# Конец парада. Больше никаких парадов

Форд Мэдокс Мэдокс

«Больше никаких парадов», впервые опубликованная в 1926 году, – вторая книга тетралогии «Конец парада» английского писателя Форда Мэдокса Форда. Великая война меняет всё. В этой истории, охватывающей более десятилетия, война переворачивает с ног на голову мир привилегированного английского аристократа, офицера и джентльмена Кристофера Тидженса. Она заставляет его подвергнуть сомнению всё, что ему дорого: социальный порядок, мораль, брак и верность. Она подрывает самые основы английского общества.

Это мощная история о любви, предательстве и разочаровании во времена ужаса и смятения, написанная одним из лучших британских романистов. «Больше никаких парадов» и вся тетралогия «Конец парада» – это незабываемое исследование напряженности в обществе, противостоящем безумию и насилию.

В 2012 году по роману был снят сериал, главную роль в котором исполнил Бенедикт Камбербэтч.

Ford Madox Ford

Parade's End


Перевод с английского Ксении Карповой

Литературный редактор Сергей Рюмин


© Карпова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

## Часть первая

### I

Внутри, стоило переступить порог, открывалось неустроенное прямоугольное пространство, окутывающее теплом после промозглой зимней ночи и пронизанное, словно пылью, буро-оранжевым светом. Вся конструкция по форме походила на домик, вроде тех, какие обычно рисуют дети. В центре стояло ведро, наполненное раскаленными углями и накрытое листом железа в форме совка. Тусклый свет, проникавший сквозь отверстия в стенках ведра, выхватывал три фигуры в коричневых кителях с латунными пуговицами. Двое младших чинов устроились на полу у самой жаровни; еще четверо мужчин сидели парами, сгорбившись над столами в противоположных концах барака, в позах крайнего безразличия. С козырька над черным параллелограммом дверного проема то и дело капала собиравшаяся влага – звонко и ритмично, будто выстукивая мелодию. Те двое, что сидели на корточках у ведра, в мирной жизни бывшие шахтерами, завели тихий разговор на невнятном певучем диалекте, который тянулся и тянулся нескончаемым монотонным потоком безо всякого оживления, будто один рассказывал длинные истории, а второй внимал и временами рыком выражал понимание и сочувствие.

Внезапно с небес на землю словно рухнул гигантский чайный поднос, целиком заполнив повелительным грохотом черный круг горизонта. «Тах! Тах! Тах!» – отозвались бесчисленные листы железа. Через мгновение глиняный пол батальонной канцелярии содрогнулся, воздух надавил на барабанные перепонки. По вселенной прокатился мощный раскат грома, его чудовищное эхо обрушилось на людей, сидящих внутри, кого толкая в сторону, кого пригибая к столу, и ночь заполнилась мерным, деловитым треском, напоминающим шум стремительного и неудержимого лесного пожара. Когда один из сидевших на полу пригнул голову, свет от огня скользнул по его губам, отчего те показались неправдоподобно алыми и пухлыми и при этом все продолжали и продолжали говорить.

Двое у жаровни были из валлийских шахтеров; один до службы трудился в долине реки Ронды и еще не успел обзавестись собственной семьей, а вот второй, выходец из Понтардилайса, был человеком зажиточным – его жена держала прачечную, и незадолго до начала войны он перестал спускаться в забой. Сидевшие за столом справа от входа служили старшинами; один был канадцем британского происхождения, второй – коренным англичанином из графства Суффолк, отслужившим шестнадцать лет в полку линейной пехоты и мечтавшим о скорейшей отставке. За столом в противоположном углу барака расположились офицеры в чине капитана. Тот, что помоложе, шотландец с оксфордским образованием, относился к регулярной армии. Другой, крупный, в средних летах, родом из Йоркшира, служил в добровольческом батальоне.

Одного из сидевших у жаровни посыльных одолевала жгучая злость. Командир не отпустил его домой разобраться, почему жена, продавшая прачечную, до сих пор не получила от покупателя причитавшиеся ей деньги. Мысли же его собеседника были полностью поглощены одной ненормальной черно-белой коровой голштинской породы, о которой ему написала его девушка, работавшая на ферме в горах у городка Карфилли.

Старшина-англичанин был чуть не до слез раздосадован вынужденной задержкой маршевой команды. Они не могли выступить раньше полуночи. Негоже бойцам вот так болтаться и околачиваться без дела. Ждать никто не любит, само собой. Ожидание и безделье провоцируют недовольство. Кому это понравится? И почему интендант учебной части не позаботился о своевременном пополнении запаса свечек для армейских фонарей? Бойцы не должны ждать и лодырничать. А ведь скоро их придется чем-то кормить. Интендант сам же будет ворчать. Начнет возмущаться, но распорядится, конечно, приготовить провиант. Само собой потратиться придется прилично. Две тысячи девятьсот девяносто четыре порции по полтора пенни за каждую. Но держать людей до полуночи не только без дела, но и без ужина никак нельзя. Тем более бедолаги впервые едут на фронт.

Старшина-канадец тоже был озабочен, правда, совсем по другому поводу: ему не давала покоя купленная накануне на артиллерийском складе в городе записная книжица в переплете из свиной кожи. Он с трепетом представлял, как будет вытаскивать ее на плацу, чтобы зачитать очередной доклад адъютанту – сам высокий, статный, подтянутый, да еще и с такой роскошной вещицей в руках. Но, вот беда, он никак не мог вспомнить, положил ли свое сокровище в вещмешок. При себе у него книжицы точно не было. Он ощупал правый и левый нагрудные карманы, правый и левый карманы в полах кителя, а также все карманы своей шинели, висевшей тут же на гвозде. Солдат, приставленный к нему денщиком, божился, что упаковал книжицу месте с другими вещами, но доверия ему было мало. Вот досада! Старая записная книжка, приобретенная еще в Онтарио, порвалась и обтрепалась. Ее было неловко доставать, когда офицеры Британской империи обращались с вопросами. Это давало им ложное представление о канадских войсках как о каких-то голодранцах. Очень досадно! А ведь он как-никак занимался аукционными торгами. Спору не было: при таком раскладе пополнение прибудет на станцию и погрузится на поезд не раньше половины второго. О чем тут говорить? Но вот пропажа новой записной книжки – это не шутки. Старшина уже нарисовал в своем воображении пленительную картину, как сразит всех, когда, вытянувшись в струнку, вытащит ее из кармана, чтобы сообщить дотошному адъютанту нужную цифру. Несомненно, теперь, когда они оказались во Франции, все адъютанты будут британскими офицерами. Какая досада!

