# Трио де-Жанейро

Евгений К.

История об архетипах, основанные на реальных событиях и на идеалах Ницше, о том, как боль может изменить человека и к чему может привести. Две повести как два противоположных варианта развития событий. Сможете ли Вы преобразовать отрицательную составляющую в "зеленую энергию" или приведете себя лишь к отчаянию и опустошению?

## Глава


Трио де-Жанейро

Трёхчастный сборник произведений:

1)

«Повесть о мёртвом времени»

2)

«Любовные проблемы мира»

3)

«Формула Любви


Ex uno, duo. Ex duobus, unus.


ПОВЕСТЬ О МЁРТВОМ ВРЕМЕНИ


Memento mori .


Глава 1

Он был человеком, который задумывался обо всём. Возможно, слишком обо всём. Его одиночество было не выбором, а единственно возможным способом существования – только наедине с собой мир переставал давить. Прежде чем спросить дорогу у прохожего, он замирал, беззвучно шевеля губами: "раз-два-три". Словно эти три секунды были шлюзом, отделявшим его тихий мир от шумного и опасного чужого. Он чувствовал, что вырос не по годам, – его мысли были тяжелыми, неподъёмными камнями, которые не с кем было обсудить. Так родилась его личная, невысказанная никому философия: мир был враждебен, а он – его единственный неустанный аналитик.

Родительская опека была похожа на вату: душно, тихо и нечем дышать. Единственным бунтом были заброшенные вышки, с которых он смотрел на город, чувствуя себя на мгновение свободным. Внизу он был "идеальным мальчиком": без вредных привычек, с покорно опущенной головой. К девятому классу он и вовсе замуровал себя в четырёх стенах, променяв все хобби на призрачный красный аттестат – единственный одобряемый родителями пропуск в будущее. А потом он осознал: за два года ничего не изменилось. Никто не вырос. Особенно – классная руководительница с её мёртвым, накрахмаленным идеализмом. Он ненавидел её привычку казаться безупречной. Это напоминало ему его собственную жизнь. Было два случая, которые ему запомнились:

Первый, когда они ехали в одном автобусе. Нужно было или идти, как изначально и она хотела, в неположенном месте, срезая путь в разы, или обходить, теряя драгоценное время. Не убедившись, что дорогу уступают, он ринулся на противоположную сторону. Конечно, ему сигналили. Но, обернувшись, в глаза бросилось то, что эта бабушка лет шестидесяти куда-то пропала. Почти сразу стало понятно, что она решила пойти в обход, чтобы его отчитать за переход дороги в неположенном месте, хотя сама же хотела перейти там же. Опасения школьника оправдались: на первый урок пришла злая старушка и отчитала его по полной программе. В голове была одна мысль: «Неужели можно быть настолько двуличной и всегда казаться правильной?».

Второй случай был на церемонии выдачи аттестатов. Нужно было подписать какие-то бумаги, и случайно зашёл разговор о том, что он переезжает. Некоторые её фразы чётко отпечатались в голове молодого человека: «Да у тебя такой характер, что можно и в общежитии поселиться», «Как жаль, что ты переезжаешь. Нам будет не хватать тебя. Удачи тебе на новом месте». Ведь некоторое время назад, на уроках или переменах, она бы вряд ли такое сказала. Она относилась в том числе к нему очень плохо, могла оскорбить или занизить отметку. Но при всём этом, на всех экзаменах и по всем предметам он получил «отлично», что, по его мнению, не было заслугой учителя русского языка. Обычные уроки и дополнительные платные занятия были посвящены заданиям из экзамена, но время настолько было неграмотно и неадекватно распределено, что на каждом уроке классу приходилось писать тесты по заданиям. Ведь одно дело, когда вы разбираете задания или можно хотя бы подойти с вопросом. Но тут не было ни того, ни другого. Просто пустые бланки и бессмысленные тесты, которые только под конец у него начали получаться.

Истинная суть героя начала проявляться позже, после переезда в другой город. Этот переезд стал для него кошмаром, начавшимся в восьмом классе, когда пришлось переехать в однокомнатную квартиру, где приходилось в прямом смысле толкаться и ютиться по углам. Никакой личной жизни.

