти задумчиво он провёл ладонью по шершавым доскам, словно проверяя их на ощупь. Останавливался у каждого окна, на мгновение замирал, будто прислушиваясь и сверяя свои ощущения с реальностью.

– А вы что тут делаете? – спросила девушка, пока её приятели старались слиться со стенами.

– Да ничего особенного. Просто гуляем, – Данил говорил ровно. – А вы?

– Мы тоже гуляем, – кивнула она и хитро улыбнулась.

От этой улыбки Данил невольно смутился.

У предпоследнего окна Проводник вдруг остановился и без предупреждения ударил кулаком по доскам. Раздался глухой хруст – старая, ослабленная временем древесина осыпалась, слегка открывая проём, залитый холодным дневным светом.

– Лучше уходите, – спокойно сказал Проводник.

Коренастый парень и рыжая девчонка не стали спорить и почти бегом выскочили из комнаты. Девушка с косичками поднялась медленно, задержалась, с любопытством разглядывая Данила и Проводника.

– Ну, пока, – хмыкнула она. – Хорошо вам погулять.

– Спасибо. Пока, – усмехнулся Данил и по-махал рукой.

– Увидимся, – хитро улыбнулась она и выскользнула следом за остальными.

Проводник удрали еще раз и в комнату хлынула белизна дневного солнца, мгновенно высветившая взметнувшиеся клубы пыли. Тени вытянулись, заострились, будто сам мир за окном требовал определённости. Помещение, до этого скрытое в сером полумраке, обрело чёткие, строгие очертания – простые, почти каменные.

Данил часто заморгал, непривычный к такому резкому свету. Он прищурился и выглянул наружу. Второй этаж кирпичного здания. Внизу – потрескавшийся, истёртый временем асфальт, залитый ржавыми лужами и покрытый десятилетней пылью.

Проводник молча вынул из-за пояса короткий нож. Лезвие сверкнуло в отблесках солнечного света, но он не медлил. Без лишних слов он расстегнул ремешок своих Порядковых часов и снял их с предплечья. Затем посмотрел на Данила.

– Руку.

Данил не сразу отреагировал. В груди что-то сжалось, он почувствовал почти инстинктивное нежелание подчиняться этому жесту. Но он знал, что выбора нет. Не здесь. Не сейчас.

Он протянул руку.

Лезвие легко скользнуло под ремешок. Щелчок – и Порядковые часы оказались сняты. Проводник аккуратно положил оба устройства на ближайшую поверхность, словно совершая ритуал, значимость которого была выше слов.

Холод пробежал по оголившийся коже – по следу, оставленному часами за годы их ношения.

Теперь пути назад не было. С того самого мгновения, когда часы коснулись пыльного стола, они стали вне закона. Вне Системы. За снятие Порядковых часов гражданин Центральных Убежищ приговаривался к принудительным работам сроком до десяти лет. Теперь Данил понял: дороги назад нет, их судьба предрешена.

За дверью послышались тяжёлые мерные шаги. Гулкие, холодные, не оставляющие сомнений. Они приближались медленно, методично, с той неизбежностью, что была страшнее бега.

Псы были рядом.

Проводник шагнул к подоконнику, опёрся ладонями на раму, подтянулся и, не оглядываясь, перемахнул через край, исчезнув в солнечном свете.

Данил замер. Внутри него всё замедлилось, остановилось, застыв между двух миров – прошлого, где ещё была система, и будущего, в которое он ещё не шагнул.

Он медленно сжал и разжал пальцы, ощущая покалывание в ладонях. Казалось, он всё ещё чувствует крепкое рукопожатие Проводника. Рукопожатие, скрепившее их договор. Рукопожатие, после которого всё покатилось вниз, словно кто-то сорвал стоп-кран и запустил их побег на полной скорости.

Данил сделал глубокий вдох, оттолкнулся и последовал за Проводником.

***

Он вновь оказался на улице, за пределами Центрального Убежища, где время не разрушило город, но замедлило его дыхание. Всё здесь застыло в неподвижности – как будто кто-то нажал на паузу в потоке жизни. Улицы оставались такими, какими их покинули люди: пустыми, но не разрушенными. Дома стояли нетронутыми, окна смотрели в пустоту, но за ними не мерцал свет, не слышалось ни шагов, ни голосов. Повсюду лежал тонкий слой пыли – он оседал на мостовые, заполнял воздух, скапливался в углах, словно этот мир медленно иссыхал, теряя своё тепло, но не распадаясь.