Внезапный оглушительный грохот донес до присутствующих в канцелярии – каждому лично и всем в совокупности – нестерпимо проникновенную весть. После рвотных спазмов смерти остальные звуки казались оглушающей тишиной, терзающей уши, в которой отчетливо слышался стук собственного сердца. Молодой офицер заполошно вскочил на ноги и бросился к висевшей на гвозде портупее. Его взрослый товарищ, сидевший напротив и даже не подумавший изменить свою расслабленную позу, махнул ему рукой, призывая сесть на место. Было яснее ясного: мальчишка, оказавшийся самым старшим по званию в этой конуре, потерял голову. Взвинченный, до смерти усталый, он бросал своему товарищу резкие, оскорбительные, неразборчивые слова, и тот отвечал ему столь же резко, отрывисто и неразборчиво, продолжая настойчиво призывать жестом вернуться за стол.

Опытный старшина-англичанин сообщил своему собеседнику – впрочем, не слишком громко, почти беззвучно, – что у капитана Маккензи, похоже, очередной панический припадок. Старый вояка чувствовал, как в его по-матерински жалостливом сердце, болевшем за каждого из двух тысяч девятисот девяноста четырех доверенных ему новобранцев, нарастает утомительная потребность взять под крыло еще и этого перепуганного мальчишку. Поэтому он снова обратился к канадцу и сообщил, на этот раз громче, что капитан Маккензи, временно ополоумевший, вообще-то лучший офицер в армии Его Величества, но теперь отчего-то решил выставить себя полным идиотом. Лучший офицер. Не один из, а самый-самый. Исполнительный, умный, героически храбрый. Чуткий к бойцам на передовой. Вы не поверите… Отечески опекать старшего по званию оказалось хлопотным делом. Начни чудить какой-нибудь младший капрал или сержантик, достаточно было пары внушительных фраз, процеженных из-под усов. С офицером же приходилось довольствоваться намеками, а это задачка посложнее. Слава богу, второй капитан был человеком надежным и сдержанным, как говорится, старой закалки.

Повисла гробовая тишина, в которой с оглушительной четкостью прозвучал голос посыльного из Ронды:

– Потеряли… Их-то…

Через дверной проем были видны яркие отблески на коньке барака.

– Ну вот зачем? – заныл его приятель из Понтардилайса. – Какого рожна эти чертовы прожекторы на нас светят? Чтобы сюда все самолеты со своими адскими бомбами слетелись? Убирались бы лучше куда подальше – я еще, черт возьми, не прочь погреть свою задницу на пляжах Мамблза.

– Эй, «Ноль-девять» Морган, поменьше сквернословия, – осадил его старшина.

– Да говорю тебе, земеля, – встрял в разговор посыльный из Ронды, – совсем, видно, дурная коровенка-то… Голштинка черно-белая…

Как видно, устав от этой болтовни, молодой капитан уперся обеими руками в стол, накрытый одеялом вместо скатерти, и воскликнул:

– Кто вы, черт возьми, такой, чтобы отдавать мне приказы? Я выше вас по званию! Кто вы, черт возьми? Кто? Ни один из вас не может мне приказывать.

У него пресекся голос. Он почувствовал, что ноздри чрезмерно раздулись – настолько, что втягиваемый в легкие воздух не успевал согреваться. Ему померещилось, что против него плетут какой-то заговор. И закричал:

– Вы и ваш… продажный генерал!

Ему нестерпимо хотелось выхватить припасенный остро заточенный окопный нож и распороть пару глоток. Это помогло бы немного облегчить тяжесть в груди. Однако непререкаемое «Сядьте!», произнесенное массивной фигурой, возникшей напротив, парализовало его. Накатила волна неистовой злобы. Если бы только удалось пошевельнуться и достать нож.

– Паскуду эту, которая мою прачечную увела, Уильямсом звать, – не унимался «Ноль-девять» Морган. – Окажись это Эванс Уильямс из Кастл-Коха, с места не сойти, дезертирую.

– Взъярилась на родную кровиночку, – гнул свое парень из Ронды. – Нет, ты погляди…

К разговору офицеров посыльные не прислушивались. Начальственные дела мало их интересовали. То ли дело корова, невзлюбившая собственного теленка. И ведь с чего бы? В горах за Карфилли? Осенью по утрам на тамошних склонах паутинки, покрытые росой, сияли на солнце, что твоя стеклянная пряжа. А буренку ту, поди, просто недоглядели.

Юный капитан, наклонившись над столом, завел долгий спор о старшинстве в военной иерархии, попеременно принимая противоположные стороны и бормоча аргументы сбивчивой скороговоркой. Сам он получил офицерское звание в четырнадцатом году после битвы при Гелувельте. А тот другой, который вздумал ему приказывать, – только год спустя. Конечно, тот был постоянным командиром в здешней учебке, а его самого отправили сюда только ради пайка и дисциплины. Но это не давало тому права распоряжаться. Что, черт возьми, он о себе возомнил? Распалившись, молодой капитан заговорил еще быстрее и сбивчивее о каком-то круге, который вот-вот замкнется из-за распада атома, и о конце мира. Когда сменится тысячелетие, не останется никого, чтобы отдавать и выполнять приказы. Но до тех пор он, разумеется, будет приказам подчиняться, как велит присяга.