Примерно в тот момент он, к своему счастью, познакомился с неплохой девчонкой. Пару раз они гуляли, переписывались, но в один момент перестали приходить сообщения от неё, а сам он не мог ни дописаться, ни дозвониться. Спустя месяц она объявилась, написав простое «Привет», будто ничего не произошло. Конечно, обиженного юношу это оскорбило, потому он просто заблокировал девочку. Это был его первый осмысленный опыт общения с особами противоположного пола, потому он оставил след на отношениях к людям: доверие приходилось уже на этом этапе заслуживать. Тогда он ещё мог поговорить с отцом, ведь это был единственный человек, который мог очень хорошо понять мысли и переживания, какие нельзя обсудить с друзьями.

Раньше он тусовался с теми, кто после уроков курил у гаража. Он никогда не затягивался, лишь молча стоял рядом, впитывая, как губка, их грубый смех и вонь дешёвого табака, знал все марки сигарет и крепость самогона, который они тайком глотали из горла, но для него это был просто исследовательский материал – этнографические зарисовки из жизни низшего класса, к которому он себя не причислял.

Потом он нашёл своих. Точнее, нашёл их мониторы. С пятого по девятый класс его настоящей жизнью был виртуальный мир. Ребята-геймеры говорили на его языке – языке тактик, прокачки и виртуальных достижений. Здесь он был не наблюдателем, а богом.

А после случился переезд. Чужой город, чужая квартира-гроб. Одно за другим, как лампочки в гирлянде, потухли все связи. Входящие вызовы от одноклассников стали редеть, а потом и вовсе прекратились. Даже желание зайти в игру пропало – будто кто-то выдернул шнур питания из его прежней жизни. Одно не вытекало из другого. Проще было сказать, что его старую жизнь, вместе с друзьями и аватарами, просто оставили на перроне старого города

Единственным якорем в новом городе оказалась она – девочка с дачи, из другой жизни. Пока его родители ночами шумели с роднёй, он уходил в наушники – новый, подаренный панцирь, внутри которого было тихо и безопасно. Школа встретила его стеной отчуждения. Он был для них «не таким», и они отплатили ему беспощадной экономией внимания: на проекте по географии его взяли в команду по умолчанию, а через день так же молча вышвырнули, когда нашли кого-то получше.

В тот вечер, в тишине своих наушников, он впервые с идеальной ясностью подумал: «Ты им не нужен. Все они – одноразовый мусор».

Спасала только переписка с той самой девочкой. Он писал ей многословные, пафосные сообщения, а она отвечала коротко: «Я тебя понимаю». Эти три слова были козырем, который она всегда держала в рукаве. Только с ней он мог быть собой – не «белой вороной», а философом, раскладывающим мир по полочкам. Он давно составил свою классификацию человечества:


1. Враги. (Почти весь класс).


2. Серая масса. (Все остальные).


3. Друзья. (Вакантно).


4. Любимые. (Вакантно, но с пометкой «маловероятно»).

Переход между категориями был запрещён. Враг не мог стать другом, как и друг – внезапно врагом. Это была его защита от хаоса. Он мечтал найти того, кто вживую выслушает его философские теории о тщете бытия, но все, кому он пытался открыться, смотрели на него стеклянными глазами и советовали «не забивать голову». Оттого он и носил свои мысли, как секретное досье, предъявляя его лишь одной-единственной девушке из прошлого, которая стала его личным психоаналитиком по переписке.

Его внутренний мир был крепостью, но внешность была её точным планом. Всё в нём было сигналом, который никто не мог расшифровать. В пятнадцать лет он носил чёрный лонгслив как униформу – не потому, что это было модно, а потому что этот цвет был честным. Он соответствовал его внутреннему состоянию. Он не скрывал свою худобу, а демонстрировал её, как скелет – доказательство аскетизма и отчуждённости. На его руках всегда были часы и два кольца – единственные аксессуары в его будущей, уже выверенной до мелочей системе стиля: длинный плащ, монохромная футболка, строгие брюки. Он не следовал трендам; он их изобретал для одного единственного зрителя – самого себя.

Его знания были обширны и пугающе всеобъемлющи. Он с лёгкостью мог поддержать разговор о квантовой физике, а через пять минут – о самых мрачных и неэтичных практиках, известных человечеству. Он мысленно ставил на людях клеймо: «достоин» или «не достоин». С последними он не церемонился. Сам он называл это «раздвоением личности в хорошем смысле».

