Anima Occ
Подспудная игра букв

Город. Там, где слава – эхо в чужих устах

Стоя на пьедестале, получая очередную высшую награду, наслаждаясь бурными овациями зала и заслуженным признанием литературной критики, Феликс не спешил начинать. Он стоял у микрофона, медленно обводя взглядом затаившее дыхание море лиц, удовлетворенный этой тишиной – тишиной, которую купил своим талантом. Он намеренно поправил манжету, дождался, пока чей-то случайный кашель стихнет в последнем ряду, и лишь тогда позволил себе легкую, почти отеческую улыбку.

– В очередной раз я стою здесь… – Он сделал паузу, словно взвешивая, достойны ли они продолжения. – И ловить ваши взгляды снизу-вверх становится для меня приятной рутиной. – Хотелось бы в первую очередь поблагодарить всех за признание, и, конечно, героев этого произведения, ведь это они поделились своей историей. А мой дар переносить жизнь реальных людей на страницы в виде букв стал удобным инструментом для утоления вашего книжного голода. А вы, как я вижу всегда голодны.

Под аплодисменты, спускаясь с пьедестала, Феликс небрежно перехватил тяжелую статуэтку за основание, словно это был забытый кем-то зонт, а не высшая награда. Проходя мимо первого ряда, где сидели номинанты, он не удостоил их даже кивка. Вместо этого он скользнул взглядом по их напряженным плечам и судорожно сцепленным пальцам, едва заметно приподняв уголок губ. В этом жесте было больше сочувствия, чем агрессии – так смотрят на бегунов, которые задохнулись ещё на старте, пока ты уже пьёшь шампанское на финише.

Он не считал свою работу искусством – для него это был бизнес. Став лучше других, он получал больше: больше внимания, больше уважения, и, конечно, больше всего того, что приносил успех.

Среди шума фотокамер и нескончаемых вопросов журналистов Феликс остановился и начал отвечать. Выбрал вопрос…

– Чейз Флер, новости «Правда в мир». Вы уже получили одиннадцатую награду за одиннадцать произведений, каждое из которых выходит в разные месяцы. Есть ли связь между этим? Заключительный будет февраль? Какой посыл вы вкладываете в это? Может быть, вы заключили договор с темными силами, и в этом ваш успех?

– Темные силы? – Феликс склонил голову набок, и в его глазах блеснуло искреннее сочувствие к ограниченности вопроса. – Чейз, вы ищите мистику там, где есть только безупречный расчёт и дисциплина. Зачем мне контракты с тенью, если я сам диктую условия реальности на бумаге?

Он хотел развить мысль, привычно отчеканить остроумный финал, но внезапно почувствовал, как фраза рассыпается на вязкие, бессмысленные слоги. Взгляд зацепился за вспышку камеры, и на секунду ему показалось, что он не в сияющем зале, а в пустой бетонной коробке.

– Февраль… – выдохнул он, и голос его впервые за вечер прозвучал слишком тихо. – Это просто месяц. Мой месяц.

Атмосфера вокруг оставалась раздутой, все продолжали говорить приятные слова, поздравлять его, и складывалось ощущение всеобщей любви и признания. Даже журналисты не могли не выражать восхищение.

После окончания церемонии, среди всех поздравлений и искренних улыбок, а также циничных похвал, Феликс привычно организовал пышную вечеринку, выбрав для этого одно из самых пафосных мест. В этот раз он остановил свой выбор на старинных владениях с историей.

Вернувшись домой, Феликс готовился к вечернему празднованию.

Одиннадцатая, – произнес Феликс, выставив её в ряд, не заботясь о том, чтобы она стояла ровно. Ему не нужно было любоваться ими – он и так знал вес каждой. Отойдя на пару шагов, в его неподвижном взгляде читалось не удовлетворение, а скорее скука завоевателя, которому больше нечего захватывать. Эти статуэтки были для него не признанием искусства, а чеками, подтверждающими его право распоряжаться вниманием миллионов.

