Энди Марино
На коне бледном

Andy Marino

IT RIDES A PALE HORSE

Copyright © 2022 by Andy Marino

Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (USA) (США) при участии Игоря Корженевского и Агентства Александра Корженевского

© К. Янковская, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая
Псалтирь

1

Питер Ларкин идет по вытоптанной на снегу траншее. За спиной, на мерзкой слякоти тротуара, остается дорожка отпечатанных следов. «Считаем от солнцестояния, – думает он, – добавим двенадцать недель – и получим сегодняшнюю дату». Зима еще не ушла с северо-запада страны. По улице проезжает на велосипеде укутанный в теплую одежду ребенок: в покрышках колес поблескивает каменная соль. Следом за ним пробегает женщина – на каждой руке такое количество перчаток, что по размеру они достигли боксерских.

– Доброе утро, Ларк, – окликает она его.

– Именно такое, Джейми-Линн, – откликается Ларк.

Она, вальсируя по насыпи разворошенного снега на обочине, высоко вскидывает колени.

– Видел сегодня Мародера?

– Только что отнес ему половину наготовленного Робертой завтрака.

– Субботние деликатесы.

– Он ел с большим удовольствием. И теперь тоже кладет в кофе четыре кусочка сахара.

Нога Джейми-Линн тонет в сугробе до середины икры, и женщина изящно перепрыгивает на тротуар.

– Стремится заполучить еще один сердечный приступ.

– И разве после этого можно говорить, что он не амбициозен?

– Может, я его еще увижу.

И она спешит за угол: пары от дыхания тянутся за нею по пятам, а сама она исчезает на Маркет-стрит, направляясь к отделению «Скорой помощи» Уоффорд-Фоллс: три гаража, столы для пикника, гриль. И, конечно, светодиодная табличка, напоминающая о необходимости сделать прививку от гриппа.

– Джейми-Линн перешла на утренний ритм жизни? – доносится голос от двери магазина «Пряжа и чаи Клементины».

Ларк оборачивается и видит скрытую в тени наличников огромную неуклюжую фигуру. В полосах света мелькают забитые татуировками предплечья. Вокруг клубится и стелется ароматный дым, и Ларк принюхивается:

– Манго?

– Кокос.

Мужчина выходит из тени. Крепкий, с тщательно подстриженной бородой. У ног вьется полосатая кошка, и при взгляде на нее невольно вспоминается растекающееся пятно арахисового масла.

– Клементина, – говорит Ларк кошке, – ты мелкая проныра. – Подняв глаза, он встречается взглядом с мужчиной – тот на полфута его выше. – Когда ты успел перейти на вейп, Йен?

– Прошлой ночью. Меня просто совесть замучила. – Он кивает в сторону витрины магазина по соседству – там виднеется вывеска магазина вейпов – и понижает голос до заговорщического шепота: – Стоит мне закурить сигарету, и чувак оттуда смотрит на меня такими несчастными глазами, что у меня всякое удовольствие пропадает.

Йен лезет в карман рваных черных джинсов и достает мятую пачку «Кэмел».

– Все, что у меня осталось, я завещаю в пользу никотиновой абстиненции Питера Ларкина.

Ларк берет сигареты.

– Я в долгу не останусь. Насколько я слышал, по утрам, когда Терри забирает девочек, Джейми-Линн работает.

Йен изящно затягивается из вейпа размером с казу[1]. Не глядя приоткрывает дверь за спиной, и Клементина тут же врывается внутрь дома.

– Что ты там тащишь?

Ларк вытаскивает из-под мышки предмет размером с противень и помахивает им перед носом Йена, позволяя его рассмотреть.

– Оловянное. Для чего его использовали – неизвестно.

Йен чуть подается вперед.

– По форме напоминает морского дьявола.

Ларк прячет сигареты в карман своего старого пуховика марки Canada Goose.

– Возможно, это когда-то было частью потолка в аптеке. – Он снова зажимает обрезок жести под мышкой. – Мир тебе, брат.

Кокосовый дым клубится над карнизом.

– И тебе.

Ларк идет дальше по тротуару мимо пустой витрины магазина – за последние полгода здесь несколько раз открывалось и закрывалось заведение, торгующее пончиками. У автоматов из «Золотого абажура» утверждали, что оно использовалось для прикрытия делишек мафии, но, если бы Ларку захотелось бросить свои два цента в копилку болтовни навечно застывших завсегдатаев у игровых автоматов, он бы сказал, что там просто были очень дерьмовые пончики. И все же, несмотря на это, на витрине по-прежнему написано «Лучшие пончики Фредди Би» – в стиле газетного заголовка XIX века. В глубине помещения, в темноте, виднеется расположившаяся на верстаке циркулярная пила. Ларк замирает, чтоб поймать и сохранить в памяти застывшее в окне отражение: затянутую вечными серыми туманами зубастую ЭКГ Катскильских гор венчает нарисованный на окне пончик, посыпанный маком.

В пустом магазине мерцают лампы. Из глубины слышится приглушенная мольба: «Да когда ж ты, на хер, включишься?!» Словно в ответ на нее свет загорается и уже больше не гаснет. Долговязый мужчина, похожий на скульптуру Джакометти[2] – даже руки кажутся прутиками, – отворачивается от выключателя на стене. Ларк ждет. Мужчина притворяется, что не замечает его, подходит к окну, прижимается лбом к стеклу. Ларк стучит костяшками пальцев по букве «Б», но мужчина даже не шевелится. Ларк вытаскивает пачку «Кэмел» из кармана и прикладывает ее к самому центру нарисованного пончика.

Изможденное лицо отодвигается от стекла. Мгновение спустя дверь магазина, где некогда торговали пончиками, со звоном открывается, и изнутри выходит, обхватив себя за плечи, дрожащий от холода мужчина. Из одежды на нем лишь джинсы да майка с логотипом группы Danzig.

– Крупп, ты попросту жалок, – говорит Ларк, – надень пальто.

Крупп выхватывает «Кэмел» из протянутой руки Ларка.

– Гнусный потворщик! – Он разглядывает пачку. – И чем я заслужил это райское наслаждение в виде… – он прищуривается и осторожно заглядывает внутрь пачки, – шести целых и одной сломанной сигарет?

– Они были любезно предоставлены Йеном Дж. Фридрихом.

– Он снова бросил?

– Переключился на вейп.

– Еще один стал жертвой пара! – Крупп втягивает воздух сквозь зубы, сильнее обхватывает себя за плечи и, покачиваясь, переступает с носков на пятку: – Сегодня дико холодно.

– Завтра будет еще холоднее. А вейп помогает бросить курить.

– И это говорит человек, который только что поделился со мной бесплатным куревом!

– Зато теперь ты официально единственный известный мне придурок, по-прежнему курящий настоящие сигареты. Серьезно, бросай курить. Это вредно для здоровья. Проведена куча исследований.

Крупп подносит пачку ко рту и выдыхает облачко пара. Затем, нахмурившись и уставившись вдаль, на виднеющиеся впереди горы, принимается хлопать по карманам забрызганных краской джинсов, полностью погрузившись в свои мысли.

Пока Уэйн Крупп все пытается определить последнее местонахождение зажигалки, взгляд Ларка скользит к вывеске расположенного рядом магазина «Крупп и сыновья: Электроника». Единственным представителем этих самых «и сыновей» как раз и является старинный друг Ларка – Уэйн.

– Как продвигается расширение компании? – спрашивает Ларк.

Так и не зажженная сигарета прыгает на губах. Крупп морщится, словно там, в горах, он только что наткнулся на важную подсказку. Как будто отсюда, с Мейн-стрит Уоффорд-Фоллса, можно выяснить что-то о происходящем в долине. Кусок оловянной пластины выскальзывает у Ларка из-под мышки, тот успевает подхватить его локтем и поднять.

Крупп наконец размыкает губы, сигарета вываливается у него изо рта и приземляется на заблаговременно подставленную ладонь.

– Сегодня должен был все это сносить, но у меня просто нет на это сил. – Крупп поворачивается и кивает в глубь помещения: у выложенной плиткой задней стены, рядом с глубокой раковиной, стоит прислоненная кувалда.

– Я должен сегодня кое-что доставить, – Ларк кладет руку на обнаженное плечо Круппа, – но, если ты подождешь до завтра, я готов зайти к тебе и обменять привилегию разрушить эту стену к чертям собачьим на десяток вкуснейших палочек моцареллы Роберты.

Крупп качает головой:

– Меня беспокоит не то, что надо работать, а кое-что другое. Здесь застыло наше прошлое. Знаешь, что я нашел за прилавком? – Он подходит ближе к окну, стучит по стеклу. Ларк убирает руку. – Одну из тех банок, в которых раньше продавали лакричные конфеты Red Vine.

– Они ведь продавались в магазине конфет?

– Раньше, после школы, мы каждый день тратили на них кучу десятицентовиков. Когда ты в последний раз ел Red Vine?

– Тогда еще Клинтон был президентом. А ты носил эту же майку.

Крупп направляется к двери:

– Зайди и понюхай банку.

Ларк неопределенно машет рукой в сторону своего дома:

– Мне нужно идти.

– Я просто сидел на полу, держал эту банку на коленях и рыдал, Ларк. У меня просто текли слезы. Ты можешь в это поверить? Сперва здесь торговали конфетами, потом открыли мастерскую по ремонту обуви, затем – шляпный магазин, после «Фредди Би». А банка все так там и стояла. Хочешь, я тебе ее отдам? Мы могли бы договориться: неделю она будет у тебя, неделю – у меня. – Крупп выжидающе смотрит на него.