«В компании я становлюсь другим, – объяснял он сам себе. – Открытым, даже весёлым. Шутки рождаются сами, из воздуха. Но это не я. Настоящий я остаётся там, в тишине моей комнаты, где нет необходимости притворяться живым.»


Глава 2

Переезд в новый город оказался ловушкой. Даже заведя подобие друзей, он с обжигающей ясностью понимал: он никому не нужен. Ни в школе, где его присутствие было фоном, ни дома, где его голос тонул в родительских ссорах. Мысли в его голове теряли форму, сливаясь в тягучую, чёрную массу. Она налипала на извилины, парализуя волю. Он сомневался во всём: в смысле вставать с кровати, в смысле слов, в смысле самого своего существования.

Однажды, собрав остатки воли, он пришёл к отцу. «Мне нужен психолог, – сказал он, – я сам буду платить». Он просил не о любви, а о санкции на починку своего сломанного сознания. В ответ услышал привычное, раздражённое: «Отстань! Не до тебя, у самих проблем по горло!». В тот миг в его внутреннем списке предателей произошло два автоматических пополнения. «Я не нужен даже тем, кто дал мне жизнь», – пронеслось в голове, и это была не истерика, а холодный, бухгалтерский итог.

И тут он увидел её. Она сидела в стороне от всеобщего балагана, остров безмолвия в океане идиотизма. В ней не было вызова, как в нём, лишь спокойная, непробиваемая отстранённость. Он увидел в ней не «лучик», а аналогичную систему защиты. От безысходности он подошёл.

Их разговор был коротким, но после него земля под ногами перестала быть зыбкой. Впервые его не перебивали, не спорили, а слушали. Впервые его внутренний хаос встретился не со стеной, а с пониманием.

До этого он, как голодный актёр, примерял маски великих предшественников. Утром он мог быть Чацким – изгнанным пророком среди невежд. После школы – Алексеевым, серой, невидимой мышью, за которой никто не заметит её след. Вечером, в четырёх стенах, его окутывала лень Обломова, а ночью ум оправдывал безумие Раскольникова. Это был не ролевой театр, а отчаянный поиск инструкции по выживанию, готового алгоритма для своей боли.

И лишь после разговора с ней, глядя в её спокойные глаза, он понял. Он отбрасывал одну маску за другой, и под ними не оказывалось своего лица. Он был не Чацким и не Раскольниковым. Он был никем. И это «ничто» было страшнее и свободнее любой готовой роли. Он был новым, неучтённым видом. И этот вид был обречён на вымирание – или на то, чтобы изменить правила игры.

Следующий месяц прошёл под знаком одного имени. Он жил в ритме её ответных сообщений, а ночи посвящал составлению новых. Его не смущало, что в школе они почти не общались – там, в цифровом пространстве, он был красноречив, смел и почти счастлив.

Спустя неделю его навестило привычное чувство – сомнение. Как он может доверять ей то, что никогда не доверял никому? Но её ответы были тёплым душем, смывающим эту ржавчину недоверия. Он чувствовал, как в нём прорастает незнакомое прежде чувство – хрупкое и всепоглощающее. Ему казалось, он нашёл ту самую, единственную, кто видит не монстра, а заблудшую душу.

В один из дней он решился на главное. Нет, это не была пошлость или страсть. В его воображении жил идеал возвышенной любви – двух одиноких стражников, делящих бремя одиночества в равной доле. Он излил ей всё: свои ночные страхи, философию, мечту о спасении через взаимность.

И был отвергнут.

Причина была в нём самом. Его демоны, прирученные её вниманием, вновь оскалились. Видя, как она погружена в учёбу, он воспринял это как молчаливый укор. В его голове созрела ядовитая мысль: «И ты меня терпишь из жалости». Пройдя через ад, он хотел лишь одного – стать щитом для кого-то, уберечь от такой же боли. Его любовь была не требованием, а предложением разделить ношу. Но мир отвечал ему отказом.

Он устроил допрос. Не признание в любви, а требование отчёта: «Почему ты отдаляешься? Я ведь тебе не нужен, да?»

Её ответ пришёл, как удар хлыста:


«Откуда у тебя такие мысли? Неужели я заслужила такую характеристику? Меня ранили твои слова. Ты извини, конечно, но сначала разберись в своих чувствах. Мне пора, дел много. Напиши, когда вправишь себе мозги».