Его старший товарищ едва слушал эти излияния. На него тяжким бременем давило командование частью непомерных размеров с разношерстным штабом, набитым бестолковыми, постоянно меняющимися младшими офицерами, с сержантским составом, отлынивающим от любой работы, с рядовыми, почти поголовно набранными в колониях и не привыкшими довольствоваться скудным пайком, и с учебкой, из которой теоретически можно было черпать ресурсы, если бы не упорное сопротивление всех причастных, основанное на твердой уверенности, что право на это есть только у регулярных войск. В общем, служебных трудностей было предостаточно, а тут еще и личные дела требовали внимания. Ведь он, капитан Тидженс, только недавно выписался из госпиталя и не успел обзавестись хозяйством. В бараке, обтянутом брезентом, где он временно размещался, пока хозяин, начальник медицинской службы учебки, проводил положенный отпуск в Англии, от керосинового обогревателя стояла удушающая жара, а стоило его выключить, холод и сырость пробирали до костей. Денщик, оставленный приглядывать за бараком, оказался недоумком. Воздушные налеты германской армии не давали продыху. Людей на базе скопилось, как сардин в банке. В город выйти невозможно. Подразделения, отвечающие за набор рекрутов, получили приказ как можно меньше мозолить глаза. Новобранцев разрешали отправлять только по ночам. Но как это провернуть, если не реже десяти минут налетали вражеские самолеты, после чего по два часа приходилось сидеть без света? Каждому новобранцу полагалось иметь по девять комплектов жетонов и бумаги, подписанные офицером. И все эти чертовы правила были правильными, вот только как соблюсти их на деле? Той ночью капитану предстояло отправить две тысячи девятьсот девяносто четыре человека. Умножаем это число на девять и получаем двадцать шесть тысяч девятьсот сорок шесть. Станок для штамповки жетонов ему никто не предоставит – нечего и мечтать. Но как тогда оружейнику из учебки, помимо обычной работы, успеть наклепать еще пять тысяч девятьсот восемьдесят восемь дополнительных солдатских жетонов?

Юный капитан продолжал свой бессвязный монолог. Его болтовня про круг, который вот-вот замкнется, и грядущую смену тысячелетий тревожила Тидженса. Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, насторожится, услышав такое, ведь это верный признак подступающего опасного помешательства. Тидженс почти ничего не знал про этого спятившего юнца. Если судить по внешности, для хорошего кадрового офицера тот был слишком смугл, смазлив и, похоже, неуравновешен. Однако орден «За выдающиеся заслуги» с одной планкой, Военный крест и иностранные наградные ленты говорили об обратном. Лестно о нем отзывался и генерал Кэмпион, зачем-то особо отметив, что парень имеет учрежденную вице-канцлером премию за знание латыни. Интересно, а генерал сам-то понимал, за что дается эта премия и что представляет собой ее лауреат? Скорее всего, нет. Похоже, он присовокупил эти сведения к своей записке из тех же соображений, по которым вожди дикарей нацепляют на себя блестящие побрякушки. Хотел показать, что он, генерал лорд Эдвард Кэмпион, человек, не чуждый учености и культуры. Воистину, людское тщеславие не знает границ.

Получалось, что, несмотря на свою смуглость и смазливость, парень все же был хорошим офицером. По-видимому, в этом противоречии и заключалась разгадка. Страсть, когда ее долго приходится сдерживать, сводит с ума. С 1914 года он, должно быть, неизменно демонстрировал рассудительность, соблюдал дисциплину, терпеливо сносил тяготы, подавлял все неуставные побуждения – и это на фоне всеобщего хаоса, адского огня, крови, грязи и пустых жестянок. Образ юноши, словно на эскизе для парадного портрета, предстал перед внутренним взором Тидженса – с широко расставленными ногами, на фоне задника цвета алого огня и еще более алой крови. Капитан тихонько вздохнул. Миллионы людей не выбирали для себя такой жизни, но вынужденно ею жили.

Взять хотя бы те две тысячи девятьсот девяносто четыре новобранца, которые находились под его командованием последние пару месяцев – немалый срок по нынешним меркам. Вместе со старшим сержантом Коули он чутко приглядывал за ними, их боевым духом, следил за мозолями, пищеварением, сдерживал растущее нетерпение и жажду женского общества. Тидженс представил, как солдаты маршируют колонной, растягиваясь и извиваясь змеей по огромной равнине – голова уже нырнула за горизонт. Так огромная рептилия в зоопарке, медленно скользя, уходит под водную гладь пруда, опускается ниже и ниже, пока не достигнет незримого, но непреодолимого барьера, простирающегося от глубин земли до вершин неба.

Навалилось мучительное уныние. Неразберихе, тупости и кровопролитию нет конца. Всех этих людей отдали в руки самым циничным и безответственным интриганам, строящим в длинных коридорах тайные планы, от которых потом обливаются кровью сердца по всему миру. В их руках все эти люди просто игрушки, а муки, переносимые ими, не более чем повод для политиков поупражняться в красноречии, лишенном не только души, но и ума. Сотни тысяч человек рассеяны по мерзкой бескрайней зимней слякоти. Как орехи, раскиданные пустоголовыми сороками. Но ведь это живые люди, а не «население». Люди, о которых надо заботиться, – каждый с костями, коленями, штанами, подтяжками, винтовкой, домом, страстями, внебрачными связями, пьянством, приятелями, картиной мира, мозолями, наследственными болезнями, знакомым бакалейщиком и молочницей, любимым газетным киоском, непутевыми детьми, гулящей женой. Рядовые и сержанты. И несчастные младшие офицеры. Да поможет им бог, всем этим лауреатам университетских премий за хорошее знание латыни.

Что касалось конкретного лауреата, торчавшего перед Тидженсом, похоже, он не выносил шума, поэтому всем присутствовавшим приходилось соблюдать тишину.

И это, видит бог, было справедливо. Как-никак здесь тихо и методично подготавливалось мясо для бойни. Новобранцы! Им стоило бы размышлять, а еще лучше молиться и строчить домой последние весточки про то, как «жутко бухают пушки».

В здешний крохотный городок и его окрестности согнали полтора миллиона человек, как будто бросили тухлятинки в крысиный угол. Немецкие самолеты чуяли их за сотню миль и могли бы нанести больший урон, чем разбомбив четверть Лондона. На противовоздушную оборону особой надежды не было. Ее организация походила на злую шутку. Лупили наугад чем попало, как школьники, забрасывающие камнями барахтающихся в воде крыс. Вокруг штаба ситуация обстояла чуть получше, но в целом было вообще не смешно.

Хандра навалилась сильнее. Недоверие к лондонскому кабинету министров, охватившее большую часть здешней армии, ощущалось сродни физической боли. Невыносимо было думать, что все эти непомерные жертвы и бескрайние нравственные мучения служили исключительно удовлетворению мелкого личного тщеславия людей, которые на фоне охваченных войной территорий и сходящихся на них сил казались сущими пигмеями. В отличие от этих равнодушных политиканов капитан жил заботами и тревогами промокших миллионов в грязно-коричневой форме. Они могли умереть, пасть в бою, погибнуть в завалах, не проявив при этом ни молодецкой лихости, ни уверенности в правом деле, ни парадного блеска, но только сжав челюсти и нахмурив брови.

