Денис Белевцев-Белый
Облачный взгляд

Глава 1. Мой личный ад

Мне было двадцать пять, когда жизнь – эта безбашенная попойка на краю пропасти, это бесконечное застолье с клоунами и грешниками – резко затормозила на скорой помощи. Не просто свернула с трассы, а врезалась в бетонный отбойник на полной скорости, рассыпалась на осколки из стекла, металла и несбывшихся планов.

Поликистоз почек. Диагноз, который тихо сидел во мне с рождения, как мина замедленного действия, заложенная самой природой, и вдруг рванул. Не предупредил, не мигнул красной лампочкой. Просто в один совершенно обычный вторник я проснулся с лицом, отекшим, как после драки, с таким чувством, будто меня неделю топили в соленой воде, а потом вытащили за волосы. Отказали обе почки. Не одна, чтобы дать второй шанс, а сразу обе. Всё. Конец света, наступивший не сразу, а с холодным блеском иглы для забора крови.

Гемодиализ три раза в неделю по четыре часа стал моим новым, железным расписанием. Жёстче любой работы, безжалостнее армейского режима. Понедельник, среда, пятница – или вторник, четверг, суббота. Вариантов нет. Из мира пабов, пропитанных запахом пива и пота, чтения своих, мною написанных, стихотворений шлюхам, пьяных песен под гитару и сомнительных романов, заканчивавшихся на рассвете в чужой квартире, я провалился в стерильный, вылизанный до блеска ад. Ад с запахом хлорки, антисептика и страха. С гулом и щелчками машин-пауков, которые продлевают жизнь, методично высасывая из тебя душу по капле, фильтруя кровь, оставляя лишь физиологическую возможность дышать.

Первое время я ненавидел всё. Каждое шипение аппарата «Искусственная почка», которое мне слышалось злобным смешком. Каждый щелчок клапанов – будто кто-то щёлкал меня по лбу. Ненавидел привкус крови под языком после процедуры – металлический, тёплый, напоминающий о том, что меня буквально вывернули наизнанку. Ненавидел свою новую, «чистую» жизнь: диету без соли, калия и белка, похожую на тюремный паёк; запрет на алкоголь, который раньше был главным героем всех моих историй; постоянную усталость, которая накатывала, как свинцовая волна, после каждого сеанса.

Я сидел в огромном, похожем на зубоврачебное, кресле, втыкал взгляд в потолок, в трещинку, похожую на карту неизвестной страны, и думал о жестокой, гротескной нелепости всего. Быть приговорённым к этой медицинской процедуре, к этой пожизненной каторге в самом разгаре молодости. Когда другие в моём возрасте покоряли горы, строили карьеру, заводили семьи, путешествовали, я был прикован к трубкам, по которым циркулировала моя же, но очищенная, обезличенная кровь. Я ненавидел своих родителей, молча передавших мне этот генетический приговор. В моменты особой злобы я представлял, как бросаю им в лицо: «Спасибо за подарок!». Ненавидел своих друзей, чьи жизни текли по нормальному руслу. Ненавидел случайных прохожих за окном, которые могли просто идти, куда хотят. Я тонул в чёрной, липкой, сладкой от самолюбования жалости. Я был центром вселенской несправедливости, и эта роль мне, если честно, даже начинала нравиться.

Глава 2. Девочка с капюшоном

И вот в один не особо примечательный, серый как мышиная шкурка четверг, когда снежные хлопья покрыли узкое больничное окно белой пеленой, я увидел её, а свой бренный образ жизни на гемодиализе я уже лет 12 вел.

Дверь в отделение гемодиализа открылась, впустив порцию холодного воздуха из коридора. Вошла девочка. Маленькая, почти ребёнок. Её вела за руку молодая на вид, но очень уставшая женщина – усталость лежала на её лице не морщинами, а тенью, синевой под глазами, какой-то обвисшей линией плеч. Женщина двигалась с сосредоточенной осторожностью, как будто вела что-то хрупкое и бесценное.