До этого он был для неё странным, но интересным. Теперь он стал проблемой. Эти слова не просто ранили его. Они стали официальным подтверждением всего, во что он всегда верил: мир – это суд, и приговор всегда обвинительный.

Её слова повисли в воздухе и разорвались, как снаряд. Наступила тишина – оглушительная, ватная, после которой и наступил шок.

Он заперся в комнате. Это был его ритуал. Он включал музыку – ту самую, душераздирающую, – и выкручивал громкость до предела, пока дрожали не только стены, но и кости. Его обычный плейлист был полон протестного рока, но сейчас ему было нужно не бунтовать, а утонуть. Он сидел, пропуская через себя каждую ноту, каждый надрывный крик вокалиста, пытаясь заместить ими ту единственную, жгучую фразу: «…когда вправишь себе мозги».

Но даже сквозь оглушительный звук он слышал их. Ненавистные, привычные, прожигающие стену крики отца. Весь мир был для него бессмысленной суетой – и детская беготня, и примитивные разговоры взрослых. Но эта ругань была хуже всего. Он презирал младшего брата за его разгильдяйство и вечные споры по пустякам, но в эти моменты ненавидел и отца – за его агрессию, и брата – за то, что тот не исправлялся, и себя – за своё идеальное, ясное понимание всей этой механистичности их ада. «Идеальный сын, никчёмный брат и бессильный свидетель – вот твои роли», – звучало у него в голове.

Его выворачивало наизнанку. Единственной мыслью, мерцавшей в такт музыке, было: «Зачем? Это бессмысленно. Прекратите. Исчезните».


Он хотел одного – чтобы всё это замолчало. Навсегда.

Чтобы понять, что происходило в его голове, нужно представить не диалог, а гражданскую войну. С одной стороны – Внутренний Судья, холодный и беспощадный, с другой – жалкий, затравленный Здравый Смысл. Их ругань из-за стены собственного черепа была оглушительнее любой семейной ссоры.

«Ты никому не нужен. Ты лишь докучаешь всем. Всё, что ты делаешь – неправильно. Ты не способен на любовь. Ты не найдёшь ту единственную. Ты не знаешь, как жить».

Внутри него была лишь одна пустота, гигантская чёрная дыра, которая пожирала смыслы. Школа, дом, улица – всё это были чужие декорации, на которые ему отвели роль статиста.

Он был ходячим противоречием. Он презирал примитивное, но его собственная жизнь была набором примитивных обстоятельств: простая квартира, плоские разговоры, серая действительность. Его побег в высокие сферы – мёртвые языки, сложные теории – был одновременно и спасением, и издевкой. Зачем ему латынь, если за стеной орут друг на друга? Зачем квантовая физика, если он не может заработать на кусок хлеба?

Он был пленником. В клетке из родительской воли и социальных обязательств. И с каждым днём стены этой клетки сжимались, пока в ней не осталось места ни для чего, кроме отчаяния.

И тогда чары спали. Он огляделся и увидел не людей, а манекены. Они улыбались, жестикулировали, куда-то спешили, но за этим не было никакого смысла. Они были пусты.

И этот мир, состоящий из пустых манекенов и бетонных стен, внезапно предстал перед ним не просто скучным, а порочным. Его безразличие было злом. А зло, как известно, подлежит искоренению.

Глава 3

На следующий день ему было подозрительно легко на душе. В доме царила непривычная тишина. «Родители уехали, не предупредив», – безразлично подумал он. Звонок в дверь нарушил спокойствие. Ответа на его «Кто там?» не последовало.

С раздражением накинув куртку, он распахнул дверь. На пороге стояли родители. На отцовской руке висел тот самый плащ – длинный, чёрный, идеальный.

«Это тебе!»

Мир перевернулся. Настроение взлетело до небес. «Спасибо! Всю жизнь мечтал! Смотри, отец, тут есть внутренние карманы!» – его захлёстывали эмоции, смывая вчерашнее отчаяние. За столом они говорили о переезде и будущих трудностях, но его мозг был занят только одним – тактильными ощущениями ткани на плечах. Это была не просто одежда. Это была вторая кожа. А фамильное кольцо-печатка с выгравированной буквой «К» ещё сильнее подчёркивало его новый строгий стиль.

Именно в этом состоянии эйфории его и настигла мысль: «Напиши, когда вправишь мозги». Мозги были «вправлены». Мир стал ясен. Он написал.

