# Конец парада. Каждому свое

Форд Мэдокс Мэдокс

«Конец парада. Каждому своё» – первый роман в знаменитой тетралогии «Конец парада» Форда Мэдокса Форда – о напряженном браке, страсти, чести на пороге Первой мировой войны. Несмотря на свой интеллектуальный, блестящий вид, успешную карьеру и солидное наследство, Кристофер Тидженс – глубоко несчастный человек. Терзаемый открытой изменой жены, имеющий собственный бурный роман, Тидженс пытается забыть прошлое, добровольно отправляясь сражаться за свою страну.

Первый из четырёх томов, «Каждому своё», запускает в движение сложную сеть привязанностей, страстей и обид, разворачивающихся в эпоху глубоких перемен. Главный конфликт тетралогии заключается в столкновение старой, более «лиричной» викторианской эпохи с новым рациональным, индустриальным, жестким миром.

В 2012 году по роману был снят сериал, главную роль в котором исполнил Бенедикт Камбербэтч.

Ford Madox Ford

PARADE’S END


Перевод с английского Ольги Лемпицкой

Литературная редактура Сергея Рюмина


© Лемпицкая О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

## Часть первая

### Глава первая

Двое молодых людей из класса государственных служащих сидели в безупречно оборудованном пассажирском вагоне. Поскрипывали кожаные ремни безопасности, сияли девственной чистотой зеркала под новенькими багажными полками; пухлые сиденья украшал сложный узор в виде миниатюрных драконов, специально разработанный геометром из Кельна. В купе приятно пахло лаком и чистотой; механизм работал надежно (как британская биржа ценных бумаг, подумал Тидженс). Поезд шел быстро, однако, качнись он или подпрыгни на стыке рельсов (кроме поворота на Тонбридж или стрелок в Ашворде, где подобное недоразумение вполне ожидаемо и позволительно), Макмастер обязательно написал бы жалобу в железнодорожную компанию. Возможно, сразу в «Таймс».

Дело в том, что их класс правил не только недавно созданным Имперским департаментом статистики под руководством сэра Реджинальда Инглби, но и миром в целом. Поэтому, встретив нерадивого полицейского, невежливого носильщика, тускловатый уличный фонарь или узнав об огрехах социальных служб либо беспорядках за рубежом, государственный служащий незамедлительно принимал меры –  возмущаясь (в непринужденной манере выпускника престижного колледжа) или строча в «Таймс» гневные «покуда» и «доколе». Еще они писали в авторитетные, поныне здравствующие журналы, охватывая вниманием нравы, искусство, дипломатию, внешнюю торговлю Империи, а также личную жизнь покойных политических деятелей и литераторов.

Макмастер уж тот точно принял бы меры, насчет себя Тидженс не был так уверен. Вышеупомянутый Макмастер сидел перед ним –  небольшого роста, типичный виг[1] с аккуратной острой бородкой, какие иногда носят некрупные мужчины, чтобы подчеркнуть и без того яркую индивидуальность, жесткие черные волосы, нещадно зачесанные металлическим гребнем, острый нос, крепкие ровные зубы, идеально отглаженный воротничок, галстук, подобранный под цвет глаз (Тидженс знал, что это не случайность) –  стальной с черными крапинками – и перехваченный золотым кольцом.

Какого цвета его собственный галстук, Тидженс не помнил. Он только на минуту, поймав кеб, заехал из конторы в их комнаты, надел свободный костюм и мягкую рубашку, быстро, но методично упаковал массу вещей в огромную дорожную сумку, намереваясь закинуть ее в багажный отсек. Тидженс терпеть не мог, чтобы кто-то трогал его вещи, никогда не позволял горничной жены его собирать, морщился, когда его сумку брали носильщики. Будучи убежденным тори, он не любил переодеваться, поэтому сидел в купе в больших коричневых ботинках для гольфа с высокими рантами и шипами, подавшись вперед на краешке кожаного сиденья, положив огромные белые ладони на широко расставленные колени и пребывая в глубокой задумчивости.

Макмастер, напротив, откинулся на спинку, сосредоточенно и даже хмуро изучая не скрепленные между собой листы с печатным текстом. Тидженс знал, что это важный момент для Макмастера. Он проверял гранки своей первой книги.

Литература для Макмастера была вопросом сложным и многогранным. К примеру, когда его спрашивали, писатель ли он, Макмастер, смущенно пожимая плечами, отвечал интересующейся даме (мужчины не задавали подобных вопросов очевидно состоятельному человеку):

– Нет, что вы! –  И добавлял, скромно улыбаясь: –  Писатель – это громко сказано… Так, балуюсь на досуге. Наверное, критик. Да, пожалуй, меня можно назвать критиком.

Тем не менее Макмастер часто вращался в гостиных с длинными шторами, голубым фарфором и обоями в крупный цветок, где собиралась творческая богема. Там подобные знаки внимания он считал заслуженными и принимал спокойно.

Однако же, если похвала исходила от сэра Реджинальда, благодарил:

– Вы очень добры, сэр Реджинальд.

Тидженс считал, что друг в обоих случаях ведет себя сообразно обстоятельствам.

Макмастер был слегка выше Тидженса по службе и, возможно, слегка старше. Точный возраст, а также детали происхождения товарища Тидженс не выяснял. Макмастер, с его шотландским выговором и умением поддержать беседу, был вполне желанным гостем на популярных домашних приемах. Он авторитетно рассуждал о Ботичелли, Россетти и ранних итальянских мастерах, которых именовал самоучками, и хотел, чтобы его уважительно выслушивали. Тидженс не раз встречал Макмастера на этих приемах и ничего не имел против.

Поскольку эти собрания, хоть и не являлись высшим обществом, были необходимой ступенью на долгом и сложном карьерном пути высокопоставленного чиновника, сам Тидженс, будучи совершенно равнодушен к должностям и положению в обществе, поощрял, хоть и не без иронии, устремления друга. Дружба их была странной, но именно странные дружеские связи зачастую бывают прочнее других.

Сам Тидженс, младший сын йоркширского землевладельца, всегда имел все лучшее, к чему стремится любой высокопоставленный чиновник. Он не был честолюбив, однако все эти вещи в типично английской манере приходили к нему сами собой. Тидженс мог позволить себе не задумываться о том, как он одевается, где бывает и что говорит. Мать выделила ему небольшой личный доход, к которому прибавилось жалование в Имперском департаменте статистики и женитьба на состоятельной женщине. Как истинный тори, он в совершенстве владел искусством тонкой насмешки, что добавляло ему уважения в обществе. Ему было двадцать шесть, но, будучи очень крупным, по-йоркширски простоватым и слегка небрежным, он выглядел старше своих лет. Начальник Тидженса, сэр Реджинальд Инглби, всегда внимательно выслушивал его мнение об общественных тенденциях и их отражении в статистике.

– Вы ходячая энциклопедия, Тидженс! –  восклицал он порой.

Тидженс предполагал, что Макмастер – сын священника. Впрочем, он мог с таким же успехом оказаться сыном купарского[2] лавочника или эдинбургского носильщика –  шотландцев не разберешь. Поскольку Макмастер о своем происхождении упорно молчал, люди, приняв его в свой круг, переставали задаваться этим вопросом.