– Хорошая идея. – Ларк изучающе разглядывает лицо Круппа: от ввалившихся глаз приятеля расходятся гусиные лапки морщинок. – Слушай, давай увидимся чуть позже, в «Золотом абажуре».

Крупп кивает на жестянку под мышкой у Ларка:

– Ты у Мародера, что ли, был?

– Купил ему штук пять завтраков.

– Субботние блюда. Мне кажется, Джейми-Линн теперь по утрам работает.

– Я тоже ее видел.

Крупп снова подносит незажженную сигарету к губам.

– Увидимся в «Абажуре».

Колокольчик над дверью звенит, и дверь захлопывается за спиной Круппа.

Ларк сворачивает за угол и направляется по Маркет-стрит на юг, оставив за спиной отделение «Скорой помощи». Из тротуара торчат корни старого почтенного вяза. Торговая улица постепенно сужается, заканчиваясь ветхим зданием с заколоченными окнами. Лишь одно открыто – и рядом с ним тибетский флаг. За этим захваченным бомжами домом виднеется припорошенная снегом низкая кладбищенская стена. Стоящая за нею женщина наклоняется, ставя к побитому непогодой надгробью венок.

– Сегодня ему исполнилось бы восемьдесят семь, – восклицает она.

Ларк делает вид, что собирается снять шляпу:

– С днем рождения, Гарри.

За покрытыми ржавчиной, вечно приоткрытыми воротами вьется тропинка, усаженная по обе стороны вечнозелеными растениями. Постепенно она превращается в посыпанную гравием дорожку. Здесь царит какая-то особенная тишина. Земля под гравием размокла, и ботинки Ларка хлюпают по грязи.

Впереди вырисовывается темный силуэт нависающей над тропинкой, склонившейся над путешественником как гриф-падальщик, статуи, создающей половину хромированной арки, внезапно выводящей к расчищенному в лесу ровному участку площадью с пол-акра. В центре ее расположен скромный дом, а весь двор кажется заросшим травой рвом.

Ларк несет свою находку через весь двор, мимо еще одной диковинной статуи, представляющей собой десятифунтовое соитие проволоки и дерева: оплетенной, оплывшей, пробитой острыми шипами, прошитой ими.

Он подходит к скрытой в маленькой хижине наковальне, кладет оловянную пластину на чугунную поверхность. «Пришло время спасти утиль, – решает он. – Спасти то, что было выброшено, потом починено, а затем выброшено снова». Когда-то эта пластина была вырезана со странной, диковинной точностью – она действительно напоминает морского дьявола, – но сейчас его назначение неизвестно. Он выбирает на полке инструмент, которым можно обработать этот кусок металла, – кувалда больше похожа на акулу, чем на молоток, но она прекрасно подходит для того, чтоб получше отбить оловянную штуковину, – и принимается наносить удар за ударом. Наковальня звенит, поглощая энергию, направляя ее в металл.

И вот жестянка утратила всякую похожесть на морского дьявола. Ларк направляется к студии, расположенной на заднем дворе. До этого он работал с материалом. Дальше его ждет объединение. А между этими двумя пунктами ему нужно будет очистить разум, избавиться от всех ассоциаций – и тогда кусок металла станет тем, чем и должен быть: станет частью целого, которому еще только предстоит превратиться во что бы то ни было.

Он подносит пластину к самому краю выпуклой пластиковой амебы, состоящей из наполовину расплавленных колпаков с колес. Раздумывает.

В глубине студии расположена настежь распахнутая гаражная дверь, и из-за нее льются низкие, нестройные ноты классической музыки. Шостакович.

Ларк вспоминает о легендарном русском композиторе: во время блокады Ленинграда, в 1943 году, тот был вынужден есть вареные кожаные ботинки. У ворот города стояли немцы, жители разделывали на мясо павших лошадей, а гений в пальто, надетом поверх трех свитеров, выдыхая пар, играл на промерзшем рояле. Неужели так все и происходило? Ларк шевелит пальцами в толстых сухих носках, поднимает пластину все выше и выше, скользя вверх по серой лаве оплывших колпаков, и, прищуриваясь, разглядывает получившееся.

На земном шаре есть такие места, где зимы долины Гудзона покажутся летом на коралловых островах Флориды-Кис.

Мертвые лошади. Вареные кожаные ботинки.

Чем эта пластина никогда не станет, так это лицом. Ларк направляется внутрь дома, разыскивать железнодорожную шпалу.

2

Ларк оставляет мокрые ботинки на резиновом коврике и в одних носках спускается в подвал. Длинный коридор освещен миниатюрными точечными светильниками, свисающими с потолка на длинных ножках. На стенах ряды картин – и этот свет создает видимость галереи. Землистый запах растворителя, глубокий арахисовый аромат закрепителя, стерильные завитки запахов масляных красок струятся по коридору. За первой дверью, как и за второй, – пустые, стерильные комнаты. Все больше выхваченных из темноты точками света картин. Для полной иллюзии посещения музея не хватает лишь неразговорчивого охранника в углу, датчиков отслеживания влажности на стене и хихикающих детей, пришедших на экскурсии.

Третья дверь закрыта. Ларк изучает свое лицо в висящем у входа маленьком квадратном зеркале. В свои тридцать шесть он напоминает хищную птицу с добрыми глазами – так ему, по крайней мере, хотелось бы думать, – ну, или хищника, ставшего травоядным.

Целую минуту он размышляет, на кого же похож: это плата за то, что ему разрешат войти внутрь. Впрочем, от него не требуется прийти к какому-нибудь окончательному выводу. Все, о чем просит его сестра, – это чтобы человек, входящий в ее студию, немного успокоился, остудил свои эмоции, которые могли помешать ее работе.

Из-за двери доносится ровный ритмичный стук. Упругие прыжки мяча-попрыгунчика помогают разуму сестры отключиться от реальности так же, как сам Ларк отключается в своей студии. Он представляет, как сестра перетекает из одной позы в другую, пальцы шевелятся как лапки насекомых, и Бетси застывает, созерцая новую деталь на картине.

Ларк стучит.

– Бетси! – зовет он, вглядываясь в зеркало, изучая, как меняется мимика при произношении ее имени, как странно отвисает на последнем слоге нижняя губа. – Я скоро ухожу, у тебя все в порядке?

Мяч вновь мягко стучит об пол и замолкает. Ларк представляет, как он, совершив эпический прыжок, розово-меловой точкой застревает в небесном своде.

Босые ноги шлепают по твердой древесине – так, едва слышно, могла бы ступать мышь. Дверь распахивается, и на пороге появляется Бетси Ларкин: волосы растрепаны, глаза прячутся за очками с толстенными, с шахматную клетку, линзами. Из беспроводного динамика, висящего у самого потолка, рядом с окном, на котором рукой Бетси нарисована тонкая спираль, гремит винтажный хип-хоп. Художница протягивает брату завернутый в подарочную бумагу пакет размером с обувную коробку. На упаковке нарисованы ухмыляющиеся эльфы – похоже, эта бумага осталась после праздника. Вот только Бетси раскрасила их глаза в красный цвет. Из упаковки свисают белые ленты.

– С днем рождения. – В ее голосе звучит заметная хрипотца, она явно не спала всю ночь.

– Господи Иисусе… – Ларк изучает ее впавшие глаза, отмечает, как высохла кожа в уголках потрескавшихся губ. – Дерьмово выглядишь, Бетси.

– Я-то высплюсь, а ты так и останешься уродом.

– Черчилль?

– Чуть перефразированный.

Ларк принимает подарок.

– Мы же договорились: в этом году никаких подарков. – Он невольно взвешивает коробку в руке: легкая, как будто там ватные шарики. Изнутри не доносится ни звука. – Если коробка пуста и я просто должен извлечь из этого урок о вреде потребительского отношения к жизни, я буду зол, что мне пришлось потратить уйму сил на то, чтобы ее открыть.

На лице сестры появляется кривая улыбка:

– Обычно люди, когда им дарят подарки, говорят спасибо.

Он чуть склоняет голову, заглядывая ей за плечо:

– Как продвигается работа над Эдвардом Хоппером*?

Бетси отходит в сторону, позволяя ему получше рассмотреть картину. Ларкины обычно не показывают друг другу неоконченные произведения. Но сейчас он заплатил за вход и может свободно бродить по студии сестры. Для начала он прямо от входа осматривает огромное полотно, стоящее на центральном мольберте студии.

– «Полуночники в закусочной», – задумчиво тянет Ларк. Он немного удивлен, что сестра выбрала именно эту картину: обычно она предпочитает что-то менее затертое, такое, что уж вряд ли будет растиражировано и напечатано чуть ли не на занавесках в ванной.

– Картина называется просто «Полуночники», – замечает Бетси.

И в самом деле, это та самая жуткая картина Хоппера, изображающая четыре нуаровых фигуры, застывших в большом окне вымышленной закусочной. Что-то жуткое видится в пустой улице за нарисованным окном, что-то такое, отчего перехватывает дыхание. Все это выглядит лишь декорацией, фоновым изображением в кино. А теперь Ларку и вовсе кажется, что он наблюдает через стекло за каким-то экспонатом, словно стоит в инопланетном музее перед диорамой, изображающей человечество середины прошлого века. Он судорожно пытается понять существ на картине, представить, какова обстановка вокруг. Изображение весьма условно: закусочная, окно, улица – манекены расставлены, сцена закончена и совершенно искусственна.