Час спустя они шли по промокшему после ливня парку. Всё было идеально: блеск луж, запах влажной листвы, её смех. Он прыгал через лужи, чувствуя плащ, развевающийся за спиной, как плащ супергероя. И тут она остановилась. Резко.

«Что случилось?»

«Знаешь, я думала, ты изменился, – её голос был холодным и плоским. – Но нет. Ты просто сменил декорации. Раньше ты был затюканным существом, а теперь надел этот плащ и вообразил себя сверхчеловеком, который перерос всех этих «простолюдинов». Ты не решил свои проблемы. Ты просто спрятался от них в эту тряпку».

Его обдало ледяным потом. Физический холод пробежал по коже под тканью плаща. «Я не понимаю».

«В том-то и дело! Ты не видишь, что сошёл с ума. Мне надоело быть твоим бесплатным психотерапевтом. Заблокируй мой номер. Исчезни из моей жизни».

Она развернулась и ушла, не оглядываясь. Он остался стоять после парка, один, в своём новом плаще. И почувствовал, как вместе с её уходящей спиной из-под ног уходит и земля. Эйфория испарилась, оставив после себя не боль, а вакуум. Хуже того – стыд. Стыд за свою наивность, за свою веру в чудо. И тихую, нарастающую ярость. Ярость на того, кто этот вакуум создал – на самого себя. И на весь мир, который снова, как и предсказывалось, доказал свою подлую сущность.

Но к общему удивлению, в голове не было ни путаницы, ни осознания происходящего. Была лишь идеальная, выжженная ясность. Перед глазами вдруг возник образ бьющего ремнём своего сына отца. Страшное воспоминание пронзило его мозг. Сокрушающим ударом стал всплывший образ отца с сослуживцами: они дарили от всего коллектива пистолет марки ТТ с выгравированной фразой на латыни «Exitus Acta Probat». Отец говорил, что это означает «Результат оправдывает деяние». Очень высокая, по его мнению, мысль. Но юноша думал об этом иначе: как результат всего этого оправдывает деяние? «Здесь старинная фраза дала слабину», – внезапно ощетинился его рассудок. Внутренний голос подсказал, что нужно доказать этому холодному куску металла то, насколько неверна надпись на боку затвора по отношению к жизни самого героя. Забыв обо всём на свете, он медленно пошёл в сторону дома. К счастью, последовав примеру сына, родители вместе с младшим братом уехали куда-то.

«Моя наблюдательность мне на руку, отец», – произнёс он, открывая сейф в кабинете и доставая наградное оружие. Металл пистолета был ледяным.

«Восемь патронов. Пожалуй, захвачу с собой второй магазин», – шептал себе запутавшийся молодой мужчина, кладя во внутренний карман любимого плаща отцовский пистолет. Ткань приняла тяжесть как родную.

«Может, она в чём-то и права. Вся их жизнь отличается от моей: у них есть только декорации, которые сами же меняют в зависимости от ситуации. Меня от них отличает лишь одна честная вещь – этот плащ. Он поможет защититься от всей лжи и неполноценности окружающего меня мира слабых животных, забывших о моральных принципах!»

Мысленно возвращаясь к тому дню, он вспомнил, как она давала ему свой адрес. Он пришёл, но из открытого окна доносились крики – взрослые отчитывали её за очередной проступок. Он так и не вошёл. И сейчас, ощущая вес оружия, он понимал: тот мир, мир ссор и упрёков, остался по ту сторону его плаща. По эту сторону была только его воля.

Ему казалось, что родители ругали её незаслуженно. И потому он шёл в ночи, движимый благородным, как ему виделось, порывом – помочь «воспитать» дочь, указать ей на её ошибки. Из их разговора в парке он знал, что её родители уехали на дачу в другой области и вернутся только в воскресенье поздно вечером. «Как удачно», – промелькнуло у него в голове. Девушка не ладила с родителями и от поездок отказывалась.

«Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет…» – строки Блока сами сложились в голове, как итог. Циничная и безупречная формула реальности, которую не способна постичь серая масса.

Вот и знакомый дом, и окно с тусклым светом. Она не спала. Он надеялся, что она откроет, увидев знакомое лицо. Несмотря на строгость, она подрабатывала волонтёром и помогала тем, кто, по её мнению, в этом нуждался. И, как он и рассчитывал, спустя минуту в дверном проёме, в пижаме и тапочках, с растрёпанными волосами, стояла она.