Тидженс всегда принимал Макмастера: в школе Клифтона, в университете Кембриджа, в конторе на Чансери-Лейн и в их комнатах в квартале Грейс-Инн[3]. Он питал к другу глубокую привязанность и даже благодарность. Макмастер, по всей видимости, разделял его чувства. Во всяком случае, старался быть полезным. Работая в казначействе личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, Макмастер расхвалил начальнику многочисленные таланты Тидженса, на тот момент оканчивающего университет. Сэр Реджинальд как раз искал сотрудников для своего детища –  нового департамента, поэтому с готовностью взял Тидженса на роль третьего заместителя. Зато местом в казначействе у сэра Томаса Блока Макмастер был обязан отцу Тидженса. Если на то пошло, семья Тидженсов, а точнее мать, выделила небольшую сумму, чтобы помочь Макмастеру окончить Кембридж и обосноваться в столице. Он выплатил часть долга, а также предоставил Тидженсу комнату в своих апартаментах, когда тот в свою очередь приехал в Лондон.

Молодой шотландец вполне мог принять помощь, не оскорбившись. Поэтому Тидженс, заглянув как-то утром к своей добросердечной и благочестивой матушке, сказал:

– Помните Макмастера, мама? Ему нужно немного денег до конца учебы.

– Хорошо, дорогой. Сколько? –  ответила та.

Будь на месте Макмастера англичанин, подобная услуга подчеркнула бы классовое неравенство, но с шотландцем такой проблемы не возникало.

В тяжелый период (четыре месяца назад жена Тидженса сбежала за границу с любовником) Макмастер стал для него неоценимой опорой. Кристофер Тидженс привык жить, почти не выражая эмоций, по крайней мере словами. Он считал, что о чувствах не следует говорить, а возможно, и задумываться не стоит.

Верный убеждениям, он почти не осознавал собственных эмоций после побега жены, а обсуждение данного события ограничилось двумя десятками слов. Большинство из них было обращено к отцу –  высокому и статному джентльмену с седыми волосами и прекрасной осанкой, который будто невзначай заглянул в гостиную Макмастера в Грейс-Инн и после пятиминутного молчания спросил:

– Подашь на развод?

– Нет! Только мерзавцы так поступают с женщиной! –  ответил Кристофер.

Мистер Тидженс другого не ожидал. Помолчав еще немного, он добавил:

– Позволишь подать на развод ей?

– Если пожелает. Надо подумать о ребенке.

– Оформишь единовременное пособие на сына?

– Если она не устроит сцену.

– Что ж… –  закончил разговор мистер Тидженс.

– Твоя мать чувствует себя прекрасно, –  сообщил он через некоторое время. –  Самоходный плуг никуда не годится!.. Я буду ужинать в клубе.

– Можно привести Макмастера, сэр? Вы обещали его представить.

– Приводи! Там будет старый генерал Фоллиот. Он его поддержит. Надо бы их свести. –  И ушел.

Тидженс считал отношения с отцом почти идеальными, они словно состояли в эксклюзивном клубе для двоих, понимая друг друга без слов. Отец провел много времени за границей, прежде чем унаследовать поместье. Всегда запрягал четверку лошадей, когда ехал через вересковые пустоши по делам в ближайший промышленный городок, почти полностью принадлежавший ему. В главном доме усадьбы Гроуби табачного дыма никогда не было: каждое утро главный садовник оставлял для мистера Тидженса двенадцать набитых трубок в розовых кустах на выезде. Он выкуривал их в течение дня. Мистер Тидженс сам управлял хозяйством на значительной части своих земель; представлял округ Холдернесс в парламенте с 1876 по 1881 год, но не стал выдвигать свою кандидатуру после перераспределения мест; покровительствовал одиннадцати приходам; изредка охотился верхом с собаками, довольно регулярно стрелял дичь. Кроме Кристофера, у него было еще три сына и две дочери, и ему недавно исполнился шестьдесят один год.

На следующий день после побега жены Кристофер позвонил своей сестре Эффи.

– Возьмешь Томми на какое-то время? Я отправлю с ним Маршан. Она заодно присмотрит за твоими младшими, так что ты сэкономишь на прислуге, а я оплачу их проживание и дам немного сверху.

Голос сестры из Йоркшира ответил:

– Конечно, Кристофер.

Эффи, жена викария в приходе недалеко от Гроуби, уже родила нескольких детей.

Макмастеру Тидженс сказал:

– Сильвия сбежала от меня с этим типом –  Пероуном.

На что Макмастер ответил:

– Хм…

Тидженс продолжил:

– Я сдаю дом и отправляю мебель на склад. Томми поедет к моей сестре Эффи, Маршан –  с ним.

– Тогда тебе нужны твои комнаты, –  заметил Макмастер.

Он занимал целый этаж в одном из зданий Грейс-Инн. После женитьбы Кристофера продолжал жить там один, не считая слуги, который переехал с чердака в спальню Тидженса.

– Если можно, я заеду завтра вечером. Ференс как раз успеет переселиться обратно на чердак, –  сказал Тидженс.

Этим утром за завтраком Тидженс получил письмо от жены после ее четырехмесячного отсутствия. Она без малейших признаков раскаяния сообщала, что хотела бы вернуться. Пероун и Бретань ей надоели.

Тидженс поднял глаза на Макмастера. Тот тем временем уже привстал со стула, глядя на приятеля расширившимися синими глазами со стальным отливом, и бородка его мелко подрагивала. Когда Тидженс заговорил, рука Макмастера была уже на горлышке хрустального графина бренди на деревянном подносе.

– Сильвия хочет вернуться, –  сказал Тидженс.

– Бренди? –  предложил Макмастер.

Тидженс отказался было по привычке, но передумал:

– Да, пожалуй! Рюмочку.

Он заметил, что графин дребезжит о краешек стакана –  очевидно, у Макмастера дрожали руки. Макмастер, не оборачиваясь, спросил:

– Примешь ее обратно?

– Вероятно.

От бренди у Тидженса приятно потеплело в груди.

– Выпей еще, –  предложил Макмастер.

– Да, спасибо, –  согласился Тидженс.

Макмастер вернулся к завтраку и чтению писем. Тидженс тоже. Ференс, убрав тарелки из-под бекона, водрузил на стол серебряное блюдо на водяной бане с яйцами-пашот и морским окунем. После довольно продолжительного молчания Тидженс произнес:

– Да, в принципе, я намерен ее принять. Однако мне нужно дня три, чтобы все хорошо обдумать.

Тидженс, казалось, не испытывал никаких чувств по поводу происшедшего. В голове крутились вызывающие фразы из письма. Впрочем, так даже лучше –  хотя бы честно. Бренди не поменяло направление его мыслей, но уняло дрожь.

Макмастер сказал:

– Поедем в Рай на поезде в одиннадцать сорок. Начнем партию после чая, ведь дни сейчас длинные. Я хочу заглянуть к одному священнику неподалеку. Он помогал мне с книгой.

– Твой поэт водил знакомство со священниками? Ну да, разумеется… Дюшмен, не так ли?