Вот официант в безупречно белой одежде, вот три посетителя (фетровая шляпа, фетровая шляпа, красное платье). Подделка Бетси безупречна вплоть до повторения малейших мазков. Создавая свою картину, она не пытается просто воспроизвести изображение, она разыскивает масло, которое Хоппер использовал в сороковых годах, имитирует его стиль, процесс создания картин. (Чуть позже Ларк осознает весь контраст событий 1942 года: в то время, когда Хоппер рисовал своих «Полуночников», удобно расположившись в студии на Вашингтон-сквер, Шостакович сочинял свою симфонию, сидя за промерзшим пианино, когда на улицах немецкие снайперы расстреливали погибающих от голода ленинградцев.) И, насколько Ларк знает свою сестру, сейчас она наверняка даже питается так же, как Хоппер, когда писал эту картину.

Он содрогается при воспоминании, как она жила, повторяя Джексона Поллока*: как она бесконечно пьянствовала, и Ларка просто трясло от ярости, когда она, что-то невнятно бормоча, шаталась и обсыкивалась.

Ларк проходит в студию, выискивая, в чем же заключается искажение на картине. Вокруг разбросано все то, чем сестра пользовалась, работая над изображением: стопки книг по Хопперу, палитры, на которых методом проб и ошибок подбирались цвета, которые, стоило им не подойти, безжалостно отбрасывались в сторону. На одно лишь смешивание и подбор ушли недели: Бетси всегда была терпеливой. Ее студия – полная противоположность тому простору, где работает он. Скульптуры Ларка рождаются снаружи, среди норд-остов, ливней и шквалистых ветров, пришедших с Арктики. Здесь же, в полностью защищенном и герметичном помещении, все служит единой цели, близкой к одержимости.

И чтобы разглядеть, в чем же заключается искажение на холсте – то самое, которое могла сделать лишь Бетси, ему приходится подойти вплотную к рисунку. В мире существует всего лишь горстка умельцев, умеющих подделать картину столь же искусно, как его сестра. На поколение рождается один или два талантливых человека, способных выдать свою картину за творение старинных мастеров. Каждый из них, для того чтобы одурачить ученых, посвятивших свою жизнь изучению творчества конкретного художника, будет пытаться причудливо сплести меж собой технику и материал эпохи Возрождения. И все равно их умения будут просты и заурядны по сравненю со способностями Бетси Ларкин.

И что у нас тут не так?

Ларк и сам пока не знает. Сейчас это можно лишь почувствовать, как в детстве, когда смотришь на актинидию и узнаешь в ней виденное во сне и способное ужалить лицо.

Проклятье, Бетси, – пытается произнести он, но получается лишь слабо вздохнуть. Свет на картине нарисован столь достоверно, что у него перехватывает горло. Мир внутри холста словно покрыт перламутровым налетом, дымкой льняного рассвета, многие месяцы подряд разгоравшегося над Уоффорд-Фоллс. На миг на него накатывает ощущение, что он только что проснулся. Но самое худшее в этом ощущении, что оно возникает, когда он всматривается в предмет, который держит женщина в красном платье. Ларк разглядывает вещь, зажатую меж тонких пальцев. Возможно, в оригинале это был коробок спичек. И бледность этого предмета наводит на мысли о чем-то призрачном. Вот именно этот предмет и есть то самое искажение, что создала Бетси, превратив простенький спичечный коробок во что-то болезненно принуждающее. И этот предмет, который не должен быть в фокусе, становится фокусной точкой. Он парализует тебя, как может парализовать ни на что не похожая вещь. Фигуры на картине (в закусочной) либо причастны к этой странности, либо старательно пытаются игнорировать ее существование.

Что это? Он хочет произнести это вслух, подавшись вперед и почти прижавшись лицом к изображению. Слова застревают в горле. Кажется, что женщина в красном платье просто подняла эту странную вещицу с земли, прежде чем войти в закусочную. Убрала с безупречно чистого тротуара – на котором нет ни вмятин, ни пятен старой жвачки – небрежно брошенный кем-то мусор. И этот мусор похож на что-то… живое, решает он. Точно: по скорлупе проходит тонкая трещина, из которой пророс волокнистый стебель.

По скорлупе?

Чем дольше он смотрит, тем больше видит. Это просто удивительно, как сестра смогла в таком мелком фрагменте изобразить столь много. Кажется, что фигуры застыли за миг до того, как решат прокомментировать, что же именно женщина держит в руке. Или, может, думает Ларк, они вообще ничего не скажут, и этот странный предмет, никем не замеченный, продолжит изменяться, и в закусочной все будет идти своим чередом, до самой ночи, буднично и тихо, а с руки женщины, лениво опершейся на локоть, будет медленно сочиться новая грязная реальность. Потому что этот странный предмет, который она держит, совершенно неправильный, не такой, как его изобразила Бетси.

Он вдруг абсолютно уверенно, так, как не был уверен никогда в жизни, понимает, что внутри этого предмета таится множество зубов. Множество мелких комочков молочных зубов. Мужчина рядом с женщиной смотрит прямо перед собой. Никто не пересекается ни с кем взглядом.

Перед глазами Ларка вдруг снова всплывает воспоминание о проваренной кожаной обуви. О гниющих на снегу трупах лошадей.

К горлу подкатывает желчь. Желудок словно выворачивает. В углу звонко гремит тарелка ударной установки. На лбу и спине выступает пот. Холст искажается.

Ларк, прикрыв ладонью рот, отворачивается от картины, прижимая к мокрой груди коробку с подарком.

– Картина еще не закончена, – говорит Бетси.

К Ларку возвращается понимание, что он в подвальной студии, стоит ждет, пока пройдет тошнота. И, подчиняясь воле художника, подобно фигурам на картине, старается не думать, что там держит в руке женщина в красном, отворачивается от всего, замирает, уставившись в пустую стену.

Неведение.

Блаженство.

– Что? – откликается он, наконец приходя в себя.

Бетси, скрестив руки на груди, прислоняется к дверному косяку и зевает.

Ларк направляется прочь по коридору, к лестнице.

– В холодильнике есть чем пообедать, – бросает он через плечо (собственно, он и спустился лишь для того, чтобы это сообщить). – Мясная нарезка и маринованные огурцы. Обязательно съешь что-нибудь.

– Я не голодна, – говорит она.

Он останавливается у подножия лестницы. Предмет, который женщина в красном держит в руке, все так же пытается завладеть его разумом. Тянет к нему ножки дендрита, тонкими нитками врастающего в крошечные зубки внутри чудовищного отвратительного винира.

Он оборачивается. Бетси – призрак в расстегнутой, забрызганной краской и совершенно не подходящей ей по размеру ветровке – все так же стоит в начале коридора. Сестра никогда не носила специальной одежды для работы, предпочитая какие-то кардиганы размером с лабораторные халаты, а то и вовсе древние тряпки, больше подходящие для вытирания пыли, а ныне, кажется, состоящие из одной лишь засохшей краски. Она переминается с ноги на ногу, и свет, льющийся из точечных светильников, отражается от ее очков. Ларк пытается осознать, как она вообще могла так извратить «Полуночников», превратить их в источник какой-то жуткой болезни.

– Ты должна поесть, – настоятельно говорит он. Она лишь пожимает плечами. – Ты истощена, как какая-нибудь викторианская дама, обитающая в мрачном поместье.

Она снова улыбается:

– Оно окутано туманом и сложено из известняка. Там обитают мастифы и старая миссис Пул, хранящая семейные секреты.

– Послушай, Бет. – Не до конца оформившаяся мысль наконец проявляется в реальности. – Знаешь, что я действительно хочу на свой день рождения?

– Я уже тебе все подарила. – Она возвращается в студию. В той странной сонной грации, с которой она движется, чувствуется привычная отстраненность, развившаяся за многие годы. Это не похоже на смирение, скорее это признание того, что она не может сопротивляться той силе, что тянет ее обратно к холсту. Ларк, так же как и сама Бетси, прекрасно это понимает, но в этом жесте скользит присущая самой Бетси покорность.

– Я хочу пригласить тебя на ланч, – говорит он.

В коридоре повисает тишина. Ларк и сам с трудом может поверить, что он смог это сказать. Эта короткая цепочка слов звучит в этом доме столь же непрактично, сколь и чуждо.

Бетси останавливается. Засовывает палец под линзу очков и потирает синяк под глазом. Затем она выходит в коридор и приглаживает спутанные волосы таким жестом, словно пытается оттереть грязное пятно на ковре.

– Я не могу пойти.

– У тебя нет выбора. Мой день рождения – а значит, я решаю.

– Мне нужно работать.

– Вернешься и продолжишь.

– Тебе ведь нужно что-то отвезти.

– Я просто немного опоздаю. Вряд ли из-за этого клиент откажется от покупки.

Ларку кажется безумно забавным, как сейчас они использовали одну за другой все те отговорки, которыми мог бы воспользоваться любой нормальный человек. Это звучит так, словно они каждую неделю обменивались этими полушутливыми фразами, а не так, будто сейчас произошло нечто беспрецендентное. Как будто он просто просунул голову в кабинет и застал сестру за бумажной работой, обычной для любого человека.

Из студии Бетси вырывается тошнотворный порыв ветра, окатывает Ларка и пропадает. Мужчина буквально видит, как изнуренный разум его сестры перебирает все возможные оправдания. Пятна на очках и пряди волос Бетси почти что сливаются с мерцанием красок Хоппера. На какое-то жуткое мгновение Ларк буквально готов поклясться, что он видит, как женщина в красном платье тянется к Бетси с картины, пытаясь увлечь свою создательницу обратно в студию, к себе домой.