Надо было признать: Тидженс ровным счетом ничего не знал о стоящем перед ним молодом офицере. А тот внезапно замолк, вероятно, ожидая ответа на свой вопрос. О чем он спрашивал? Тидженс понятия не имел, потому что давно перестал слушать. В канцелярии повисла гнетущая тишина. Все ждали.

– Ну, и что вы на это скажете, хотел бы я знать? – потребовал парень с ненавистью в голосе.

Размышления Тидженса текли своим чередом. Существует много разных видов помешательства. Интересно, какое у него? Не алкогольное точно. Парнишка был трезв, хотя и бормотал, как пропойца. Приказав ему сесть, Тидженс действовал наугад, понадеявшись, что молодой офицер из тех сумасшедших, чье подсознание мгновенно, как по волшебству, реагирует на воинский приказ. Он помнил, как еще в Англии однажды рявкнул «Кругом!» ополоумевшему солдатику, несущемуся мимо его палатки со штыком наперевес. Преследователи, гнавшиеся за ним, были меньше чем в полусотне метров, однако, едва услышав команду, беглец резко затормозил и развернулся лицом к офицеру, щелкнув каблуками, как гвардеец. За неимением лучшего Тидженс решил повторить этот трюк на своем свихнувшемся товарище. Не сработало.

– О чем вы? – рискнул уточнить он.

– Вижу, ваше высокомерное благородие не соизволило меня слушать, – едко процедил капитан Маккензи. – Я спрашивал про моего скотского дядюшку – подлеца, которого вы записали в свои лучшие друзья.

– Генерал приходится вам дядей? Генерал Кэмпион? Чем он вам насолил?

Тидженсу казалось, что генерал, напротив, проявил поистине отеческую заботу в отношении молодого капитана – направил того во вверенную ему, Тидженсу, часть с сопроводительной запиской, в которой просил приглядеть за ним, отрекомендовав как славного малого и достойного офицера. Написано это было собственной рукой генерала и дополнялось рассказом о подвигах капитана Маккензи на ниве учености. Тидженса тогда поразило, что генерал так заботится о заурядном командире пехотной роты. Чем этот парень сумел так его очаровать? Конечно, генерал был не лишен обычного добродушия и, если бы ему представили офицера, немного тронувшегося умом, но с безупречной репутацией, он непременно похлопотал бы за него. Тем более Тидженса генерал считал человеком глубоким, ученым и надежным, способным позаботиться об одном из его протеже. И, возможно, вообразил, будто батальон Тидженса простаивает без дела и поэтому может стать неплохой палатой для душевнобольного. Однако если Маккензи приходился генералу Кэмпиону племянником, это все объясняло.

– Мой дядя? Мой?! Скорее, ваш! – воскликнул парнишка.

– Нет, вы ошибаетесь, – отрезал Тидженс.

В родстве они не состояли, хотя генерал Кэмпион, бывший старым другом его отца, приходился ему крестным.

– Тогда это чертовски смешно. И чертовски подозрительно. С чего бы этому мерзавцу так печься о вас, если вы не его родня? Вы не солдат… Не воин… Посмотрите на себя! Куль с мукой, да и только! – Маккензи умолк, переводя дух, и снова затараторил: – В штабе поговаривают, будто ваша жена прибрала к рукам подлеца генерала. Я не верил этим слухам. Не верил, потому что считал вас совсем другим человеком.

Слушая этот бред, Тидженс лишь усмехался. Но вдруг все его массивное тело, упрятанное в грязно-коричневое сукно, накрыло волной нестерпимой боли – боли, коварной и жестокой, которая настигала этих отчаянно занятых, обремененных неотложными делами мужчин всякий раз, когда они вспоминали о доме и могли лишь догадываться, какие беды творятся там, где-то далеко, под покровом тьмы, однако были бессильны отвести их от любимых. Необыкновенная красота жены, с которой он разлучился, – а Сильвия была необыкновенно хороша! – вполне могла спровоцировать скандальные слухи о том, что она, так сказать, на родственных правах втерлась в штаб и окрутила генерала. До сих пор, по милости Божьей, скандалов удавалось избегать, несмотря на патологическую, мучительную неверность миссис Тидженс. Он даже не мог с уверенностью сказать, был ли их ребенок, в котором он души не чаял, от него. Увы, с невероятно красивыми – и жестокими – женщинами такое случалось. Однако раньше Сильвия всегда вела себя с подчеркнутой, надменной осмотрительностью.

Как бы то ни было, три месяца назад они расстались. По крайней мере, для Тидженса это выглядело именно как разрыв. И в его семейной жизни воцарилась полная, всепоглощающая пустота.

Нежданно в бурой темноте перед его взглядом предстал образ Сильвии, настолько четкий и яркий, что он вздрогнул. Высокая, статная, сказочно прекрасная и на удивление непорочная. Без единого изъяна. В узком блестящем платье из парчи, вся светящаяся, с тяжелыми, тоже будто парчовыми, косами, уложенными над ушами. Точеное, породистое лицо, изящная белозубая улыбка, маленькая грудь, тонкие и длинные, грациозно опущенные вниз руки… Нередко от чрезмерной нагрузки глаза играли с Тидженсом подобные шутки, с пугающей четкостью воспроизводя на сетчатке образы того, что занимало его мысли или – хуже того – что пряталось в глубинах сознания. Похоже, глазам уже давно пора дать отдых! Сильвия смотрела прямо перед собой, в уголках ее губ таилась едва приметная, но не вызывающая сомнений враждебность: по-видимому, наконец, придумала, как нанести решительную рану его молчаливой персоне. Тут очертания знакомой фигуры стали размываться, переходя в голубоватое сияние наподобие готической арки, и, скользнув вправо, исчезли из поля зрения.

Тидженс представления не имел, где теперь обретается его жена. Он давно перестал следить за светской хроникой. Перед расставанием она уверяла, что отправится в монастырь в Биркенхеде, но ему на глаза уже дважды попадались в газетах ее фотографии. На первой она проводила время с леди Фионой Грант, дочерью графа и графини Алсуотер, и лордом Суиндоном, дельцом из высшего общества, которому прочили пост министра внешнеэкономических связей. Все трое шагали по двору замка лорда и… улыбались! Подпись под снимком – не без колкости – сообщала, что муж миссис Кристофер Тидженс служит на фронте. Вторая фотография, вернее, подпись к ней была еще более саркастична. На снимке Сильвия стояла перед парковой скамейкой, на которой, развалившись, вполоборота сидел заливающийся смехом молодой человек в изящном цилиндре – голова откинута, выпирающая челюсть вздернута кверху. Описание гласило, что миссис Кристофер Тидженс, муж которой находился во фронтовом госпитале, рассказывает занятную историю сыну и наследнику лорда Биргема. Еще одному выходцу из клики мошенников-аристократов, ворочающих миллионами и подминающих под себя прессу.