Макмастер продолжил:

– Заедем к нему в половине третьего. Для сельской местности вполне прилично. Посидим до четырех, кеб отпускать не будем. К пяти будем у первой метки. Если игра пойдет хорошо, останемся на следующий день, во вторник – в Хайт, в среду – в Сануидж. Или останемся на три дня в Рае.

– Я бы не хотел сидеть на одном месте, –  сказал Тидженс. –  Нам еще надо свести статистику по Британской Колумбии. Сейчас возьму кеб и поеду в контору –  одного часа и двенадцати минут мне хватит. Тогда Северная Африка будет готова для печати. Еще только половина девятого.

– Ой, ну что ты, тебе сейчас не до того, –  забеспокоился Макмастер. –  Я договорюсь с сэром Реджинальдом о нашей отлучке.

– Ни в коем случае, –  возразил Тидженс. –  Инглби будет доволен, если ты сообщишь ему, что все готово. Я как раз закончу к десяти, и когда он придет, ты вручишь ему отчет.

– Ты необыкновенный человек, Крисси! –  воскликнул Макмастер. –  Гений, да и только!

– Кстати, –  откликнулся Тидженс, –  я вчера после твоего ухода взглянул на бумаги и запомнил основные показатели. Подумал о них перед сном. Кажется, ты переоценил отток населения в Клондайк в этом году. Перевалы открыты, однако почти никто не уходит. Я сделаю пометку на этот счет.

В экипаже он добавил:

– Прости, что вмешиваю тебя. Надеюсь, моя ситуация никак не отразится на тебе и твоем положении в департаменте.

– Не отразится! –  успокоил Макмастер. –  В конторе уверены, что Сильвия уезжала за границу ухаживать за миссис Саттеруайт. Что до меня, я… –  Он сжал мелкие крепкие зубы. –  Я б на порог не пустил нахалку. Клянусь богом! Мало она тебе крови попортила?

По дороге Тидженс размышлял, глядя в окно. Теперь понятно… Несколько дней назад в клубе один из приятелей Сильвии вдруг выразил надежду, что миссис Саттеруайт, ее мать, чувствует себя лучше.

– Ясно. Миссис Саттеруайт уехала за границу, чтобы прикрыть Сильвию. Она разумная женщина, хоть и змея! –  сделал вывод Тидженс.

Экипаж мчался по полупустым улицам –  для правительственных кварталов утро было ранним. Копыта гулко цокали по мостовой. Тидженс, как истинный джентльмен, предпочитал конный транспорт. Что думают о нем окружающие, он не знал. Интересоваться их мнением ему было мучительно, непреодолимо лень.

Последние несколько месяцев он составлял сводную таблицу ошибок в последнем недавно вышедшем издании Британской энциклопедии. Даже написал об этом статью для научного ежемесячного журнала. Статья получилась чересчур язвительной, и читатели ее не оценили. Автор окатил презрением всех пользователей справочной литературы, впрочем, настолько тонко, что никто не принял критику на свой счет, кроме, пожалуй, Макмастера. А сэр Реджинальд и вовсе порадовался, что под его началом работает молодой человек с незаурядной памятью и энциклопедическими знаниями. Тидженс был погружен в приятное занятие, как в долгую дрему. Теперь пришлось спуститься на землю.

– А как в конторе смотрят на то, что я в двадцать девять лет порушил установленный порядок? Я больше не буду снимать дом.

– Считается, –  пояснил Макмастер, –  что жизнь на Лоундс-стрит плохо сказалась на здоровье миссис Саттеруайт. Непорядки с канализацией. А сэр Реджинальд, скажу я тебе, полностью и решительно одобряет твой выбор. Он считает, что молодым сотрудникам не стоит селиться в дорогих домах в престижных районах.

– К черту сэра Реджинальда! –  откликнулся Тидженс, а после добавил: –  Впрочем, он, наверное, прав… Спасибо. Это все, что я хотел знать. Не хочется все же прослыть рогоносцем, ведь это позор. Впрочем, заслуженный. Надо лучше следить за женой.

– Нет-нет, Крисси! –  бурно запротестовал Макмастер.

Тидженс продолжал:

– Высокое государственное ведомство похоже на школу. Там могут не потерпеть человека, от которого сбежала жена. Помнится, в Клифтоне все возмущались, когда руководство решило принять первого еврея и первого негра.

– Не продолжай… –  взмолился Макмастер.

– Был один помещик, –  продолжил Тидженс, –  его земля граничила с нашей. По имени Кондер. Жена ему постоянно изменяла. Месяца на три в год сбегала с новым любовником. Кондер и пальцем не шевелил. Нам тогда казалось, что это плохо отражается на Гроуби и окрестностях. Его –  не говоря уже о ней! –  было неловко звать в гости. Страшное дело… Все знали, что младшие дети не от Кондера. Какой-то бедняга, женившись на младшей дочери, тоже оказался в опале. Их дом обходили стороной! Несправедливо и неразумно, без сомнения. За это в обществе и не любят рогоносцев. Они заставляют приличных людей быть несправедливыми и неразумными.

– Но ведь ты же не позволишь Сильвии?.. –  забеспокоился Макмастер.

– Не знаю право… –  замялся Тидженс. –  Как я ей помешаю? Если разобраться, старина Кондер вел себя мудро. Подобные несчастья –  кара господня. Порядочный человек должен принять… Если женщина не хочет развода, надо терпеть, и, конечно, начнутся сплетни. Сейчас все обошлось. Благодаря тебе и, полагаю, миссис Саттеруайт. Но ведь вы не всегда будете рядом. Или же я встречу другую женщину…

– Хм, –  задумался Макмастер. –  И что тогда?

Тидженс сказал:

– Не знаю. Потом нельзя забывать о маленьком оболтусе. По словам Маршан, он уже приобрел йоркширский акцент.

– Если бы не ребенок… –  вздохнул Макмастер. –  Ты был бы более свободен в выборе.

– М-да… –  ответил Тидженс.

Расплачиваясь с возницей у серых каменных ворот с высокой остроконечной аркой, он сказал:

– Ты стал класть кобыле меньше лакрицы в мешанку. Я же говорил –  сразу лучше пойдет.

Возница, потный и красный, в блестящем цилиндре и шерстяном пальто с гарденией в петлице, откликнулся:

– Все-то вы замечаете, сэр.

Начищенные чемоданы и портфели для бумаг Макмастера аккуратной стопкой лежали на полке, а Тидженс собственноручно забросил свою огромную сумку в багажный отсек. Макмастер поглядывал на друга. Для Макмастера это был великий день. Он держал перед глазами первые оттиски своей книги –  будущий маленький изящный томик… Маленькие страницы, черный шрифт. Волнующий запах типографской краски, еще влажные на ощупь листы. В белых, коротковатых, всегда холодных пальцах он сжимал маленькую золотую ручку, приобретенную специально для финальных правок. Ручка еще ни разу не коснулась листа.

Макмастер давно предвкушал наслаждение –  почти единственное чувственное удовольствие, доступное ему уже много месяцев. Делать вид, что ты аристократ, располагая скудными средствами, – дело нелегкое. А упиваться собственными фразами, радоваться тонкой иронии, ощущать прелесть гармонично-сдержанного слога –  ни с чем не сравнимое (и к тому же дешевое) удовольствие. Он наслаждался даже своими, как он скромно выражался, «статейками» о философии или личной жизни Карлайла[4] или Милля[5] и развитии торговли между колониями. А тут целая книга!