И в этот миг ему становится неизмеримо тоскливо оттого, что дом Бетси Ларкин находится внутри мира, нарисованного на холсте. Нет, это не осознание случившейся трагедии, скорее это своего рода серая депрессия, воплощенная в этой графической новелле, которая ученическим этюдом повествует об одиноком незнакомце, затерявшемся в большом городе. Раз за разом вырисовывая какие-то мелочи на картинах, художница пытается отразить царящее в ее душе тихое отчаяние, бьющее в зрителя словно кувалдой. На него накатывает ощущение собственной бесполезности. Все эти годы, пока Бетси так нуждалась в помощи, он все собирался ею заняться и так ничего и не сделал. Он увяз в болоте рутины и пошел по пути наименьшего сопротивления.

Отчего это короткое предложение вместе пообедать вызывает у него такую нервную дрожь? За завтраком он никогда не думает о проблемах. Может, он просто голоден?

– Просто мы вдвоем, ты и я, – предлагает он. – В заведении Роберты. Посидим у стойки. Пожуем маффины.

– Нет, – говорит Бетси.

Ларк вздыхает. Но Бетси вдруг скользит к нему, и ветер свистит в рукавах ее ветровки. Ларк замирает – неподвижно, затаив дыхание, ожидая, что в любой момент в ее мозгу что-то щелкнет и она вновь вернется в столь безопасную для нее студию, дабы закончить работу над недописанным клочком «Полуночников», пришедшим в этот мир извне. Но сестра продолжает приближаться.

– Не у Роберты, – говорит она, оказавшись почти вплотную к нему. – В «Золотом абажуре».

– Ты хочешь перекусить в «Абажуре»?!

«Абажур» официально считается гриль-баром, но никто из местных не рискнул бы там попробовать гриль, а на туристов посетители «Абажура» обычно смотрят искоса.

– Да. – Бетси проносится мимо него вверх по лестнице.

– Но почему? – спрашивает Ларк.

Впрочем, он уже и так знает ответ.

3

Царящий в «Золотом абажуре» специфический запах подчеркивается полуденным отсутствием посетителей. Кажется, что царящие здесь ароматы переродились в звук, стали гулким эхом обжаренного во фритюре теста и жидкости для чистки писсуаров. Такое чувство, что все поверхности липкие от пролитого пива. Впрочем, когда Ларк и Крупп по субботам, в сумерках, занимают свои места в баре, толпа выпивох, выпускающих пар за неделю, вносит некоторое разнообразие.

Оказавшись за входной дверью, Ларк тут же расстегивает пуховик. Стоящая за стойкой Бет Два поднимает взгляд от телефона. Всю жизнь, сколько Ларк себя помнит, здесь по субботам работает именно эта барменша: Бет Один растворилась в туманах легенд. Подтвердить или опровергнуть ее существование мог бы только настоящий архивариус Уоффорд-Фоллс – такой как Уэйн Крупп-младший.

Когда Ларк еще учился в выпускных классах, именно Бет Два продала ему алкоголь по поддельному паспорту, а потом приказала убираться прочь.

– Ты пришел на пять часов раньше, – кричит она ему через весь пустой зал. – И без своего закадычного дружка.

Он, стряхивая налипший снег, топает ботинками по полу. Пластинок в музыкальном автомате довольно мало, и они воспроизводятся в случайном порядке для трех постоянных посетителей, которые кажутся просто привинченными к своим табуреткам.

– Возвращение блудного сына! – кричит похожий на крысу Энджело, вскидывая стакан с «Кровавой Мэри».

– Господи, Эндж, – говорит Джерри Пекарь, который когда-то действительно был пекарем. – Ларк не был блудным сыном пятнадцать лет назад, и он точно не блудный сын сейчас. Ну, или не такой уж блудный.

– Это всего лишь выражение.

– И ты его твердишь столько, сколько я тебя знаю.

– Констанс, – Ларк демонстративно игнорирует двух забулдыг, – как ты вообще позволяешь этим дегенератам сидеть с тобой?

– Они оплачивают напитки, – поясняет пожилая женщина, неспешно помешивающая коктейль из белого вина со льдом.

– Если это можно так назвать. – Бет Два издает звук, похожий на отрывистый смешок. – Хочешь посмотреть, сколько они должны?

– Там целый свиток, – фыркает Энджело.

Люди у стойки расслабленно подчиняются привычному ритуалу, движутся по утвержденному сценарию, легкому, уютному, как дешевая ностальгия. В баре царит комфорт знакомых слов – простой и великодушный.

А затем в помещение следом за Ларком заходит Бетси, и все сменяется лунным пейзажем удивления. В баре словно воцаряется вакуум. В старых фильмах так изображали посещение преступником салуна на Диком Западе: распахиваются двойные дверцы, и все заведение замирает – на столе лежат раскрытые карты, в стакане блестит недопитый виски, захлебывается на громкой ноте хрипящее пианино.

Даже та благодать, что струится от Бет Два, это избирательное и привычное несоблюдение правил, дает сбой. Все таращатся на вошедшую Бетси. Бет Два сжимает в кулаке свернутую тряпку для протирки стойки бара – с такой силой, словно готова кого-то удушить или отхлестать прямо этим полотенцем. Энджело, прикрыв рот руками, давится кашлем. Джерри, прищурившись, делает вид, что он как раз отковыривает этикетку с пива Labatt Blue.

– Эй! – выдавливает Ларк: Бетси идет к столику у окна – он так и знал, что она захочет сесть именно туда. Сестра отодвигает в сторону пожелтевшую от времени занавеску: древняя ткань украшена логотипами команд НФЛ – отметился даже «Хьюстон Ойлерз», который исчез, еще когда Ларк был ребенком.

– Э… – продолжает Ларк, все так же беспомощно глядя на Бет Два. Идея устроить праздничный обед принадлежала ему, и она явно потерпела неудачу.

Бет Два протягивает руку помощи:

– Меню?

– Это было бы здорово. – Ларк глупо улыбается. – Спасибо.

– Меню? Ты что, пари проиграл? – спрашивает Энджело.

Джерри наконец набирается сил, чтобы повернуть голову.

– Дам подсказку, – сообщает он Бетси, старательно не глядя в ее сторону. – Со времен выхода песни «Summer of Love» еда здесь с каждым днем становится все отвратительней.

– Так же как и ты, Джерри. – Энджело отхаркивается в салфетку.

Констанс бросает взгляд на занятый столик – Ларк отмечает про себя, что она единственная, кто решился прямо посмотреть на его сестру:

– Не слушай их, Бетси. Картофель фри по-французски совершенно безопасен. Я слышала, его здесь готовят из красной картошки.

– Кто готовит? – хмыкает Анджело. – Шеф-повар?

Так и не рискнув подойти к столику и отдать Бетси меню, Бет Два протягивает сшив Ларку, и тот, окинув взглядом выпивох, садится к сестре.

– Бетси, – чуть понизив голос окликает ее он (хотя на самом деле это глупо – вряд ли здесь есть хоть кто-то, кто еще не понял, что по Уоффорд-Фоллс гуляет Бетси Ларкин; в голове возникает карикатура, изображающая местных журналюг, наперебой строчащих свежие заметки в газеты, провода трещат от стука телеграфа – Местный Говард Хьюз[3], решивший завязать с отшельничеством, явился в ничего не подозревающий городок).

Создается впечатление, что Бетси не может оторвать взгляда от окна. Ларк отодвигает свою половину занавески. Стекло почти все заляпано липкими янтарными капельками. Через дорогу виднеется ряд исторических, хорошо сохранившихся зданий, которые отмечают изначальное расположение некогда находившегося здесь голландского поселения: старейшая пивоварня всей долины Гудзона, здание суда, типография и – прямо напротив «Золотого абажура» – пустырь, оставшийся на месте старинной деревянной церкви.

Церкви, которая, будем честны, стояла здесь более трехсот лет и пережила даже поджог Кингстона британцами, которые затем рассредоточились по окрестным городам всей долины, разрушая дома и мародерствуя. А вот отъезд Ларка, сбежавшего в город в надежде сделать себе имя и бросившего сестру на произвол судьбы и потом вернувшегося домой, так и не пережила.

– Бетс! – вновь окликает ее Ларк.

– Я так давно всего этого не видела, – медленно произносит она.

Он театральным жестом распахивает меню.

– Даже не знаю, хочу ли я сейчас сэндвичей… А вот у Роберты весь день готовят завтраки.

А еще заведение Роберты находится на другом конце города, и оттуда не виден этот пустырь.

– Там осталась одна лишь грязь, – тихо бормочет Бетси. – Как будто там никогда ничего и не было.

Она проводит пальцем по грязному стеклу. Мимо бара медленно ковыляет, толкая перед собой старую магазинную тележку, Эдди-Старьевщик. Мужчина ловит взгляд Бетси в витрине, останавливается, удивленно моргает, а затем, грохоча тележкой, направляется дальше, чуть качая головой. Улица пустеет, и Ларк словно вновь проваливается в «Полуночников» – странное ощущение накрывает его с головой, словно медленно опускающийся колючий капюшон. Он и Бетси стали такими же музейными экспонатами, как и люди на картине, – превратились в восковые фигуры, застывшие в стеклянной колбе. Неужели и полуночники, изображенные на картине, чувствовали то же самое, когда Хоппер, окидывая их пристальным взглядом, малевал им лица и тела?

– Просто никто никогда не хочет ничего ремонтировать, – напоминает ей Ларк.

Бетси наконец отворачивается от окна, встречается взглядом с братом, и Ларк видит, как на ее лице вдруг проявляются новые эмоции, усиленные длительной бессонницей. Кажется, что, когда она начинает говорить, постепенно рассеивается туман.