Девочка была закутана в чёрную зимнюю куртку до колен, с огромным капюшоном, из-под которого выбивались шапки тёмных, вихрастых кудряшек. На ногах – черные угги, такие пухлые и неуклюжие, что казались вдвое больше её тонких, будто тростиночных, ног. Она шла, слегка опираясь на руку женщины, но не по-старчески, а как-то нежно, доверчиво.

«Бедняжка, – автоматически щёлкнуло в мозгу. – Такая маленькая, а уже почки отказали. Наверное, в десятом классе, готовится к ЕГЭ, а тут такое…» Мелькнула мысль о какой-то врождённой аномалии, о несправедливости, которая, оказывается, бывает ещё страшнее моей.

Женщина увела её в женскую раздевалку, и через несколько минут девочка появилась снова, уже в просторных зелёных больничных штанах и такой же футболке, такая миниатюрная медсестра со стороны, если смотреть. Без капюшона её кудри рассыпались по плечам буйным, живым, почти одушевлённым облаком. Медсёстры, с профессиональной, отточенной до автоматизма нежностью, усадили её в кресло рядом со мной, на соседний аппарат. Женщина, которая её привела была её мама Эльмира, как я потом выяснил у медсестёр. Она, погладив её руку, поправила подушку, поймала потерянный взгляд дочери и кивнула. Потом, сказав что-то на ушко, ушла, оставив девочку одну на предстоящие четыре часа.

«Как же так можно? – возмутилась во мне привычная жалость к себе, теперь распространившаяся и на неё. – Бросить ребёнка одну в этом кошмаре?» Но в её уходе не было брошенности. Была ритуальная, ежедневная, вернее – через день, отстранённость. Как будто она передавала дочь в надёжные руки медицины и ненадолго уходила, чтобы перевести дух.

И вот тут началось странное.

Прямо перед нами, под самым потолком, висел телевизор. Обычная «панелька» с тонкой рамкой. В тот день там шла какая-то дурацкая, крикливая передача на ТНТ – розововолосые ведущие орали в микрофоны, смеялись искусственным смехом, прыгали по студии. Я смотрел туда, потому что больше смотреть было некуда, но не видел, утонув в привычном болоте собственного отчаяния.

И вдруг краем глаза я заметил её.

Девочка – Лейла, как я позже узнал – сидела абсолютно неподвижно. Не так, как все мы, пациенты: кто-то ворочался, кто-то ковырял в телефоне, кто-то дремал. Она замерла, будто её выточили из слоновой кости. Её лицо, бледное, с острым, как у фарфоровой куклы, подбородком, было поднято к экрану. И она смотрела. Не так, как смотрят все – рассеянно, между делом, для фона. Она смотрела с невероятной, почти пугающей интенсивностью. Весь её хрупкий корпус был направлен к телевизору. Взгляд (хотя я не видел её глаз, только профиль) был прикован к мерцающей картинке так, словно оттуда вот-вот должен был прозвучать пароль к спасению, последнее пророчество, откровение. Её губы были слегка приоткрыты, будто она ловила каждое слово. Я никогда не видел, чтобы кто-то так вглядывался в это белибердовое, пустое телешоу. Это было гипнотизирующе. Атмосфера вокруг её кресла казалась иной – более плотной, наполненной вниманием.

Мне вдруг захотелось переключить канал. На РЕН-ТВ, где в это время обычно шли документалки про НЛО или репортажи о сенсационных находках археологов. Но я постеснялся попросить пульт, который находился у неё в руке. Мешала эта её абсолютная, детская серьезность. Как будто переключение канала стало бы кощунством, прерыванием важнейшего таинства.

Так это и повторялось. Она приходила с мамой по вторникам, четвергам и субботам – как раз в мою смену. Её подключали к «БарЫшу» (так она позже назовёт свой аппарат), и начинался этот немой, односторонний диалог с потолочным телевизором. Я начал ловить себя на том, что дни её визитов отмечал в уме не красным, а каким-то перламутровым, внутренним кружочком. Что ждал этих дней не только (и даже не столько) для того, чтобы очистить кровь, а чтобы увидеть её. Эту загадочную, неподвижную девочку, которая превращала процедурную в свой личный кинозал.