Книга, по его расчетам, должна была укрепить его позиции. В департаменте работали в основном «урожденные» аристократы, не слишком дружелюбные. Последнее время появилась довольно густая поросль юнцов, получивших место благодаря заслугам или пронырливости. Эти завидовали повышениям, внимательно отслеживали родственные протекции и прибавки к жалованию, шумно клеймили фаворитизм –  между собой, разумеется.

Юнцов он демонстративно игнорировал. Близкая дружба с Тидженсом делала его почти «урожденным», а его любезность –  он старался быть любезным и услужливым –  почти всегда обеспечивала защиту сэра Реджинальда от нападок сослуживцев. «Статейки» уже позволили ему заметно приосаниться, книга тем более повысит статус. Он станет не просто «Макмастером», а критиком, авторитетом. Высшие ведомства вовсе не прочь иметь в своих рядах выдающихся людей, и против их повышения никто не возражает. Сэр Реджинальд Инглби, который не является любителем литературы и ничего, кроме отчетов, не читает, не преминет отметить, с каким почтением принимают его сотрудника миссис Лимингтон, миссис Кресси и даже достопочтенная миссис де Лему, и тогда… с легким сердцем поспособствует молодому упорному и литературно одаренному сотруднику –  Макмастер уже видел протянутую руку помощи. Сын очень бедного служащего судоходной конторы в захолустном шотландском портовом городке, Макмастер очень рано определился с карьерой. Выбор между героями произведений мистера Смайлса[6], крайне известного во времена детства Макмастера, и более интеллектуальными занятиями, доступными бедному шотландцу, оказался предельно прост. Допустим, мальчишка-забойщик может вырасти до владельца шахты, зато упрямый, одаренный и неутомимый шотландский парень, медленно, но неуклонно идущий по стезе образования и общественной деятельности, обязательно добьется признания, почета и молчаливого восхищения окружающих. Между может и обязательно добьется Макмастер выбрал мгновенно. К настоящему моменту он уже уверился в том, что, следуя выбранному пути, к пятидесяти годам получит звание и задолго до этого –  достаток, собственную гостиную с хозяйкой, которая, способствуя его скромной славе, будет ходить по комнате среди лучших умов эпохи, милая и преданная, живое свидетельство его хорошего вкуса и успешности. В себе он не сомневался –  лишь бы не стряслось беды. Беды, как известно, постигают мужчин из-за алкоголя, банкротства и женщин. Первые два порока ему не были свойственны, хоть его расходы имели обыкновение слегка превышать доходы и он вечно был немного должен Тидженсу (к счастью, тот располагал средствами). А вот что касается женщин… В жизни Макмастера их отчаянно не хватало, и теперь, когда пришла пора (разумеется, с осторожностью) озаботиться поисками законной супруги, он опасался, что именно из-за хронической нехватки сделает чересчур поспешный выбор. Он с точностью до мелочей знал, какая именно женщина ему нужна: высокая, грациозная брюнетка в струящемся платье, страстная, но сдержанная, с правильными чертами лица, вдумчивая и приветливая. Он уже слышал шуршание ее одежд….

А влекло его, порою до полной потери разума и речи, к румяным и пышногрудым хохотушкам за прилавками. Спасал от сомнительных связей только Тидженс.

– Брось! –  говорил он. –  Не связывайся с этой девицей. Купишь ей табачную лавку, а месяца через три она тебе плешь проест. К тому же у тебя денег не хватит.

Макмастер, уже воспевший свою «горянку Мэри»[7] в стихах, пару дней клял Тидженса на чем свет стоит, именуя бесчувственным чурбаном. Однако сейчас благодарил Бога за такого друга. Благодаря Тидженсу он в свои без малого тридцать безупречно здоров и не обременен никакими обязательствами.

А вот себя Тидженс не уберег. Макмастер с любовью и беспокойством поглядывал на гениального младшего товарища. Тидженс угодил в западню, жестокую ловушку, расставленную самой ужасной женщиной на свете.

Макмастер вдруг понял, что упивается безупречной гладкостью своего текста меньше, чем предполагал.

Он с воодушевлением взялся за первый параграф. Отметил, что издатели угодили ему со шрифтом.

> В какой ипостаси мы бы не рассматривали его –  как художника, создающего загадочную, чувственную и в то же время точную красоту форм; как поэта, сплетающего слова в мелодичные, раскатистые и полнокровные строки, столь же красочные, как его полотна; или же как философа, черпающего озарение в тайнах великих мистиков, –  Габриэль Чарльз Данте Россетти[8], герой сей скромной монографии, без всякого сомнения оказал глубокое влияние на нашу цивилизацию, отразившееся и на внешних проявлениях, и на более глубинных процессах, и на повседневной жизни современного общества.

Не испытывая должного наслаждения, Макмастер пролистал предисловие и уставился на абзац в середине третьей страницы. Глаза его бесцельно блуждали по строкам.

> Герой сего повествования родился в западно-центральной части метрополиса тех лет.

Слова будто потеряли всякий смысл. Вероятно, он еще не отошел от утренних событий. За завтраком поверх края кофейной чашки Макмастер заметил в дрожащих пальцах Тидженса серо-голубой листок, исписанный жирным размашистым почерком этой ненавистной ведьмы. Тидженс уставился на Макмастера с выражением, которое приписывают баранам перед новыми воротами. Какое у него было лицо! Землистое! Искаженное! Серая маска с острым треугольником носа.

Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную –  и довольно резкую –  речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!

А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив –  большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный –  не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали –  так уж повелось. Разве что пару раз.

Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:

– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..

И однажды, совсем недавно, признался:

– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.

Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души –  ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам –  людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:

– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.

Маршан была старой нянькой Тидженса.

– Ты не прав –  он настоящий поэт! –  вдруг выпалил Макмастер.

Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано –  у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.

Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены –  всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.

– Не припомню, чтобы я… –  начал было Тидженс.

В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:

Бок о бок стоя,
Протяну я руку,
Увы! Меж нами мгла,
Нам суждена разлука,
Сердца полны тоской.
О, не смотри мне вслед![9]

– Разве это не поэзия? Великие стихи!

– Не знаю, –  презрительно протянул Тидженс, –  я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!

– Какая картина? –  удивился Макмастер. –  Та, что выставлена в Чикаго?

– Та, что возникла в моей голове! –  воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: –  Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот[10]. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.

Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.

– Ты… ты не смеешь!.. –  запинаясь, произнес он.

– Еще как смею, –  парировал Тидженс. –  Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.

– Положим, –  сухо заметил Макмастер, –  я выбрал неподходящий момент.

– Не понимаю, о чем ты, –  сказал Тидженс. –  Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают[11].

– Весьма аллегорично… –  проворчал Макмастер.

– Я прекрасно понимаю, –  уверил Тидженс, –  что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.

Макмастер лишь возмущенно фыркнул.

– Это разумно, –  продолжил Тидженс. –  Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»[12].

– Гладко говоришь… –  сказал Макмастер.

– Вовсе нет, –  возразил Тидженс. –  Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!

– Ты? –  изумился Макмастер.