– Я не собираюсь это повторять, – говорит она. В ее голосе слышится заминка, Бетси словно умоляет ее понять, и от этих звуков у него сердце разбивается. Как будто, если она сможет убедить Ларка, ее брата, единственного человека в городе, которого не нужно ни в чем убеждать, – то изменится вообще все. Ее начнут приглашать на встречи молодежной организации для развития творческого потенциала. Бет Два выйдет из-за стойки, приблизится к их столику и подойдет к Бетси Ларкин ближе чем на шесть футов.

– Мы оба с тобой это знаем, – говорит он, – в отличие от них. – Он проводит пальцем в воздухе, разом охватывая всех: и Бет Два, и местных выпивох, и вообще всех посетителей «Золотого абажура», и даже жителей города. – Люди долго помнят произошедшее. Особенно если происходит что-то подобное, что-то такое… – Он замолкает, не в силах подобрать подходящее слово. Беспрецедентное? Ебанутое? Нездоровое?

– Это случилось так давно, – говорит она. – Когда тебя не было, я была совсем другой.

– А люди вспоминают об этом, как будто это было вчера, Бетси. Я сам это слышал. Знаю, это несправедливо, но что поделаешь.

Она бросает новый взгляд на грязное окно. За деревянным забором, построенным в стиле семнадцатого века, виднеется пустое пятно. Голая земля. И грязь там столь черна, что кажется вечно влажной. К забору прижимаются одинокие сугробы.

– Они даже травой пустырь не засадили.

– Ну ты ведь знаешь, какая бюрократическая волокита с этими местами исторических построек. Вероятно, все просто обленились и махнули на это рукой.

Садовый клуб Уоффорд-Фоллс пытался посадить на этом месте траву, обнести все несколькими рядами жизнерадостных многолетников. Они так и не прижились.

У Ларка никогда не хватит духа на то, чтоб рассказать об этом Бетси. Он будет скрывать это от нее вечно. Дерн так и не пустил корни – так тело отвергает донорский орган, – а гортензии увяли и погибли. И несомненным плюсом капсулированного стиля жизни Бетси является то, что она никогда этого не узнает от какого-нибудь случайно проболтавшегося горожанина.

Он тянется через стол и распахивает перед ней меню.

– Заказывай все что хочешь, – говорит он. – Шикуй. Слышал, картошка фри здесь вполне приличная.

Он бросает взгляд в сторону бара, и тот взрывается внезапным всплеском бессмысленных движений – Джерри принимается трясти бутылкой недопитого пива, Констанс красит губы, разглядывая себя в золоченой пудренице, Энджело нервно рвет салфетку: похоже, они все за ними тайком наблюдали. Ларк переводит взгляд обратно на Бетси и обнаруживает, что она снова смотрит в окно, на пустырь, где раньше была церковь.

Он прочищает горло:

– Значит, «Полуночники» почти закончены?

– Хоппер не любил говорить о своей работе, – не поворачивая головы, сообщает она.

– Виноват, не стоило касаться этой темы. Я и сам не хочу сейчас говорить о работе.

– Я практически этого не помню…

– «Полуночников»?

Бетси постукивает неровно обкусанным ногтем по стеклу.

– Это. То, что я натворила. То, как я это делала.

– Ты сама сказала, что это было очень давно. Если ты так ничего себе и не выберешь, я уступлю тебе свою картошку фри.

– Мне очень жаль. – Она отводит взгляд от пустыря. Затем накидывает на голову капюшон своей мешковатой ветровки и туго затягивает шнурок.

– Откуда здесь взялся капюшон?

– Он прячется в воротник.

– И он вот прямо сейчас тебе нужен?

Она пожимает плечами.

Ларк делает глубокий вдох и резко выдыхает. Звонит телефон, и Бет Два берет переносную трубку, лежащую у кассы. Мгновение спустя отключается и качает головой.

– Реклама! – хмыкает Джерри.

– Робот, – говорит Энджело. – Одно и то же каждый раз.

Ларк выскальзывает из-за стола.

– Картошку фри, – говорит он, прихватывая с собой меню. Бет Два как раз готовит для Констанс еще один коктейль с белым вином. – Мне один фирменный бургер и картошку фри для Бетси.

Бет завинчивает крышку на бутылке шардоне и тянется за горькой настойкой:

– Напитки?

– Два стакана воды. Из крана. Только хорошей.

– Я же не прихожу к тебе домой и не учу, как ваять скульптуры!

– Просто напоминаю.

Она добавляет в напиток темно-малиновой настойки и, забрав у Констанс пустой стакан, передает ей полный, а затем направляется к кассе, чтоб пробить заказ Ларка.

– Эй! – окликает Джери. – У тебя побег, – он тычет пальцем.

Ларк оборачивается: столик пуст.

– Черт… – Ларк спешит к двери.

Уже за пределами бара до него доходит, что, выйдя наружу, он своим появлением рушит статичный, условный «сферический мир Хоппера в вакууме», этот безвоздушный мир, где пыль не собирается лишь потому, что кто-то невидимый тайком ее вытирает. Эту часть города легко сопоставить с унылой сверхъестественностью Хоппера – ее трудно представить как нечто самостоятельное: все это место – охраняемый государством исторический памятник семнадцатого века. Другой конец города, его конец города – там, где расположены все эти магазины, лавка Круппа и даже кладбище, – место, где на самом деле живут люди. А здесь, где Мейн-стрит уходит на запад, пересекаясь вдалеке с трассой 78, слоняются лишь обряженные в наряды колонистов студенты колледжа, стажирующиеся перед тем, как стать гидами на пивоварнях и типографиях. Но сейчас здесь никого нет – экскурсии начнутся только в апреле.

– Бетс! – переходя улицу, кричит он.

Та на корточках сидит у забора, окружающего пустырь, бывший церковный двор. Ларк подходит к ней сзади и видит, что она тянет руку через перекладины, поднимает с земли комок грязи и, разжав кулак, принимается его разглядывать.

– Эй! – Склонившись над сестрой, Ларк мягко помогает ей встать. – Ты сидишь в грязи.

Она подносит ладонь к носу, принюхивается. Затем опускает руку и позволяет грязи скатиться с ее ладони.

Ларк оглядывается по сторонам. На улице никого, лишь Эдди-Старьевщик с тележкой сворачивает за угол.

– Нам скоро принесут картошку фри, – говорит он. – Давай вернемся.

– Я чувствую запах краски, – шепчет она. – Земля пропитана ею.

Поднявшийся ветер сдувает капюшон с головы. На глазах у Бетси стоят слезы.

– Блин, Бетси, – Ларк обнимает сестру.

– Теперь я вспоминаю, – говорит она, – как это было приятно.

Он еще сильней прижимает ее к себе. А затем, все так же держа ее за плечи, отступает на шаг, чтобы она могла увидеть его лицо:

– Послушай. Ты ничего не могла поделать, ясно? Это я виноват, что уехал.

Она начинает всхлипывать.

– Эй… Эй! У нас тут праздничный обед намечается! Не смей плакать! Это все давно прошло. Не плачь за праздничным обедом. Это древняя история.

– Я так устала.

Ларк краем уха слышит бренчание банок, но отреагировать не успевает.

– Привет, Бетси! – окликает ее Эдди. – Я так и думал, это ты! Ну, когда увидел тебя в окне.

Он спешит к ней. Банки в тележке отбивают настоящую аллюминевую симфонию.

– Я так себе и сказал: «Эдди, да ты просто тронулся!» Но, твою мать, это же реально ты! Натуральная Бетси Ларкин! Чтоб я сдох!

Ларк нерешительно машет рукой:

– Ладно, Эдди, мы уже уходим, были рады тебя видеть.

Эдди ускоряет шаг, а потом в десяти футах от тротуара резко останавливается, и банка из-под пива вылетает из тележки.

– Эй! А ведь я там был, помнишь?

– Пошли, – Ларк подталкивает Бетси, заставляя ее перейти дорогу.

– Я обоссался прямо здесь! – кричит им вслед Эдди. – Пока наблюдал, как ты работаешь.

Бетси ссутуливается, как выведенный на прогулку преступник, и стягивает шнурки на капюшоне.

– Псссссссс! – с холодной усмешкой шипит Эдди-Старьевщик, растягивая звуки. – Моча прям по ноге текла, слышала, ведьма?!

4

Расположившаяся на черном ложементе «Форда F-150» скульптура напоминает закутанного в саван человека. Высокого, как центровой НБА, укутанного в синий брезент и пристегнутого к металлическим скобам. И пусть она пристегнута, завернута и притянута к полу – все равно, стоит пикапу выехать за пределы Уоффорд-Фоллс, как скульптура начинает дребезжать, подпрыгивая на месте.

Небо грозится просыпаться снегом, и, хотя наверняка это произойдет уже ближе к ночи, ветер в предгорьях уже был силен.

В шести милях от города Ларк съезжает с шоссе 212, выбираясь на бегущую в горы дорогу без номера и названия – та все тянется вдоль полузасохшего ручья, петляя из стороны в сторону, и порой ведет вверх под столь острым углом, что пикап будто замирает вертикально, уставившись мордой в суровое серое небо, проглядывающее кое-где меж голых сучьев деревьев.

Из колонок доносится игра струнного квартета, переходящего от грустного, тягучего largo[4] к allegro molto[5], и это звучит просто охренительно. Ларк врубает музыку погромче, надеясь прогнать воспоминания о неудавшемся обеде в честь дня рождения: забыть подгоревший бургер с едва теплой в середине котлетой, сырую картошку фри, к которой Бетси так и не притронулась. Эдди-Старьевщик и вовсе стоял на другой стороне улицы и, хихикая в такт своим мыслям, тыкал пальцем в сторону пустыря, где некогда располагалась церковь, да тормозил редких прохожих, требуя от них, чтобы те посмотрели в окно «Золотого абажура» и увидели там «Бетси Ларкин в натуре!».