Когда Тидженс рассматривал этот снимок, сидя в обшарпанной, тесной приемной госпиталя в ожидании выписки, его на миг пронзила мучительная догадка – журналисты решили потопить Сильвию. Однако иллюстрированные журналы никогда не топят светских красавиц. Иначе чьи фото им печатать на своих страницах? Но тогда получается, Сильвия сама настояла на провокационной подписи, чтобы подогреть пересуды о том, как она весело проводит время, пока ее муж проливает кровь за родину. Видимо, решила объявить ему войну. Но теперь что толку об этом сокрушаться? Характер его жены представлял собой умопомрачительную смесь суровой прямоты, абсолютного бесстрашия, крайнего безрассудства, искреннего великодушия, даже доброты вперемешку со звериной жестокостью, однако ни в чем не проявлялся лучше, чем в неприкрытом презрении – хотя нет, какое уж там презрение! – в циничной ненависти по отношению к своему мужу, к войне, мнению общества… и даже к благополучию собственного ребенка. Тидженс вдруг осознал, что ее давешний образ, нарисованный его уставшим взором, был подкинут памятью о том вечере, когда она стояла, прямая и сосредоточенная, у кроватки их сына, заболевшего корью, и беззвучно шептала цифру, до которой дотянулась красная ниточка ртути на термометре, – цифру настолько страшную, что даже теперь Тидженсу становилось не по себе. Они тогда гостили в доме его сестры в Йоркшире, местный врач отказался брать на себя ответственность и… Тидженс до сих пор помнил горячечное тепло, исходившее от маленького, похожего на мумию тельца. Он накрыл голову и лицо малыша тканью – просто, чтобы не видеть – и опустил теплый, пугающе хрупкий сверток в воду со льдом. Сильвия стояла навытяжку, уголки губ слегка шевелились; упрямая ртуть нехотя поползла вниз. Вполне возможно, она по-своему любила дитя, однако, стараясь побольнее задеть отца, причинила непоправимый вред сыну, ведь, как известно, ничего не может быть хуже для ребенка, чем мать с репутацией гулящей девки.

– А не отправить ли нам, сэр, посыльного к старшему повару учебки с сообщением, что новобранцев перед отправкой придется накормить ужином? – поинтересовался старшина Коули, перебравшись поближе к офицерскому столу. – А второго отправить к интенданту со сто двадцать восьмыми? Все равно они здесь без дела сидят.

Капитан Маккензи продолжал бесконечный монолог, но жену Тидженса больше не поминал – вернулся к своему знаменитому дядюшке. Правда, что именно он хотел донести до слушателей, яснее не становилось. Тидженс рассчитывал отрядить второго посыльного к интенданту учебки с требованием немедленно выдать свечи для армейских фонарей, иначе он, капитан Тидженс, командир шестнадцатого резервного батальона, сегодня же вечером доложит в штаб базы о ненадлежащем снабжении его части. Все трое собравшихся за офицерским столом говорили одновременно. Непробиваемое упрямство интенданта вгоняло Тидженса в бессильную тоску. Учебка, рядом с которой расположился лагерем его батальон, неизменно чинила им утомительные, бессмысленные препоны. Хотя, казалось бы, они первыми должны быть заинтересованы в скорейшей отправке людей на фронт. Солдат на передовой не хватало, однако сколько бы их ни покидало учебку, оставалось все же больше. А эти волокитчики, вместо помощи, то и дело тормозили поставки мяса, зерна, подтяжек, личных жетонов, солдатских книжек. Создавали препятствия на каждом шагу – не из корысти, что еще можно было бы как-то понять, а просто из абсурдного, необъяснимого упрямства.

Кое-как Тидженсу удалось втолковать старшине Коули, что, похоже, опасность миновала и канадцу не мешало бы пойти и проверить, все ли готово к отправке новобранцев. Если в ближайшие десять минут больше ничего не прилетит, можно ожидать отбоя тревоги. Тидженс видел, что опытному служаке Коули не терпелось выгнать всех младших чинов из канцелярии, пока молодой офицер чудит, и ничего не имел против.

Получив указания, Коули принялся за дело с деликатностью и энергичностью опытного дворецкого. Не прошло и секунды, как его седые моржовые усы и багровые щеки мелькнули у жаровни. По-отечески опустив ладони на плечи посыльных, он что-то нашептывал им на ухо. Валлийцы вышли. За ними последовал и канадец. Проводив их, старшина застыл в дверном проеме и поднял глаза на звезды. Он смотрел на крохотные, мерцающие в темноте точки, похожие на проколы в черной бумаге, прикрывающей фонарь, и не мог понять, как те одновременно освещали не только его самого, но и его старушку-жену в домике в Айлворте на Темзе к западу от Лондона, – этот факт, нисколько им не оспариваемый, был выше его разумения. Ему представлялись катящиеся по главной улице трамваи и жена в одном из них с ужином в сетке на пухлых коленях. Трамваи светились и сияли. А в сетке завернутая в промасленную бумагу дожидалась своего часа копченая селедка. Десять к одному, что именно она. Жена ее обожала. Их взрослая дочка нынче тоже служила – в женском вспомогательном армейском корпусе. До войны-то она работала кассиршей у Парксов в большой мясной лавке в Брентфорде. И как же ладно смотрелась за сияющей витриной! Что твои фараоны и прочие редкости в стеклянных ящиках в Британском музее. Вдалеке в ночной темноте снова трещали «молотилки» – Коули про себя всегда их так называл. Эх, если бы так оно и было! Но может, Бог милостив, и это наши самолеты. Ох, какие славные гренки с сыром подают сейчас дома к чаю.