– Я, –  невозмутимо подтвердил Тидженс. –  За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…

– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? –  перебил Макмастер.

– Именно, –  подтвердил Тидженс. –  Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.

– Ты ставишь меня в тупик, –  сказал Макмастер. –  Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.

– Пусть неприятно, –  согласился Тидженс. –  Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой[13] отправились прямиком в ад –  и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.

– Вовсе нет! –  воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:

– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.

– Признаю, –  согласился Макмастер, –  Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…

– Я не говорю про него конкретно, –  перебил Тидженс. –  Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…

– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, –  сказал Макмастер.

– Какие тут шутки, –  возразил Тидженс. –  Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.

– И ты еще называешь себя тори! –  воскликнул Макмастер.

– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают –  усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.

– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, –  заметил Макмастер.

– Не читаю, но знаю содержание, –  ответил Тидженс. –  В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали –  если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… –  Он замялся.

– Чем кто? –  спросил Макмастер.

– Не хочу никого обидеть, –  ответил Тидженс.

– Ты намекаешь, –  едко вмешался Макмастер, –  на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?

– Именно так, –  согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:

Она шагает средь полей,
Пасет своих овец.
Всегда пряма, всегда права
И дум несет венец[14].

– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.

– Да, –  задумчиво произнес Тидженс. –  Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.

Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ[15]. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.

– Я в тебе не сомневался, –  примирительно воскликнул Макмастер. –  Все же неудивительно, что…

«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», –  собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.

– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, –  продолжал Тидженс.

– Ты иногда необыкновенно старомоден, Крисси, –  снисходительно произнес Макмастер. –  Ты не хуже моего знаешь, что с нашей страной воевать невозможно. Потому что мы, те самые праведные созерцатели, проведем нацию мимо рифов и мелей.

Поезд замедлял ход, приближаясь к Ашфорду.

– Война, мой дорогой друг, неизбежна, –  сказал Тидженс, –  и мы окажемся в самой гуще. Просто потому, что вы, созерцательные праведники, –  жуткие лицемеры! Ни одна другая страна в мире нам не верит. Англия вечно совершает адюльтеры, как твои Паоло с Франческой, и тоже надеется пробиться в рай, как поэт-философ.

– Ну вот еще! –  чуть не задохнулся от возмущения Макмастер. –  Никуда он не пробивается.

– Пробивается, –  настаивал Тидженс. –  Стишок, который ты цитировал, заканчивается так:

Сердца полны тоской.
О, не смотри мне вслед!
Мы встретимся с тобой
Лишь там, где вечный свет!

Макмастер боялся именно этого аргумента, тщетно надеясь, что гениальный друг не вспомнит последнюю строфу. Он засуетился, снимая с полок чемоданы и клюшки, хотя обычно поручал это носильщикам. Тидженс всегда сидел неподвижно, как статуя, пока поезд не остановится полностью.

– Да, война неизбежна, –  повторил он. –  Во-первых, из-за созерцателей-лицемеров. Во-вторых, из-за народных масс, желающих иметь собственную ванну с белой эмалью. Их миллионы по всему миру, не только здесь. Эмали на всех не хватит. Совсем как вам, любителям полигамии, не хватает женщин. В мире недостаточно женщин, чтобы утолить ваши ненасытные потребности. Мужчин тоже недостаточно, чтобы каждой женщине досталось по одному. А большинство женщин хотят нескольких. Отсюда разводы. Ты наверняка не согласишься, скажешь –  мы будем праведны и созерцательны, и разводы прекратятся. Но разводы неизбежны, как и война.

Макмастер, высунувшись в окно, окликнул носильщика. На платформе женщины в чудесных соболиных накидках с красными или лиловыми бархатными сумочками, в прозрачных шелковых шарфах, которые так красиво развеваются в автомобилях с открытым верхом, направлялись к придорожному поезду на Рай в сопровождении подтянутых лакеев, нагруженных поклажей. Две женщины кивнули Тидженсу.

Макмастер поздравил себя с тем, что оделся как полагается –  никогда не знаешь, кто встретится во время путешествия. А Тидженс был явно не прав, решив одеться как чернорабочий.

Высокий, седовласый и седоусый румяный субъект, прихрамывая, подошел к Тидженсу, пока тот выгружал из багажного вагона свою огромную сумку. Похлопав молодого человека по плечу, он произнес:

– Привет! Как поживает тёща? Леди Клод велела справиться. Загляни к нам, если будешь сегодня в Рае. –  Глаза у говорящего были необыкновенно голубыми и ясными.

Тидженс ответил:

– Приветствую, генерал! Ей гораздо лучше. Совершенно поправилась. Это, кстати, Макмастер. Через пару дней привезу и жену. Они обе в Лобшайде, это курорт в Германии.

Генерал сказал:

– Вот и правильно. Негоже молодому человеку скучать в одиночестве. Целуй Сильвии ручки за меня. Она настоящая находка, ты редкостный счастливчик. –  Потом обеспокоенно добавил: –  Завтрашняя партия на четверых в силе? Пол Сэндбах не в форме. Такой же калека, как я. Вдвоем мы с ним всю игру не потянем.

– Сами виноваты, –  заметил Тидженс. –  Надо было обратиться к моему костоправу. Вот и Макмастер подтвердит. –  Он нырнул в полумрак багажного вагона.

Генерал окинул Макмастера быстрым внимательным взглядом.

– Вы, стало быть, Макмастер… Ну да, кто еще –  если приехали с Крисси.

– Генерал! Генерал! –  громко окликнул кто-то.

– Хочу с вами переговорить, –  сказал ему генерал, –  о цифрах в вашей статье про Пондоленд[16]. Подсчеты-то верные, но мы потеряем эту несчастную территорию, если… Впрочем, поговорим после ужина. Вы же придете к леди Клодин?

Макмастер еще раз порадовался своему внешнему виду. Тидженс, уже принятый в обществе, мог позволить себе выглядеть как оборванец. У Макмастера пока не было этой привилегии. Ему лишь предстояло пробиться к власть имущим. А власть имущие носят золотые кольца для галстука и костюмы из тонкого сукна. Сын генерала лорда Эдварда Кэмпиона бессменно возглавлял казначейство, которое регулировало прибавки к жалованию и повышения на государственной службе. А Тидженс чуть не опоздал на поезд в Рай –  еле догнал, на ходу закинув огромную сумку и вскочив на подножку. Макмастер подумал, что, если бы на месте Тидженса был он, его сразу же попросили бы сойти.

Но поскольку это был Тидженс, начальник станции сам бежал за ним вприпрыжку, чтобы открыть дверь вагона, и с улыбкой крикнул на прощанье:

– Меткий бросок, сэр!

В тех краях все выражались терминами из крикета.

– В самом деле… –  пробормотал Макмастер и процитировал себе под нос: –  Каждому свое дает десница бога. Кому-то торный путь, а мне –  тернистую дорогу.