В конце концов, Ларк попросту задернул занавеску и, все время пока ел, поддерживал ее рукой, чтобы Бетси не могла ее отодвинуть.

А теперь, когда он пытается прогнать все эти воспоминания, перед глазами вновь всплывает картина Бетси. Предмет, что так и не выпустила женщина в красном, запустил корни в сознание Ларку и постепенно обрел новую форму. Сестра нарисовала эту пакость слегка не фокусе, словно давая ей возможность вырасти, внедриться в реальность, стать более явной в иное время, вдали от картины. Это часть ее дара: ее творения выходят за рамки близости и обыденности. Один взгляд и то, что она создала, посеет семя в твоей душе. Семя, которое будет жить вечно.

Он притормаживает у старого железнодорожного переезда, косится в зеркало на прыгающую через рельсы фигуру в темном одеянии. Скульптура в багажнике дрожит, качается, чуть заваливается на бок, а затем выравнивается. Шины сцепляются с гладким покрытием, квартет заводит новую мелодию, дорога петляет все выше.

В глубине его сознания вновь всплывает воспоминание о безвоздушной атмосфере закусочной, которой никогда не существовало, и в нем, в этом воспоминании, зреет что-то странное. Печка в пикапе включена, но Ларк все равно чувствует, как его охватывает дрожь. В голове эхом отдаются упругие прыжки попрыгунчика Бетси. Ларк прибавляет громкость. Ручей уже давно закончился, с пассажирской стороны видна лишь гранитная стена скалы. Слева же от Ларка, за ограждением, виднеется чаща обрыва, усаженная вечнозелеными растениями.

Квартет сменяется звонком телефона. Ларк смотрит на дисплей на приборной панели – Аша Бенедикт – и, нажав на кнопку на руле, включает телефон.

– Вообще-то у нас для этого есть специально обученные люди. – В голосе его агента проклевываются нотки, напоминающие о буйной молодости в Статен-Айленде – соло скрипки в симфонии манер, полученных в Сохо. Это тоже вариант крутизны: сталь, спрятанная в меде. – И ты мне за это деньги платишь.

– Да мне не сложно, – говорит Ларк. – Полчаса всего проехать.

– Между прочим, эти клиенты – профессионалы в области непосредственной работы с предметами искусства. У них куча специальных транспортных средств, упаковки и обертки. Они посвятили всю свою жизнь тому, чтобы сохранить в целостности произведения искусства, которые являются предметами роскоши и которые обычные коллекционеры только в белых перчатках в руки берут.

– Я тоже могу надеть перчатки.

– Не смешно. Твоя карьера не существует сама по себе, Ларк. Я о ней забочусь. И на нее надо смотреть со стороны – или ты думаешь, что Герхард Рихтер[6] сам разъезжает по округе, развозя свои работы? Заворачивает их в пупырчатую пленку, кладет в коробку «Амазона» и отвозит братьям Кох на своем пикапе?

– Герхарду Рихтеру сто лет. Во-первых, ему бы не стоило садиться за руль.

– А вдруг ты что-нибудь повредишь в скульптуре?

– Я же сам ее в пикап поставил. И она не из цельного куска стали состоит, она собрана из всего подряд. Так что весит всего пятьдесят фунтов.

Им овладевает отстраненность. Вот он едет через горный перевал, который старше любого человека. А его агент тем временем сидит на стуле фирмы Eames. В галерее Аши звучит музыка и прохладные звуки синтезатора льются через колонки в пикап. Здесь же, в горах, лишь тускло поблескивает придорожный лед. На дорогу в любой момент может выскочить олень. Ларк стискивает руль, ожидая, когда дорога в очередной раз резко вильнет, и даже чуть этим наслаждаясь. Олень так и не появляется.

– Дело в том, – говорит Аша, – что мои логисты никогда не опаздывают. А вот ты умудрился.

– Я ходил на обед с сестрой.

– Мило.

– Послушай, Аша, этот твой покупатель до охренения богат и живет в какой-то жопе мира. Плюс сегодня суббота. Думаешь, у него какие-то другие планы на день? Он сидит в своем бункере, читает какую-нибудь Айн Рэнд и размышляет, скоро ли сработают Часы Судного дня – или что-нибудь вроде этого. – Аша издает хриплый, ни к чему не обязывающий звук. Ларк бросает взгляд на лежащую на пассажирском сиденье, рядом с ним, коробку с подарком Бетси – он пока что ее не раскрыл: так, бросил в пикап, особо не задумываясь. Красные глаза эльфов кажутся скорее обкуренными, чем злобными. – И вообще, откуда ты узнала, что я опаздываю?

– Потому что я знаю тебя, Ларк. Я знаю тебя с тех пор, как ты рылся на свалках, разыскивая старые ржавые бамперы от «Шевроле» и вырабатывал естественный иммунитет к столбняку.

– Я до сих пор лично собираю все материалы для статуй. Или думаешь, у меня тут куча стажеров?

Агент вздыхает. В галерее слышится приветствие – кто-то пришел. Ларк представляет, как где-то там начинают сыпаться воздушные поцелуи, раздаваемые так, чтобы ни в коем случае не задеть ничьи прекрасные скулы.

– Не надо переживать, что твой успех превратит тебя в тряпку лишь потому, что это мне надо, Ларк. Уверяю тебя, твоя никчемная репутация синего воротничка не пострадала. Ты как был моим Раушенбергом* в спецовке, так им и останешься.

– Прибереги свои комплименты для «Арт-форума». – Ларку бросается в глаза самодельная вывеска – лакированное дерево, вытравленные и выжженные буквы: «Частная территория». Он резко сворачивает налево, на дорогу из гравия. Укутанную в саван скульптуру начинает бросать из стороны в сторону: – Слушай, Аша, мне пора. Я уже приехал.

– Покупателя нет. Я поэтому и звоню.

Ларк мельком видит меж толстых сосен каменный особняк в дореволюционном стиле – или, по крайней мере, нечто похожее.

– Что?

– Этот твой «человек без планов на день», очевидно, решил забросить свои объективистские удовольствия по заветам Айн Рэнд. Но его помощник на месте – он осмотрит работу, заберет и оплатит. Он ждет тебя рядом с гаражами, там, где дорога виляет подковой. Зовут Брандт Гамли.

– Серьезно? Что за дурацкое имя.

– Ну, не все же могут себе позволить называться Ларком.

– Может, он на Гама откликается?

– Я, когда увижу, что перевод прошел, напишу тебе. Пока не получишь сообщение, не уходи.

– Я не первый раз этим занимаюсь, Аша.

– Постарайся вести себя профессионально.

Деревья расступаются, гравий плавно сменяется асфальтом – кажется, что эту дорогу проложили совсем недавно. Ларк следует по плавному подковообразному изгибу, и дом наконец полностью проявляется перед ним.

– Я даже рубашку заправлю. – Ларк любуется странным великолепием жилища.

Аша завершает разговор, и струнный квартет галопом врывается в пикап через колонки. Ларк разворачивает машину, медленно проезжая по длинной дороге. Гаражей всего четыре, построены они в том же стиле, что и дом: из продолговатых разноразмерных камней, соединенных цементом, а двери выкрашены в ярко-голубой спортивный цвет. Непогода пока не повредила стен: дом построен не больше десятилетия назад: какая-то важная шишка решила обналичить деньги и поселилась в уединении в Катскилле.

Ларк останавливается на самом изгибе подковы, между гаражами номер два и три, и глушит двигатель. Брандта Гамли нигде не видно. Взгляд скульптора скользит по дому. Каменная часть здания – вполне ожидаемо – ничем не примечательна: да, она огромна, но величественный фасад вполне бы уместно смотрелся в каком-нибудь ухоженном переулочке: в двенадцати одинаковых окнах виднеется по свече, мрачные колонны портика обвивает плющ. Картинка с рекламы комфортного жилья, а не пропаганда утонченной эксцентричности.

Эксцентричность проявляется за счет задней части здания: за домом поднимается склон горы, поросший оттеняющим эвкалиптовую синеву поздне-зимнего неба густым каскадом зеленого леса. Отовсюду выглядывают какие-то окна, странные опоры, входы в хоббичьи норы – и все это словно переосмыслено каким-то скандинавским модернистом. В их размещении нет никакой логики – насколько способен зацепиться глаз, видна только верхушка архитектурного айсберга, поднимающаяся вверх по склону. У Ларка складывается впечатление, что причудливый дореволюционный каменный дом – это лишь модель, гостиная, предназначенная исключительно для приема гостей. Настоящее жилище – втиснутая в склон горы котловина. Его слова о бункере оказались правдой – просто он не мыслил достаточно масштабно.

Этот столь разнящийся дизайн невольно напоминает ему о времени, когда Ларку было всего семнадцать и один богатый старик нанял его и Круппа поработать летом. Нужно было расчистить заросший двор, запущенный настолько, что при одном взгляде на него сразу приходили на ум мысли о тридцати семи кошках и заставленном безделушками доме. На заднем дворе стояла пристройка – больше садового сарая, но меньше домика дворницкой. Старик, чье имя Ларк сейчас не мог вспомнить, утверждал, что из основного дома в пристройку ведет туннель. Каждый день, принося кувшин приторно-сладкого лимонада, хозяин дома спрашивал, не хотят ли Ларк и Крупп полюбоваться на этот самый туннель.

«Нет уж, увольте. Заканчиваем работу и сваливаем отсюда».