Коричневых кителей, освещенных тусклым светом жаровни, в бараке поубавилось, и Тидженсу показалось, что в наступившей близости иметь дело с потерявшим рассудок товарищем будет проще. Капитан Маккензи – у Тидженса не было полной уверенности, что он правильно разобрал имя парнишки, написанное генеральскими каракулями, но про себя он называл его именно так, – так вот, теперь капитан Маккензи разглагольствовал о том, как по-скотски обошелся с ним знаменитый дядюшка. Выходило, что тот в какой-то судьбоносный момент отказался признать родство с племянником, что и послужило источником всех дальнейших неурядиц.

– Послушайте! – внезапно прервал его Тидженс. – Возьмите себя в руки! Вы совсем не в себе? Или только притворяетесь?

Молодой человек резко опустился на ящик из-под мясных консервов, служивший стулом, и, бормоча и заикаясь, поинтересовался, что же… что, в конце концов… что имел в виду Тидженс.

– Если не возьмете себя в руки, можете совсем себя потерять.

– Вы не мозгоправ, чтоб раздавать такие советы! – возмутился молодой офицер. – И нечего делать из меня сумасшедшего! Я все про вас знаю! Если бы только не этот подлец… Если бы дядя не сыграл со мной подлую шутку – самую подлую из всех подлостей, – меня бы сейчас здесь не было.

– Можно подумать, он вас в рабство продал… – буркнул Тидженс.

– Он ваш ближайший друг! – заявил Маккензи так, словно один этот факт сам по себе мог служить веским поводом для мести. – Он и с генералом на короткой ноге. И с женой вашей. Со всеми!

Откуда-то сверху слева донеслось несколько беспорядочных, отрывистых выстрелов.

– Опять вообразили, будто засекли немца, – вздохнул Тидженс. – Ладно, вернемся к дядюшке. Рассказывайте по порядку, только не преувеличивайте его значимость в этом мире. Могу вас заверить, друзей у меня нет, так что, приписывая нам дружбу, вы глубоко заблуждаетесь. – Помолчав, он добавил: – Если вас тревожит шум, то сейчас, пока не началась свистопляска, можно с достоинством спуститься в блиндаж.

Отвернувшись, он позвал Коули и велел передать канадцу, чтобы тот уводил людей обратно в укрытия, если они успели выйти. Отбоя воздушной тревоги пока не предвиделось.

Капитан Маккензи с унылым видом вернулся за стол.

– Будь оно все проклято! Вы, похоже, решили, что я шрапнели испугался. А ведь я дважды бывал на передовой. Один раз четырнадцать месяцев кряду, другой – девять. Мог бы сейчас гнить в штабе. Черт бы побрал этот скотский шум! И почему я не девчонка, которой не зазорно визжать? Клянусь господом, настанет день, и я до него доберусь.

– Если хотите, можете покричать, – разрешил Тидженс. – При мне не возбраняется. Ни одна душа здесь не усомнится в вашей храбрости.

На батальонную канцелярию обрушился грохочущий железный дождь, в метре от стены раздался знакомый гулкий удар, сверху резко рвануло, и о стол что-то стукнуло. Маккензи поднял упавшую шрапнель и повертел осколок в пальцах.

– Думаете, подловили меня? – сказал он с обидой. – Самым умным себя считаете?

Снаружи громыхнуло так, будто двумя этажами выше кто-то уронил стокилограммовые гантели на ковер в гостиной и все соседи разом решили захлопнуть окна. Засвистели, разлетаясь в разные стороны, осколки. А затем вновь воцарилась тишина – непереносимо мучительная для того, кому едва хватало сил вытерпеть шум. В барак легкой походкой скользнул посыльный из Ронды, взял у Тидженса два армейских фонаря и принялся, похрюкивая от усердия, прилаживать к их внутренним пружинам принесенные с собой сальные свечи.

– Один из подсвечников чуть меня не пришиб, – пожаловался он. – Чиркнул по ноге, ну я и побег. Драпанул что надо, капитан.

Подсвечниками солдаты называли металлические пруты с широким приплюснутым концом, которые вставлялись внутрь шрапнельного снаряда и, падая с большой высоты, представляли собой немалую опасность.

На красновато-буром покрывале, служившем скатертью для офицерского стола, заплясало пятно света, выхватывая из темноты два лица: одно – грузного, рано поседевшего, но еще не утратившего румянца мужчины, другое – субтильного парня лет тридцати с темным мстительным взглядом и выдвинутой вперед челюстью.

– Если хотите, можете спуститься в убежище с колониальными войсками, – предложил Тидженс посыльному.

Изрядно помолчав – видимо, соображал он не скоро, – тот ответил, что, один черт, лучше уж он дождется своего приятеля «Ноль-девять» Моргана.

– Моим ординарцам вообще-то полагаются защитные каски, но их не выдают, – пожаловался Тидженс собеседнику. – Не удивлюсь даже, если они у них были, но каптеры забрали их обратно, едва парней откомандировали ко мне. А когда я специально затребовал у них проклятые каски, они заявили, что я должен обратиться за разрешением в штаб канадской армии в Олдершоте – или где он там…

– Штаб кишит немецкими шпионами, которые мешают нам воевать, – с ненавистью откликнулся Маккензи. – Однажды я до них доберусь.

Тидженс внимательнее вгляделся в смуглое, перечеркнутое рембрандтовскими тенями лицо собеседника и спросил:

– Вы верите в эту чушь?

– Нет… Я не знаю, во что верить. Что думать. Мир насквозь прогнил.

– Тут не поспоришь, гнили вокруг достаточно, – откликнулся Тидженс и, несмотря на предельную измотанность – легко ли обустраивать тысячи регулярно прибывающих новобранцев, ставить в один строй солдат из разных родов войск с разным уровнем подготовки, вечно цапаться с помощником начальника военной полиции, защищая своих людей от лап его подопечных, которые сразу невзлюбили канадцев, – несмотря на все это, он, начисто лишившийся праздного интереса к чужим судьбам, ощущал где-то на периферии сознания необъяснимую потребность попытаться излечить душу этого юного представителя мелкой буржуазии.

– Да, мир и правда изрядно прогнил, – повторил Тидженс, – но корень всех наших зол не в этом. Бардак в штабах устроили не немецкие шпионы, а англичане, верноподданные Его Величества. В том-то и проблема… Кажется, бомбардировщик возвращается. Да не один, с ним еще полдюжины.