### Глава вторая

Миссис Саттеруайт в компании французской горничной, святого отца и мистера Бейлиса –  молодого человека сомнительной репутации, находилась в Лобшайде, малолюдном горном курорте среди хвойных лесов Таунуса. Миссис Саттеруайт была женщиной безупречно светской и совершенно невозмутимой. Единственное, что выводило ее из себя, –  когда гости неправильно ели черный гамбургский виноград (нельзя вытаскивать косточки и оставлять кожуру!). Отец Консет, вырвавшись на три недели из ливерпульских трущоб, отдыхал в полную силу. Тощий как скелет, светленький и розовощекий, мистер Бейлис, в тесном шерстяном костюме, жестоко страдал от туберкулеза и, не имея ничего, кроме больших запросов, помалкивал, послушно выпивал шесть пинт молока за день и вообще вел себя смирно. По официальной версии, он сопровождал миссис Саттеруайт в качестве личного секретаря, но на деле та никогда не пускала его в свои покои из страха заразиться. Маясь бездельем, он все больше проникался любовью к отцу Консету. Этот большеротый, скуластый, всклокоченный и немного чумазый служитель Господа вечно размахивал ручищами, никогда не сидел на месте и в минуты волнения переходил на деревенский говор, который встречается лишь в старых английских романах про Ирландию. Смех его походил на частые паровозные гудки. Мистер Бейлис сразу, шестым чувством, понял, что перед ним святой. Заручившись финансовой поддержкой миссис Саттеруайт, он поступил в служение отцу Консету, приняв устав святого Винсента де Поля[17], и написал несколько не слишком глубоких, но довольно складных религиозных стихотворений.

Все трое были счастливы и заняты благими делами. Миссис Саттеруайт имела лишь одно увлечение в жизни –  ее интересовали красивые, худые и пропащие молодые люди. Она подбирала их у ворот тюрьмы (лично или посылая лакея с коляской). Обновляла их, как правило, великолепный гардероб и давала деньги на развлечения. Как ни странно, некоторые молодые люди вставали на путь истинный, и миссис Саттеруайт сдержанно радовалась. Иногда отправляла их сопровождать священника во время отпуска, иногда поселяла у себя дома, в Западной Англии.

Одним словом, компания сложилась довольная жизнью и друг другом. Поселок Лобшайд состоял из одной вечно пустующей гостиницы с большими террасами и нескольких нарядных деревенских домиков с бело-серыми балками под крышей, разрисованными сине-желтыми цветами и алыми охотниками, стреляющими в сиреневых оленей. Они походили на подарочные коробочки посреди заросших высокой травой полей. Крестьянские девушки носили черные бархатные жилетки, белые рубашки, несчетные нижние юбки и нелепые пестрые чепцы. По воскресеньям случались гулянья: девушки вышагивали по четыре-шесть в ряд, вытягивая ножки в белых чулках, отстукивая ритм каблучками и важно покачивая чепцами; молодые люди в синих рубахах, бриджах по колено и треугольных шляпах шли следом, распевая на разные голоса. Французская горничная, которую миссис Саттеруайт позаимствовала у графини Карбон Шато Эро взамен собственной служанки, поначалу назвала курорт «дырой». Затем у нее случился головокружительный роман с красавчиком-военным (среди прочих достоинств, он обладал недюжинным ростом, пистолетом, длинным охотничьим ножом с позолоченной рукояткой и серо-зеленым кителем из легкого сукна с золотыми нашивками и пуговицами) –  в результате она смирилась с горькой участью. Когда юный Фюстер попытался застрелить ее (как она сама заметила, «не без причины»), горничная и вовсе пришла в восторг, чем слегка развеселила невозмутимую миссис Саттеруайт.

Тем вечером играли в бридж в большом полутемном обеденном зале гостиницы: миссис Саттеруайт, отец Консет и мистер Бейлис. К неразлучной троице присоединились молодой, белокурый, чересчур любезный младший лейтенант, приехавший подлечить правое легкое и обзавестись нужными знакомствами, а также бородатый курортный врач. Отец Консет, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, играл быстро, периодически восклицая:

– Не мешкайте! Почти двенадцать! Ну же! –  Потом обратился к напарнику –  мистеру Бейлису (тот играл за «болвана»): –  Три без козырей! Играем! Неси-ка виски с содовой, сынок. Да не разбавляй слишком, как давеча.

Отец с невероятной быстротой разыграл карты и воскликнул, выкинув три последние:

– Тьфу-ты, пропасть! Две взятки не добрал, да еще и проштрафился в придачу. –  Проглотив виски с содовой, он взглянул на часы и объявил: –  Успел, с божьей помощью. Доигрывайте, доктор.

На следующее утро отец Консет должен был заменить местного священника на службе, поэтому ему полагалось с полуночи поститься и не играть в карты. Бридж был его единственной страстью, однако он предавался ей лишь две недели в году, будучи занятым праведными делами все остальное время. В Лобшайде он обычно вставал в десять. К одиннадцати уже садились играть, чтобы «уважить» святого отца. С двух до четырех гуляли в лесу. В пять вновь «уваживали». Около девяти вечера кто-нибудь обязательно предлагал:

– Не сыграть ли нам в бридж?

На что отец Консет, расплывшись в улыбке, отвечал:

– Добр ты к бедному старику. На небесах тебе воздастся.

Оставшаяся четверка степенно продолжила игру. Святой отец пристроился за спиной миссис Саттеруайт, почти положив подбородок ей на плечо. В напряженные моменты он восклицал, дергая ее за рукав:

– Королевой ходи, женщина! –  И тяжело дышал в затылок.

Когда миссис Саттеруайт выложила бубновую двойку, святой отец с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку стула.

– Мне нужно поговорить с вами, отец, –  бросила через плечо миссис Саттеруайт и, обращаясь к остальным, объявила: –  Эта партия за мной. Семнадцать с половиной марок с доктора и восемь марок с лейтенанта.

Доктор возмутился:

– Фы не мошете фзять такую польшую сумму и просто уйти. Сейчас еще гер Пейлис нас опчистит до нитки.

Миссис Саттеруайт, в черном шелковом одеянии, тенью проскользнула в полумраке столовой, на ходу убирая выигрыш в сумочку. Священник последовал за ней. Когда они вышли в холл, украшенный рогами благородных оленей и освещенный парафиновыми лампами, она произнесла:

– Поднимемся в мою гостиную. Вернулось блудное дитя. Сильвия здесь.

– Я ж ее видел краем глаза после ужина, думал –  примерещилось. Стало быть, к мужу возвращается?.. Эх-эх-эх… –  откликнулся святой отец.

– Чертовка! –  холодно сказала миссис Саттеруайт.

– Да уж, –  подтвердил отец Консет. –  Я Сильвию с малолетства знаю, в пример пастве ее, конечно, не поставишь… С ней чего хочешь жди.

Они медленно поднялись по лестнице.

– Итак…

Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.