Ларк вспоминает, что они еще и облицовку дома у этого старого ублюдка вымыли. Грязь осыпалась мокрыми полосами. Осадочные породы, оставленные сотнями бурь.

– Ну и где же Брандт Гамли? – говорит он вслух. – Мистер Гамли. Брандт.

Поразмыслив, он решает, что, пока ждет, можно достать из пикапа скульптуру. Ларк ерзает на сиденье, расстегивая ремни, и внезапно замечает подарок Бетси.

– А, на хер все это, – бормочет он и срывает оберточную бумагу с изображением обкуренного эльфа. Под ней – картонная коробка. Ларк переворачивает ее, рассматривает со всех сторон. Вроде ничего. И все же ее стоит проверить с ювелирной тщательностью. Один раз он уже прокололся, когда много лет назад Бетси подарила ему какой-то пустяк, и, лишь после того, как он выбросил коробку, очень похожую на нынешнюю, сестра проговорилась, что настоящий подарок был спрятан между гофрированными картонными стенками. Пришлось вытаскивать коробку из мусорной урны и потрошить перепачканный картон, чтобы найти спрятанное. Но после того, как он обнаружил то, что искал, подарок стерся из реальности вместе с воспоминаниями о том, что же это было, и теперь в памяти застрял лишь сам акт извлечения влажной и вонючей коробки из пластикового контейнера, стоящего в конце дорожки.

Вспоров перетянувший коробку скотч зубьями ключа, Ларк открывает подарок. Наружу вырывается неприятный запах – словно намек на надвигающуюся тошноту.

Внутри маленький предмет. Ни ваты, ни пенопласта, ни вдавленной по форме упаковки. И все же, когда Ларк тряс коробку, эта штуковина почему-то не гремела. Он встряхивает коробку снова и понимает, что этот предмет вообще не движется.

– Твою мать, Бетси. – В животе оседает кислый жар, словно Ларк только что наелся тухлых моллюсков.

Он даже не может хорошенько рассмотреть, что это. Подарок размером со спичечный коробок, но что-то словно препятствует попыткам подробно его разглядеть.

Это нечто могло бы быть нарисовано на картоне – это бы объясняло, почему оно ничего не весит. У Ларка кружится голова. Объект словно превращает воздух – да и все окружающее его пространство – в нечто призматическое. Он чуть наклоняет коробку, почти что ожидая увидеть неровный след остаточного изображения, какое-то голографическое заикание, но вместо этого восприятие наконец догоняет зрение, и он понимает, что смотрит на реальную модель того, что держала женщина в красном платье.

Спертый воздух, затерявшейся на задворках реальности забегаловки, превращает пластиковую внутренность пикапа в воздушный шлюз, напрочь отсекающий все звуки. Ларк делает глубокий вдох, изо всех сил набираясь решимости. Он собирается прикоснуться к подарку, он уже готов к этому. Ларк не собирается брать его в руки, просто хочет коснуться его пальцем. Он должен знать, каково это – чувствовать, что этот предмет то ли взят с картины Бетси, то ли послужил для нее источником вдохновения. Эта вещь кажется такой… земной, такой эластичной, такой филигранной – и одновременно твердой. Она сшита вручную? Она… дрожит?

Ларк кладет ладонь поверх открытой коробки, как фокусник, изготовившийся показать иллюзию. От близости к объекту кишки словно скручиваются, как мокрая тряпка. В какой-то миг этот предмет кажется старинными карманными часами, а через миг – промокшим коробком спичек, раздувшимся от влаги.

– Ты просто чудо, Бетси, – хрипло бормочет он. Проводит тыльной стороной ладони по лбу, вытирая пот. Стискивает зубы и опускает руку. Перед глазами все плывет. Пикап затуманивается. Краем глаза Ларк замечает мужчину в костюме середины прошлого века и фетровой шляпе, элегантного и одинокого. Рядом – продавец в накрахмаленной белой одежде, застывший за стойкой.

За окном закусочной вечно пустая улица. Городской вакуум. Безмолвная пустота.

Кишки словно переворачиваются, подкатывают под горло. Запах масла и закрепителя давит. Отбросив коробку на пол у пассажирского сиденья, Ларк судорожно распахивает свою дверь, резко наклоняется над гладким, безукоризненным тротуаром и его рвет.

– Мистер Ларкин?

Ларк поднимает взгляд. К пикапу направляется толстошейный мужчина в одежде цвета хаки, застегнутой на все пуговицы. Ларк роется в бардачке, находит пачку салфеток, чтобы вытереть губы, и несколько мятных леденцов, чтобы перебить вкус во рту.

– С вами все в порядке? – Мужчина останавливается у самой границы разлетевшихся по асфальту брызг.

– У вас прямо на дорожке кого-то стошнило, – говорит Ларк, выходя из пикапа и жуя мятные конфеты. Горный воздух бодрит. Он закрывает за собой дверь и сразу чувствует себя лучше. – Брандт Гамли, я полагаю?.. – Ларк протягивает ладонь собеседнику.

Мужчина, не моргая, смотрит ему в глаза и крепко пожимает руку. Судя по поведению и телосложению, он хорошо натренирован. Ларк понимает, что перед ним бывший военный, ушедший в частную охрану.

– Спасибо, что пришли. – Гамли отпускает руку Ларка. – Мои работодатели выражают свои искренние сожаления – они с нетерпением ждали личной встречи с вами. Они ваши давние поклонники.

Работодатели, – отмечает Ларк. – Множественное число. Лицо Гамли кажется неровным, нечетким и размытым. Ларк старается взять себя в руки, но из головы все не выходит оставшийся в пикапе предмет, подарок Бетси. «Постарайся вести себя профессионально», – гремит в голове голос Аши.

Ларк прочищает горло.

– Приятно это слышать. Я действительно сожалею об э-э… – Он неопределенно указывает на лужу рвоты.

– Не думайте об этом. – Гамли бросает взгляд через плечо Ларку и чуть кивает – это своего рода сигнал. Ларк поворачивается как раз вовремя, чтоб увидеть, как открывается одна из гаражных дверей. Появляются трое мужчин, помощники Гамли: брюки цвета хаки, рубашки на пуговицах, короткие стрижки. Один несет ведро и швабру и сразу же принимается за уборку. Второй катит тележку к багажнику пикапа. За ним следует третий.

Гамли кладет руку на плечо Ларка и ведет его к входной двери каменного дома.

– Я уполномочен перевести вам оставшуюся часть платежа. Выпьете со мной?

– Э-э… – Оглянувшись, Ларк видит, как двое мужчин забираются в кузов пикапа и расстегивают замки на жгутах, удерживающих скульптуру на месте. Они действуют столь ловко, что невольно вспоминаются готовящиеся отчалить моряки. Пара с легкостью поднимает закутанную в ткань фигуру, дружно подходит к краю платформы и ставит скульптуру на тележку. Оставшийся мужчина набрасывается на лужу на дорожке с такой яростью, словно драит палубу.

– Ваша работа попала в надежные руки, – говорит Гамли.

– Что ж, ринемся, друзья мои, в пролом[7], – откликается Ларк.

Гамли распахивает входную дверь, пропуская гостя внутрь.

5

Кабинет напоминает воплощенную в реальности комнату игры Clue[8]. Весьма изысканную и уютную – если не сказать обжитую. Кожаная мебель. Полки, заставленные юридическими книгами, к которым никто никогда не прикасался. Винтажные пепельницы. На дубовом столе скульптура сокола из оникса.

Гамли щелкает выключателем на стене, и камин наполняется теплом и светом. Кажется, что все вокруг сделано напоказ: курительная, в которой никто никогда не курил, библиотека человека, который не утруждает себя чтением.

– Прошу вас. – Гамли указывает на кресло с высокой спинкой. Ларк садится. На коже, которой обито кресло, ни следа. Гамли берет с латунной барной тележки графин, полный янтарной жидкости: это то ли бурбон, то ли скотч. Наливает немного в хрустальный бокал, замирает, словно размышляя, стоит ли наполнять второй.

– Есть имбирный эль, – говорит он, – на случай, если у вас по-прежнему дискомфорт в желудке.

– Меня устроит любой напиток, – отвечает Ларк.

– Лед?

– Не надо.

Гамли доливает напиток во второй бокал, подает Ларку, а затем садится в кресло напротив. Сейчас гостя и хозяина разделяет лишь круглый, покрытый инкрустацией стол из вишневого дерева.

Гамли поднимает бокал. Ларк ожидает услышать тост, но Гамли молчит. Ларк чокается с ним, и оба делают по глотку. Виски торфяной, с густыми парами, кажущимися почти бензиновыми по своей интенсивности.

– Спасибо, – говорит Ларк, – просто изумительно.

– Я могу прислать вам ящик.

– О, в этом нет необходимости.

Гамли улыбается, не размыкая губ:

– Мои работодатели владеют винокурней на острове Айлей, у побережья Шотландии.

– Ух ты, – присвистывает Ларк. – Значит, они занимаются алкогольным бизнесом?

– Полагаю, сами они считают это скорее хобби.

– Ну, это получше, чем коллекционирование марок.

– И в самом деле. – Гамли неспешно потягивает напиток.

Мысли Ларка уже успели унестись на несколько часов вперед, когда он сможет оттянуться в «Золотом абажуре» вместе с Круппом и поделиться с ним всем, что произошло за нынешний день.

Я все ждал, что внезапно выяснится, что я оказался на какой-нибудь охоте на людей. Как будто мне в любой момент предложат подобрать себе арбалет и отправиться ловить по лесу какого-нибудь бродягу.