Молодой офицер принял эту новость с мрачным безразличием – вывалив на старшего товарища теснившуюся на сердце странную, смущающую разум тревогу, он немного успокоился. Его лишь волновало, перетерпит ли он шум нового авианалета. Главное, не забывать, что они, по сути, находились на открытом пространстве (ветхие стены канцелярии не в счет) и разлетавшихся камней можно не бояться. Он был внутренне готов принять смерть от железа, стали, свинца, меди, даже от латунного ободка снарядной гильзы, только бы не оказаться погребенным под грудой каменных обломков. Этот страх настиг его во время того гнусного, скотского отпуска в Лондоне, когда случился налет. Ему пришлось тогда отпроситься с фронта. И ради чего? Ради развода! «Приказываю предоставить капитану Маккензи, временно прикомандированному к 9-му Гламорганскому полку, отпуск с 14 по 29 ноября с целью оформления развода». Воспоминание взорвалось в голове с таким же оглушительным жестяным грохотом, что и звук пушечного выстрела. Когда внутренний грохот сливался с внешним, капитаном овладевал страх. Казалось, будто дымоход вот-вот рухнет ему на голову. И тогда, чтобы защитить себя, он начинал орать на проклятых, адских идиотов, потому что, только перекричав этот невыносимый грохот, можно было почувствовать себя в относительной безопасности. Да, глупо! Зато отпускало.

– В плане осведомленности они нам в подметки не годятся, – осторожно заговорил Тидженс, примеряясь к теме. – Когда их командованию к тарелке с яичницей и беконом на завтрак подкладывают донесения в запечатанных конвертах, мы уже знаем, что там написано.

Ему вдруг стало ясно, что забота о душевном равновесии этого представителя низшего сословия – это его, Тидженса, воинская обязанность. А значит, надо продолжать говорить, болтать о чем угодно, пространно и убедительно, лишь бы занять разум испуганного товарища. Капитан Маккензи был офицером Его Величества, душой, телом и собственностью короны и Военного министерства. И Тидженсу по долгу службы и в соответствии с присягой полагалось защищать этого молодого офицера, равно как беречь от порчи любое другое монаршее имущество. Поэтому он снова заговорил.

Главное проклятие армии – наша идиотская национальная вера в то, что игра важнее игроков. В духовном плане это погубило нас как нацию. Нас учили, что крикет важнее ясности ума, поэтому теперь этот чертов интендант, заведующий складом учебки, думает, будто «выбьет воротца»[1], если откажется выдать каски. Это же игра! А если кого-то из наших людей убьют, он просто ухмыльнется и скажет, что игра важнее тех, кто в нее играет. И чем больше будет таких «воротец», тем вернее его шансы на повышение. Тидженс знал одного интенданта из соборного города на западе страны, который получил больше медалей и орденов «За выдающиеся заслуги», чем любой участник боевых действий на французском направлении от моря до Перона, или где там нынче заканчивался фронт. И все за какие заслуги? За то, что ловко экономил деньги налогоплательщиков. Только вот его стараниями жены почти всех несчастных солдат в Западном военном округе по несколько недель не получали положенных им супружеских пособий; дети голодали и мерзли, а их отцы на передовой кипели от справедливого негодования и обиды, что неизбежно подрывало дисциплину. Из грозной боевой машины армия превращалась в бедлам. Зато злополучный интендант преспокойно сидел в теплой конторе и перебирал бумажки при уютном свете газовой лампы – играл в свои бессовестные игры, подтасовывая документы и выискивая лазейки.

– За каждые двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, которые он «выбивает» из несчастных солдат, – заключил Тидженс, – ему вешают очередную планку на четвертую орденскую ленту. Одним словом, игра важнее игроков.

– Проклятье! – возмутился капитан Маккензи. – Вот почему мы до этого докатились!

– Увы… – кивнул Тидженс. – Это загнало нас в яму и не дает из нее выбраться.

– Может, так, а может, и нет, – угрюмо буркнул молодой офицер, разглядывая свои пальцы. – Это противоречит всему, что мне доводилось слышать. Но я понимаю, о чем вы.

– В начале войны мне пришлось по делам заглянуть в Военное министерство, и в одном из кабинетов я наткнулся на типа, который… Как вы думаете, над чем он работал? Чем, черт возьми, он там занимался?! Продумывал церемонию расформирования батальонов Кичинера![2] Представляете? Людей не хватает, везде бардак! Ну хоть к чему-то они там готовились… В общем, предполагалось, что в завершение после команды «Вольно!» оркестр заиграет «Землю надежды и славы», а адъютант торжественно объявит: «Больше никаких парадов». Понимаете, как символично: сначала грянет победный гимн, а затем скажут, что парадов больше не будет? Потому что так оно и есть – конец всему. Не будет больше ни надежды, ни славы, ни парадов, черт бы их побрал! Ни для нас в вами, ни для этой страны, ни, пожалуй, для всего мира. Все! Кончено! Na poo, finny![3] Больше никаких парадов!

– Полагаю, вы правы, – медленно произнес его собеседник. – Но я-то тогда что здесь делаю? Мне невыносима служба. Невыносима вся эта скотская возня.

– Почему бы вам, действительно, не податься в штабные? Тамошние щеголи вас с руками оторвут. Бьюсь об заклад, господь предназначил вас для разведки, а не для того, чтобы месить грязь в пехоте.

– Не знаю… – устало буркнул молодой офицер. – Я служил в батальоне и думал там остаться. Вообще-то меня прочили в Министерство иностранных дел, однако стараниями дядюшки передо мной захлопнулись все двери. Так я и попал на фронт. Командиры подобрались так себе. Кто-то должен был оставаться с батальоном. У меня и в мыслях не было подвести всех и перебраться в теплое местечко.

– Полагаю, вы говорите как минимум на семи языках, – предположил Тидженс.

– На пяти, – снисходительно поправил его собеседник. – Еще на двух читаю. Плюс к этому, конечно же, греческий и латынь.

Внезапно в круг света, неестественно чеканя шаг, ворвалась странная, словно одеревеневшая, фигура в коричневом сукне и высоким безжизненным голосом доложила:

– У нас опять чертовы потери!