Через несколько секунд, словно поддавшись внезапному импульсу, снова взял статуэтку в руку.

Тяжелый холод металла привычно лёг в ладонь, но в этот раз по пальцам пробежало странное, покалывающее оцепенение, будто она была не литой вещью, а замершим куском льда.

Он поднёс ее ближе к лицу. В полированной поверхности золота его собственное отражение исказилось: лоб вытянулся, а глаза превратились в узкие темные щели.

– Благодарить их…– прошептал он, и уголок его губ дернулся в судорожной усмешке.

Он вспоминал героев своего романа, как они делились своими воспоминаниями. Они были честны, отдавая свою историю для вдохновения. А он? Он видел лишь удачный ритм предложений и фактуру текста. В его мыслях не было места восхищения – только расчёт.

«За что мне их благодарить? – подумал он, и в комнате словно стало на пару градусов холоднее. – Они были просто мусором под ногами, пока я не превратил их в вечность. Это не они дали мне историю. Это я вырвал их из забвения и вложил в них смысл. Без моей бумаги они – просто тени, которые исчезли бы, как и миллионы других».

На мгновенье ему показалось, что из глубины металла на него смотрят десятки крошечных глаз – тех самых людей, чьи судьбы он «переработал» в тиражи. Статуэтка стала невыносимо тяжелой, почти неподъемной. Феликс встряхнул головой, моргнул, и наваждение исчезло. Остался лишь тихий гул крови в ушах.

Он аккуратно вернул награду на место. Ощущение холода осталось на коже, словно невидимый ожог. Одиннадцать. Последний пазл почти встал в ряд, но пустое место для двенадцатой, февральской, зияло на полке как открытая рана.

В тишине кабинета, где только что звучали его собственные мысли, вдруг раздался тонкий, едва уловимый звук. Это был звук переворачиваемой страницы – сухой, шелестящий, отчетливый.

Феликс резко обернулся. На его массивном дубовом столе лежала незаконченная рукопись следующей, двенадцатой книги. Она была закрыта. Но шелест повторился снова, прямо у него за спиной, там, где стояли награды.

– Ты где? Пора ехать, пора отрываться, победитель! – Громкий, живой голос Ренара ворвался в комнату, разбивая морок, как камень разбивает тонкий лед.

– Ренар, друг мой! Иду, французский обольститель, – ответил Феликс с улыбкой, в которой прозвучала искренность.

Выйдя из комнаты, он не нашел Ренара, но вскоре услышал звон бокалов и наполняющийся шум с кухни.

– Заходи, будь как дома, – послышался голос друга. Ренар наполнял бокалы вином. – Держи! – протянул один из бокалов Феликсу. – Я хочу поздравить невероятного человека с очередной победой над всеми слабаками в этой книжной стихии. За Феликса – лучшего и неповторимого!

Опустошив бокалы и обнявшись, Феликс поблагодарил Ренара, и они направились к роскошному автомобилю бизнес-класса с личным водителем. Дверь захлопнулась, отрезая тишину дома, а через мгновенье гравий уже шуршал под колесами у входа в старинное поместье.

Феликс выбрал это место не из-за любви к архитектуре, а ради масштабов. Громадный особняк с колоннами и тяжелыми дубовыми дверями словно был создан для того, чтобы подчеркивать ничтожность каждого, кто в него входит. Сегодня этот дом принадлежал ему.

Феликс и Ренар, не спеша, направляются в его сторону, ведя бурные разговоры. Перед лестницей стояли статуи воинов, держащих треугольные щиты, и на каждом щите были вырезаны надписи. Феликс остановился, задумчиво вглядываясь в древние слова, как в послание Вселенной.

На щите слева от него было написано на латыни: «Memento mori».

– Ренар! Прочти, что написано на щите возле тебя, – крикнул Феликс.

– Эм, хорошо. «Pacta sunt servanda». Что бы это ни значило… Я не буду углубляться, но ты можешь оставить это себе, друг мой.