Отец Консет ходил взад-вперед, заложив руки за спину и уперев взор в не очень чистый пол. Комнату освещали две тусклые свечи в убогих, крашенных под олово подсвечниках вычурного стиля «нувель арт». Обстановку составлял диван из дешевого красного дерева, обитый красным плюшем, и стол, покрытый дешевой скатертью. В углу стояло американское бюро, откуда торчали многочисленные стопки и свертки. Миссис Саттеруайт было необходимо где-то хранить бумаги, остальное убранство ее мало волновало. Также ей нравилось держать множество комнатных растений, но, поскольку в Лобшайде таковых не имелось, она легко обходилась без них. Еще она обычно требовала удобный шезлонг, который использовала крайне редко. Поскольку в Германской империи тех лет удобных шезлонгов не водилось, она просто отдыхала на кровати, когда в этом была необходимость. Стены просторной комнаты были увешаны изображениями умирающих животных: испускающие дух глухари марали снег алыми пятнами; истекающие кровью олени запрокидывали морды с остекленевшими глазами; лисы оставляли красные потеки на зеленой траве. Дело в том, что в прошлом гостиница была охотничьим домиком великого герцога, очень увлеченного своим хобби, затем ее слегка осовременили, обив стены деревянными рейками, пристроив террасы, установив ванны и крайне современные, но шумные уборные –  чтобы угодить английским посетителям.

Миссис Саттеруайт сидела на краешке стула. У нее всегда был такой вид, будто она куда-то собирается или только что вернулась, но не успела снять шляпу.

– Ей пришла телеграмма сегодня утром. Поэтому я знала о ее приезде, –  сказала она.

– Я тоже видел телеграмму. Только глазам не поверил, –  воскликнул отец Консет. –  Боже правый! Что ж с ней теперь будет?

– Я и сама была не без греха, –  поджала губы миссис Саттеруайт, –  но всему есть предел…

– Не без греха –  верно, –  охотно подтвердил отец Консет. –  Это она в вас пошла, муж-то ваш был хороший человек. Будто мне одной грешницы мало. Я ж не святой Антоний. Так что, муж ее примет?

– При соблюдении некоторых условий, –  ответила миссис Саттеруайт. –  Он скоро приедет сюда, чтобы все обсудить.

– Ей-богу, миссис Саттеруайт, –  признался священник, –  даже мне, верному служителю церкви, иногда кажется, что ее законы по отношению к браку слишком суровы. Так и тянет усомниться. Супротив вас я ничего не имею. Но мне иногда думается –  пусть бы этот парень воспользовался единственным преимуществом, которое дает ему протестантство, и развелся. Чего я только не насмотрелся в семьях прихожан… –  Он неопределенно махнул рукой. –  Жуть до чего люди порою злы! Однако никакое горе не сравнится с тем, что выпало на долю этого малого.

– Как вы правильно заметили, мой муж был хорошим человеком. Не его вина, что я его ненавидела. Развод Сильвии опозорит его имя тоже, поэтому я этого не хочу. Но с другой стороны…

– Мне и одной хватило.

Однако миссис Саттеруайт продолжила:

– Скажу в защиту дочери… Женщины иногда ненавидят мужчин, как Сильвия ненавидит мужа. Я ведь тоже до одури хотела вцепиться супругу в горло. Мечтала об этом. Сильвии еще хуже. Кажется, он ей с самого начала был противен.

– Женщина! –  взревел отец Консет. –  Нет больше мочи! Живи по-хорошему, как церковь велит, да рожай детей от мужа, тогда не будет ненависти. Это все от ее греховных мыслей и поступков. Я, хоть и священник, тоже кое-что смыслю!

– Но Сильвия родила ребенка, –  возразила миссис Саттеруайт.

– От кого, скажите, –  взвился отец Консет, тыча грязным пальцем в собеседницу. –  Наверняка от мерзавца Дрейка. Я давно подозревал.

– Может быть, и от Дрейка, –  пожала плечами миссис Саттеруайт.

– Тогда как не убоялись вы вечных мук? Как позволили порядочному человеку пасть жертвой греха?

– Вы правы, –  согласилась миссис Саттеруайт. –  Я и сама порою содрогаюсь, как подумаю… Но я не помогала его заманивать –  не думайте. Но и не мешала. Сильвия моя дочь, а волк волка не ест!

– А иногда нужно бы, –  мрачно заметил отец Консет.

– Я мать, –  возмутилась миссис Саттеруайт. –  Пусть и не самая любящая… Неужели, по-вашему, когда моя дочь… попала в беду, как выражаются горничные –  причем от женатого мужчины! –  я должна была помешать браку, буквально посланному Богом?

– Не смейте, –  сказал священник, –  вмешивать Господа в свои грязные делишки! –  Он перевел дух. –  Дай мне бог терпения! Не ждите, я вас оправдывать не буду. Я любил вашего мужа, как брата, и вас, и Сильвию еще с пеленок. Слава небесам, что я только друг, а не духовный наставник. Потому что оправдания вам нет. –  Переведя дух, он спросил: –  Ну, где эта женщина?

– Сильвия! Сильвия! –  позвала миссис Саттеруайт.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и в светлом проеме возникла высокая фигура.

– Не понимаю, мама, как вы можете жить в этой казарме, –  произнес чарующе-глубокий голос.

Сильвия Тидженс вплыла в гостиную.

– Впрочем, неважно… –  добавила она. –  Как скучно.

– Господь всемилостивый! –  простонал отец Консет. –  Вылитая Пресвятая Дева кисти Фра Анджелико.

Статная, стройная и неторопливая, Сильвия Тидженс по французской моде перевязывала роскошные рыжие волосы широкой лентой. Лицо ее с нежным классическим овалом хранило выражение полного безразличия, которое около десяти лет назад было модным среди парижских куртизанок. Мужчины повсеместно падали к ногам Сильвии Тидженс, стоило ей войти, поэтому она считала, что ей необязательно менять выражение лица, и оставляла живость для менее красивых современниц. Медленно прошествовав от двери, она лениво опустилась на диванчик у стены.

– Вы тоже здесь, святой отец? –  произнесла она. –  Не буду протягивать руку. Вы, вероятно, ее отвергнете.

– Я священник, –  проворчал отец Консет. –  Мне нельзя отвергать. Даже если хочется.

– Здесь смертельно скучно, –  заявила Сильвия.

– Завтра развлечешься. Тут есть два молодых человека. Еще можешь отбить военного у горничной матери.

– Хотели задеть, –  протянула Сильвия. –  Не старайтесь. Мужчины меня больше не интересуют. –  Тут она обратилась к матери: –  Мама, вы ведь однажды, еще в молодости, отреклись от мужчин. Верно?

– Да, –  ответила миссис Саттеруайт.

– Вы сдержали слово? –  спросила Сильвия.

– Да.

– Может быть, и мне отречься?

– Отрекись, почему нет, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия вздохнула.

– Дай-ка взглянуть на телеграмму мужа, –  вмешался священник. –  Хочу своими глазами прочитать.

Сильвия легко поднялась и поплыла к двери в спальню.

– Почему бы нет? –  сказала она. –  Удовольствия она вам не доставит.

– Конечно, иначе не показала бы, –  проворчал священник.

– Верно, –  подтвердила Сильвия.

Слегка поникший силуэт помедлил в дверном проеме, Сильвия бросила через плечо:

– Вы с мамой все рассуждаете, как помочь этому индюку. Мой муж ужасно похож на индюка, правда? Такой же надутый и противный. Ему ничто не поможет.

Силуэт исчез, оставив пустой квадрат проема. Отец Консет вздохнул:

– Говорил я вам –  гиблое это место. Такая глушь! Вот и мысли приходят… злые.

– Не говорите так, святой отец, –  возразила миссис Саттеруайт. –  Сильвии злые мысли пришли бы в любом месте.