– Одну минуту. – Гамли протягивает руку к сумке, стоящей около кресла. Достает оттуда iPad, скользит пальцем по экрану. – Полагаю, вы уже можете убедиться, что оплата прошла.

И почти одновременно с этими словами телефон в кармане брюк у Ларка отзывается вибрацией. Тот достает – сообщение от Аши Бенедикт:

«$$$ прошли. ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО».

Ларк убирает телефон.

– Спасибо, я ценю это. – Он залпом допивает из стакана. – Надеюсь, статуя понравится заказчикам.

– Как я уже сказал, они с большим любопытством следили за вашей карьерой. Кроме того, есть одно важное дело… Но прежде… не желаете ли еще выпить?

– Нет, спасибо. Мне нужно ехать. – Ларк с трудом сдерживает улыбку. А вот и арбалеты.

– Мои работодатели хотели бы, чтобы прежде, чем я перейду к сути дела, я кое-что объяснил. Возможно, то, что вы сейчас услышите, вас смутит, но, вероятно, вы уже через мгновение захотите позвонить в полицию. Я настоятельно призываю вас воздержаться от этого. Полиция все усложнит, и для всех будет лучше, если все останется между нами.

Ларк смеется – слишком уж это абсурдно звучит.

Гамли впервые выглядит озадаченным:

– Уверяю вас, мистер Ларкин, это не шутка.

Ларк качает головой:

– Что за… В смысле, это Крупп вас подговорил все это устроить?

Мысль, что Уэйн Крупп, владеющий в заштатном Уоффорд-Фоллсе скромным заведением «Крупп и сыновья: Электроника», может иметь хоть какое-то отношение к Брандту Гамли и его работодателям, управляющими целыми винокурнями, звучит еще более абсурдно, но в голове у Ларка уже все перемешалось.

– Пожалуйста, запомните мои слова о полиции. – Гамли прищуривается.

Ларк вскидывает руки:

– Ах. Точно. У меня же сегодня день рождения. Я все понял.

Он оглядывается по сторонам, в глубине души все еще тлеет надежда, что из-за тяжелых бархатных штор появятся его долбанутые дегенераты-друзья.

– Все происходит, пока мы разговариваем, мистер Ларкин.

Гамли поворачивает планшет так, чтобы Ларк мог видеть экран. Там движется видео. В центре кадра – в небольшой рамке – вход в подвал-студию Бетси.

Ларк моргает, мысли путаются от замешательства, он все еще не верит в происходящее. Видео немного дрожит, но дверь по-прежнему в центре кадра. Камера очень маленькая. Снимают на телефон.

«Кто-то стоит у меня на кухне, – вдруг соображает Ларк. – Кто-то снимает у меня в доме».

– Что за херня? – спрашивает он.

– Подождите минутку, – говорит Гамли и прибавляет звук на планшете.

Ларк слышит слабый ритмичный стук, доносящийся из подвала. Это музыка из колонок Бетси. Кто-то поднимается по лестнице. Слышно непонятное шарканье. Из подвала бочком, чуть не задевая стены, выходит мужчина в застегнутой на все пуговицы форме цвета хаки – из команды Гамли, – и он что-то тащит по лестнице.

Бетси.

Сестру вносят на кухню, и двое широкоплечих мужчин подхватывают девушку столь легко, словно она ничего не весит. Голова Бетси падает на грудь. Обмякшую и неподвижную сестру проносят через всю кухню. Никто не произносит ни слова. Ноги девушки волочатся по линолеуму. Все пропадают из кадра.

Ларк вскакивает со стула:

– Что здесь, на хер, творится?! Что вы с ней сделали?

Гамли ставит видео на паузу и убирает планшет обратно в сумку.

– Не волнуйтесь, ее просто усыпили. – Он кладет руки на колени. – Через некоторое время она придет в себя, и с ней все будет в порядке.

Ларк бросает взгляд на дверь, ведущую из кабинета, и вспоминает дорогу через дом, к этой комнате, но в обратном направлении: за дверью налево, потом по коридору мимо гостиной, еще раз налево, потом через фойе и в переднюю…

А те молчаливые солдаты, забравшие скульптуру из пикапа, они ведь наверняка ждут его в коридоре, опасаясь, что он может попытаться выскочить из кабинета…

– Я знаю, о чем вы думаете, – говорит Гамли. – Но к тому времени, как вы вернетесь домой, вашей сестры уже там не будет. И лучшее, что вы можете для нее сделать – точнее, единственное, что вы можете сделать, – сесть обратно и выслушать, что я хочу вам сказать.

– Пошел ты на хер. – Ларк чувствует, как на него давят стены кабинета.

Черный сверкающий сокол кажется неимоверно четким. Гамли безмятежно смотрит на Ларка из глубины своего кожаного кресла.

– Мои работодатели сожалеют, что им приходится быть столь навязчивыми. Они хотели бы, чтобы я отдельно отметил, что, будь на то их воля, они бы не пошли на это, но у них осталось очень мало времени.

– Господи Иисусе… – В голосе Ларка звучат истеричные нотки. – Что им от меня надо?! – Он одним взмахом руки охватывает роскошные стены кабинета. – У меня нет таких денег! Даже близко нет. Они должны это знать.

– Это не имеет никакого отношения к деньгам.

Ларк делает глубокий вдох, пытаясь прогнать мысли, недвусмысленно требующие немедленно бежать.

– Если вы присядете, – продолжает Гамли, – я расскажу вам, что вы должны сделать, чтобы обеспечить безопасное возвращение вашей сестры. Все довольно просто. Простой обмен. – Он на миг замолкает. – Другого варианта действительно нет, мистер Ларкин. Прошу вас, успокойтесь.

Где-то там, в другой реальности, Ларк вырывается из кабинета, рвется прочь из этой засады, несмотря на предупреждение Гамли, вызвает полицию, сражается, в конце концов! Сражается!

А в этой реальности он садится в кожаное кресло. Из пустого стакана поднимаются пары скотча. Мир обретает четкость и ясность. Ларк словно пробуждается ранним утром после тяжелой болезни.

Он наклоняется вперед и встречается взглядом с Гамли, пытается осознать всю ту чудовищную угрозу, что нависла над его сестрой, заглянуть в глубины своей души, докопаться до того человека, которым он некогда был и который затерялся в нервном тумане Пропавшего года. Того, кого некогда он отбросил прочь, ради блага своей же человечности.

– Не смей, блядь, причинять ей боль.

И голос его звучит почти правдоподобно. Лишь на слове «ей» чуть срывается.

Лицо Гамли совершенно бесстрастно. А то, что он сейчас молчит, и вовсе выглядит как простое одолжение. Он всего лишь позволяет Ларку бессильно сыпать угрозами, отсчитывая в совершенно пустой голове три долгие секунды, прежде чем ответить:

– Дальнейшее благополучие Бетси полностью в ваших руках.

В голове всплывает непрошеная подсказка из тех криминальных шоу, что он так долго смотрел с Круппом, очарованный потрясающим качеством дешевых реконструкций. Статистика похищений. Руководство, которым никогда не воспользуется большинство людей. Шанс выжить зависит от того, когда вы примете меры по спасению. Чистая, неподкупная математика против тех долей секунд, которые способны изменить вашу жизнь. Между тем, как к вам подходит похититель, и тем, как он сажает вас в машину, отвозит к себе в подвал или приказывает идти вперед, в лес, всегда есть несколько мгновений. Существует крошечная теневая зона, в которой пересекаются ваши «свободное» и «похищенное» я. И математика подсказывает, что именно в этот миг вы должны сделать все возможное, чтобы сбежать, – иначе у вас это уже никогда не выйдет.

Поэтому не смей замирать. Двигайся.

– Простой обмен, – повторяет Гамли. Охваченный яростью Пропавшего года, Ларк рассчитывает угол, под которым он сможет вогнать Гамли в глаз осколок стакана из-под виски. – Без обмана.

Ларк невольно задается вопросом, как выглядел тот крошечный отрезок времени, когда можно было спастись, для Бетси. Ухоженные руки помощников Гамли. Сонная дымка, окутавшая разум сестры. Понимала ли она вообще, что происходило?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Казу – американский народный музыкальный инструмент, представляющий собой небольшой цилиндр из металла, пластмассы или дерева, который сужается к концу и имеет металлическую пробку с мембраной из папиросной бумаги, вставленной в середине цилиндра.

Вернуться

2

Здесь и далее о художниках, отмеченных звездочкой, можно прочесть в Приложении (см. страницу 489)

Вернуться

3

Говард Робард Хьюз-младший (1905–1976 гг.) – американский предприниматель, инженер, пионер авиации, режиссер и продюсер, прославившийся благодаря своему эксцентричному характеру. Эпатажное поведение в начале его карьеры и полное затворничество в конце жизни, отягощенное душевной болезнью, создало образ чудаковатого и таинственного гения и миллиардера.

Вернуться

4

Largo – темп в музыке. Очень медленно. (Прим. перев.)

Вернуться

5

Allegro molto – темп в музыке. Очень быстро. (Прим. перев.).

Вернуться

6

Герхард Рихтер – немецкий живописец, стоял у истоков зарождения направления капиталистического реализма. В 2005 году он занимал 1-е место в ежегодном списке журнала «Капитал» – среди самых дорогих и успешных мастеров современной немецкой живописи.

Вернуться

7

«Что ж ринемся, друзья мои, в пролом» – цитата из пьесы В. Шекспира «Генрих V», акт 3, сцена 1.

Вернуться

8

Cluedo, или Clue, в США – настольная детективная игра, в которой нужно расследовать убийство, а игровое поле представляет собой план загородного особняка.

Вернуться