В тусклом свете казалось, будто левая половина лица и груди вошедшего задрапирована черным крепом. Он издал визгливый, дребезжащий смешок и согнулся пополам в подобии неловкого церемонного поклона, а затем, так и не распрямившись, рухнул на жаровню, скатился на пол и застыл, откинувшись навзничь, на коленях у отдыхавшего на полу посыльного из Ронды – как если бы они были подружками, по очереди расчесывавшими друг другу косы. Теперь в отблесках пламени казалось, будто на лицо и грудь упавшему плеснули ведро алой краски, и она блестела, переливалась и… пульсировала. Посыльный, прижатый к полу, сидел, открыв рот. Красная жижа хлынула на пол, как грязевой поток во время дождя. Неужели человеческое тело способно так щедро извергать кровь? Тидженсу не давала покоя странная фантазия молодого офицера, считавшего, будто он и его злополучный дядюшка большие друзья. В мирное время этот молодчик, поди, подавал бы в лавке своего дяди ботинки клиентам на примерку, а с торговцами Тидженс компанию не водил. На него навалилось тяжелое чувство, уже однажды им испытанное, когда он пытался спасти раненую лошадь. Из огромного пореза на груди у той обильно сочилась кровь, отчего казалось, будто ее передняя нога одета в алый чулок. Пришлось одолжить у спутницы нижнюю юбку, чтобы перевязать бедное животное.

Пересилив себя, Тидженс медленно и тяжело двинулся к упавшему. Лицо обдало жаром от пылавших в ведре углей. Только бы не запачкать руки кровью, иначе все пальцы слипнутся. Он подхватил тело под спину, надеясь, что там чисто, но не угадал – ткань насквозь пропиталась теплой влагой.

Снаружи донесся голос старшины Коули:

– Сигнальщик, вызвать сюда двух младших капралов из санитарной службы и четырех солдат. Двух санитаров и четырех солдат!

Ночь прорезал протяжный прерывающийся звук горна – скорбный и безрадостный.

Тидженс с облегчением подумал, что не ему, хвала господу, придется решать эту проблему. Окоченевшее тело оттягивало руку, близкий огонь обжигал лицо. Он задыхался.

– Выбирайся из-под него, черт бы тебя побрал! – прикрикнул он на посыльного из Ронды. – Ты ранен?

Маккензи хотел помочь, но с другой стороны к телу было не подойти – мешала жаровня. Посыльный короткими рывками стал отодвигаться назад, словно выбираясь из-под дивана, и причитал:

– Вот бедолага… «Ноль-девять» Морган! Так его разворотило, я поначалу и не признал. Богом клянусь, не признал.

Тидженс медленно опустил мертвое тело на пол – гораздо бережнее, чем обращался бы с живым. И тут мир погрузился в хаос адского грохота, сквозь который даже собственные мысли с трудом пробивались к сознанию. Он думал о том, что болтовня Маккензи о дружбе с дядюшкой, несомненно, не больше, чем нелепые фантазии. А еще ему вспоминалось – очень живо и выпукло – лицо девушки, завладевшей его сердцем, убежденной пацифистки. Интересно, какое бы выражение оно приняло, узнай она, чем он сейчас занят. Этот вопрос отчего-то сильно его тревожил. Пожалуй, скривилось бы от отвращения. Он стоял, растопырив грязные, липкие руки, чтобы не запачкать полы кителя. Лучше об этом не думать. При каждом шаге толстые подошвы чмокали, приклеиваясь к липкому полу. Он вспомнил, что не отправил посыльного в канцелярию пехотной учебки, чтобы узнать, сколько человек нужно будет выделить завтра в наряд по гарнизону, и теперь это сильно действовало ему на нервы. Придется здорово попотеть, чтобы уведомить всех назначенных офицеров, – те наверняка уже разбрелись по местным борделям. И все же, какое чувство отразилось бы у нее на лице? Хотя что ему теперь до этого? Они все равно больше не увидятся. Наверное, отвращение… Тидженс вдруг осознал, что после начала налета так ни разу и не взглянул на Маккензи, чтобы проверить, как тот переносит шум, однако искать его глазами не стал – парень уже порядком ему наскучил. Все же интересно, как изменилось бы ее лицо. Он ни разу не видел на нем отвращения. Лицо у нее было совершенно не примечательное. Простое, но славное. У Тидженса внутри все перевернулось. Как можно было думать о любимой, когда перед ним, запрокинутое навзничь, ухмылялось другое лицо – точнее, то, что от него осталось! Нос был на месте, как и половина челюсти с поблескивающими зубами. Удивительно, насколько отчетливо выделялись на фоне кровавого месива острый нос и зубы, чем-то напоминавшие пилу. Уцелевший глаз беззаботно пялился на брезентовый потолок. Упокоился с усмешкой. Невероятно, что после такого удара бедолага вообще смог вымолвить хоть слово. Похоже, он уже был мертв, когда сообщал о потерях. Слова вылетели из него машинально вместе с последним выдохом. Вероятно, посмертный условный рефлекс… А уступи Тидженс уговорам и отпусти его в увольнительную, он был бы сейчас жив!

Вообще-то у Тидженса имелись резоны для отказа. Бедняге лучше было находиться здесь, чем дома. Равно как и самому Тидженсу – с момента последнего отъезда он не получил от домашних ни одного письма. Сплетни и те до него не доходили. Даже счета. Лишь несколько проспектов от торговцев антикварной мебелью. Уж эти-то про него никогда не забудут. А с женой они давно миновали период нежных посланий, о чем тут говорить. Интересно, перевернется ли у него опять все внутри, если он снова подумает о любимой. В прошлый раз его утешила такая реакция: значит, чувства еще сильны. Он сознательно направил на нее все свои мысли. Решительно. Настойчиво. Тишина… Представил себе ее милое, ничем не примечательное, свежее лицо, при одном воспоминании о котором у него замирало сердце. И сердце покорно замерло. Какое послушное! Лицо нежное, словно подснежник, но не любой, а самый-самый первый, пробивающийся из-под сугроба, когда гончие несутся сквозь подлесок. Пришло на ум сентиментальное «Du bist wie eine Blume»[4]

# Сноски

1

В крикете «выбить или взять воротца» означает выбить бэтсмена противника, что уменьшает шансы последнего на победу и приближает окончание игры. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Батальоны Кичинера – добровольческие военные формирования, которые создавались в Великобритании в начале Первой мировой войны по инициативе военного министра Герберта Кичинера, чтобы восполнить недостаток живой силы.

3

Na poo, finny! (фр.) – Все пропало, все кончено!

4

«Du bist wie eine Blume» (нем.) – «Ты как цветок», знаменитое стихотворение Генриха Гейне. На русском известен перевод А. А. Фета «Как цвет, ты чиста и прекрасна».