– Иногда, –  признался священник, –  мне чудится по ночам, что демоны скребутся в ставни! Эти места дольше всех в Европе оставались некрещенными. Может, их вообще не окрестили –  вот демоны и беснуются.

Миссис Саттеруайт ответила:

– Рассуждайте про демонов днем, пожалуйста. Это даже романтично. А сейчас уже час ночи. И без того тошно.

– Тошно, –  подтвердил отец Консет. –  Потому что демоны не дремлют.

Сильвия вплыла обратно с телеграммой на нескольких листах. Близорукий отец Консет поднес листы поближе к свече и принялся читать.

– Все мужчины отвратительны, –  изрекла Сильвия. –  Правда, мама?

– Вовсе нет, –  ответила мать. –  Только бессердечная женщина может так говорить.

– Миссис Вандердекен, –  продолжила Сильвия, –  говорит, что все мужчины отвратительны, и нам, женщинам, выпала незавидная участь жить с ними.

– Ты виделась с этой жуткой особой? –  ужаснулась миссис Саттеруайт. –  Она же русская революционерка. Или еще того хуже.

– Мы только что встретили ее в Гозинго. Не стоните, мама. Она не выдаст. Она верная душа.

– Я не стонала, –  смутилась мать. –  Еще чего…

– Миссис Вандердекен! Чур меня! –  воскликнул святой отец, оторвавшись от телеграммы.

Лицо Сильвии выразило томный интерес.

– Что вы о ней знаете? –  спросила она.

– То же, что и ты. И этого достаточно.

– Надо же, отец Консет расширяет круг общения, –  сказала Сильвия матери.

– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, –  изрек отец Консет.

Сильвия поднялась.

– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.

Отец Консет воскликнул:

– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.

Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.

– Впрочем, делайте что хотите, –  сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.

– А это что значит? –  спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: –  «Согласен на ярмо».

– Сильвия, –  сказала миссис Саттеруайт, –  зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.

– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?

Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:

– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.

– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.

– Не слишком ласковые… –  заметила Сильвия.

– С твоей стороны, –  уточнила ее мать. –  Кристофер тебе слова дурного не сказал.

С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.

– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.

На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.

– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! –  вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:

> «Согласен на ярмо только при выполнении условий только ради ребенка. Считаю нужным сократить содержание снимать комнаты а не дом гостей не принимать. Если нужно уйду со службы можно переехать в Йоркшир. Если не согласны ребенок останется у сестры Эффи. При предварительном согласии пришлю подробный список условий в понедельник чтобы вы с матерью обдумали. Выезжаю во вторник буду в Лобшайде в четверг потом в Висбаден по делам министерства. Встреча в четверг тоже исключительно деловая деловая».

– «Деловая» два раза, –  отметила миссис Саттеруайт. –  Значит, он не собирается устраивать сцен.

– Зачем столько потратил на телеграмму? –  удивился отец Консет. –  Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.

Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.

– Дитя мое! –  воскликнул отец Консет. –  Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!

Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.

– Черт возьми! Я так и знала, что что-нибудь уроню. Даже сама с собой поспорила.

Со звоном опустив поднос на стол, она обернулась к священнику:

– Знаете, почему он прислал телеграмму? Потому что он «держит лицо», как настоящий английский джентльмен. О, как же я их ненавижу! Строит из себя министра иностранных дел, а сам даже не наследник, а всего лишь младший сын. Мерзко!

– Он не поэтому прислал телеграмму, –  возразила миссис Саттеруайт.

Дочь лишь лениво отмахнулась:

– Значит, из вежливости… Высокомерной и показной вежливости, которая сводит меня с ума. Сам, наверное, думает, что облагодетельствовал меня, предоставив время на раздумье. Довел до сведения в рамках протокола. Благодарю покорно! А еще Тидженс честен до безобразия. Он не смог бы написать «дорогая Сильвия», «искренне твой» и «с любовью», поэтому предпочел письму телеграмму. Дотошный тип. Слишком вежлив, чтобы обойтись без полагающихся формулировок, и слишком честен, чтобы их использовать.

– Ты так хорошо знаешь мужа, Сильвия Саттеруайт, –  начал отец Консет, –  почему бы тебе с ним не поладить? Как говорят французы, «чем лучше знаешь человека, тем легче простить».

# Сноски

1

Ви́ги (англ. Whigs) –  старинное название британских либералов и созданной ими в 1780-е годы политической партии. В XVIII–XIX веках виги считались партией торгово-промышленной буржуазии в противоположность тори –  партии земельной аристократии.

2

Купар (англ. Cupar) –  город в области Файф, Шотландия. Когда-то был оживленным рыночным центром.

3

Грейс-Инн (англ. Gray’s Inn) –  почетное общество, одно из четырех юридических заведений (судебных иннов) Лондона, архитектурно представляет собой квартал с внутренними дворами, жилыми корпусами, учебными залами, библиотекой и юридическими канцеляриями.

4

Томас Карлайл (1795–1881) –  британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения.

5

Джон Стюарт Милль (1806–1873) –  английский философ, экономист и политический мыслитель, один из ведущих представителей либеральной философии XIX века.

6

Сэмюэл Смайлс (1812–1904) –  шотландский писатель, реформатор и пропагандист самосовершенствования. Герои произведений Смайлса –  простые люди, которые своим трудом и упорством пробиваются наверх в практических, материальных сферах.

7

Отсылка к стихотворению шотландского поэта Роберта Бернса «Горянка Мэри», написанному в 1792 году.

8

Данте Габриэль Россетти (1828–1882) –  английский поэт, переводчик, живописец и художник-иллюстратор. Один из главных представителей «Братства прерафаэлитов».

9

Строки из стихотворения Данте Габриэля Россетти «В разлуке» (англ. «Better far»), написанного в 1854 году, перевод О. Лемпицкой.

10

Мэри Энн Эванс (1819–1880), известная под псевдонимом Джордж Элиот –  английская писательница, поэтесса, журналистка и философ. Одна из самых популярных авторов Викторианской эпохи.

11

Улыбка авгуров –  обмен улыбками людей, хорошо понимающих друг друга; улыбка обманщиков. Авгурами в Древнем Риме назывались жрецы, толковавшие волю богов по полету и крику птиц.

12

«Смешные жеманницы» (1659) –  комедия французского драматурга Жана-Батиста Мольера, высмеивающая жеманство и вычурность в высшем свете и буржуазных кругах.

13

Паоло и Франческа да Римини –  влюбленные, персонажи «Божественной комедии» Данте, которые совершили супружескую измену, за что отправились в ад.

14

Стихотворение английской поэтессы Элис Мейнил. Перевод Т. Порошиной.

15

Торквато Тассо (1544–1595) –  великий итальянский поэт позднего Возрождения. Чимабуэ (1240–1302) –  выдающийся флорентийский живописец.

16

Пондоленд (англ. Pondoland) –  историческая территория в Южной Африке, земля народа пондо. В конце XIX –  начале XX века Британия пыталась установить над ней контроль, формально сохраняя внутреннюю автономию местных вождей.

17

Святой Винсент де Поль (1581–1660) –  французский католический священник, основатель «Конгрегации миссионеров» и «Дочерей милосердия», посвятил свою жизнь служению бедным.