Квант М.
Темная сторона Луны

Глава первая: Тихий сигнал

Доктор физико-математических наук Кирилл Игоревич Волков ненавидел тишину обсерватории после полуночи. Это была не та благородная, наполненная скрытыми смыслами тишина космоса, который он изучал. Это была глухая, давящая тишь высокогорья, будто вакуум, специально созданный для того, чтобы уши звенели от собственного кровотока. Воздух в куполе пах озоном, охлажденным металлом и пылью – древней, звёздной, осевшей на оптике за десятилетия наблюдений. Он сидел в кресле оператора, уставившись в монитор, на котором плясали кривые радиоспектра. Его собственное отражение в тёмном экране – усталое, с тёмными кругами под глазами, с проседью, резко выбелившей виски за последний год, – казалось чужим, призрачным наблюдателем из мира, где правили сон и покой.

Но Кириллу не было покоя. Последние три ночи он ловил аномалию. Тихий, едва уловимый шепот на частоте, на которой должен царить лишь хор реликтового излучения и редкие голоса далёких квазаров. Он назвал его для себя «тихим сигналом». Изначально он списал его на помеху – может, спутник какой-нибудь, может, наземный источник, искажённый рефракцией. Но математическая обработка, фильтрация, повторные наведения телескопа на тот же сектор неба – сектор Луны, точнее, её тёмной, невидимой с Земли стороны – давали тот же результат. Сигнал был стабилен. Он пульсировал с нерегулярным, но узнаваемым паттерном, похожим на не то на код, не то на биологический ритм. Исходил он не с самой поверхности, а из точки в сотне километров над Морем Мечты, из пустоты, из космического вакуума.

«Глюк системы, – уговаривал себя Кирилл, потирая переносицу. – Усталость. Галлюцинация от недосыпа». Он откинулся в кресле, и скрип пружин прозвучал как выстрел в немой тишине купола. Он вспомнил лицо жены, Марины, её последний звонок неделю назад: «Кирилл, ты снова там? Когда ты вернёшься? Ты становишься призраком в этой своей башне». Он не стал объяснять, что обсерватория – не башня, а сложнейший инструмент, и что призраком он чувствовал себя как раз в их полупустой квартире, где каждый угол напоминал о том, что их семья – это он, книги и вечно молчащий телефон дочери, уехавшей учиться в другой город. Космос был проще. В нём были законы. Или, по крайней мере, так казалось до последних трёх ночей.

Решив действовать по протоколу, Кирилл начал записывать все данные на отдельный защищённый носитель, параллельно запустив глубокий диагностический софт на всех системах телескопа. Пока компьютер бормотал себе под нос, проверяя матрицы и гироскопы, он вышел из операторской в узкий коридор, ведущий к внешней площадке. Нужен был глоток настоящего, холодного воздуха, чтобы отогнать наваждение.

Дверь на площадку открылась с тихим шипением гидравлики. Ночь обрушилась на него – чёрная, бархатная, усыпанная алмазной крошкой звёзд. Воздух, разреженный на высоте в три километра, был обжигающе холодным и кристально чистым. Внизу, в долине, тускло светились огоньки посёлка при обсерватории, похожие на упавшее на землю звёздное скопление. Кирилл закурил, вдыхая дым и мороз. Взгляд его невольно устремился вверх, на Луну. Она висела высоко в небе, почти полная, ослепительно яркая, заливая окрестности призрачным, безжизненным светом. Видимая сторона с её знакомыми морями и кратерами казалась такой близкой, такой изученной.

Но его мысли были там, за лимбом, на невидимой стороне. В том самом секторе, над Морем Мечты. Что могло излучать там, в пустоте? Облако плазмы? Остатки какого-то забытого зонда? Но паттерн… Он был слишком сложным для природного явления и слишком чуждым для человеческой техники. В нём была странная, отталкивающая гармония, как в музыке, написанной для инструментов с иным количеством струн.

Сигарета прогорела, обжигая пальцы. Кирилл вздрогнул и бросил окурок, который, искрясь, улетел в черноту пропасти за ограждением. Он повернулся, чтобы уйти внутрь, и в этот момент его взгляд скользнул по собственной тени, отброшенной лунным светом на белую стену обсерватории. Тень была чёткой, резкой. Но на мгновение – всего на долю секунды – ему показалось, что она шевельнулась не в такт его движению. Будто кивнула. Сама по себе.

Он резко обернулся. Никого. Только горный ветер, завывающий в растяжках антенн. «Определённо, переутомление», – прошептал он себе, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночным морозом.

Вернувшись в операторскую, он обнаружил, что диагностика завершена. Все системы в норме. Никаких сбоев, никаких аппаратных ошибок. Сигнал продолжал течь ровной, пульсирующей кривой на экране. Он существовал. Он был реален.

Кирилл сел, сжал виски пальцами. Теперь предстояло самое сложное: принять решение. Сообщить коллегам? Поднять на ноги весь институт? Рискнуть стать посмешищем, если это окажется артефактом, который он, уставший и помешанный на своей работе, не смог идентифицировать? Или молчать, копать глубже в одиночку, пока не получит неопровержимые доказательства?

Честолюбие, осторожность и жгучее, всепоглощающее любопытство боролись в нём. Любопытство победило. Он был учёным. Перед ним была тайна. Настоящая, живая, дышащая тихим, необъяснимым сигналом из бездны. Он не мог отступить.

Кирилл активировал самый чувствительный спектрограф, настроил его на частоту аномалии и запустил программу глубокого анализа, которая должна была работать до утра. Она выделила бы сигнал из всех возможных шумов, построила его спектральный портрет, попыталась найти хоть какую-то логику в его пульсациях. На это уйдёт несколько часов. Он же, окончательно разбитый, но на взводе, решил прилечь на походную койку в соседней комнате отдыха. Просто на час, чтобы дать отдых глазам и мозгу.

Сон накрыл его почти мгновенно, тяжёлый, как свинцовая плита.

И ему сразу же начал сниться кошмар.

Он стоял на поверхности Луны. Но это была не знакомая по снимкам серая, пыльная равнина. Это был ландшафт из теней и абсолютной тишины. Небо было чёрным, но не из-за космоса, а из-за непроницаемой, светопоглощающей пелены, на фоне которой висела… Земля. Или то, что должно было быть Землёй. Это был громадный, тусклый, серо-голубой шар, лишённый всякого сияния, будто покрытый слоем пепла. Он не светился, а скорее, поглощал остатки света. От него веяло леденящим холодом и безнадёжностью.

Под ногами Кирилла шевелился не грунт, а что-то вязкое, тёмное, похожее на застывшую, но живую смолу. Она тянулась к его скафандру тонкими, дрожащими щупальцами теней. Он хотел бежать, но не мог пошевелиться. Воздух (хотя воздуха там, конечно, не было) гудел от неслышного, низкочастотного давления, которое вдавливалось прямо в череп.

И тогда он увидел Их.

Они возникали из самой тьмы, из теней, отбрасываемых неровностями этого кошмарного ландшафта. У них не было определённой формы. Они были подобны сгусткам мрака, постоянно меняющим очертания – то вытягиваясь в струящиеся силуэты, то сжимаясь в колышущиеся шары. Они не имели лиц, но он чувствовал на себе их Взор. Взгляд, лишённый зрения в человеческом понимании, но полный древнего, непостижимого сознания и голода. Не физического голода, а иного – жажды проникновения, заполнения, замещения.

Один из них, больше других, приблизился. Он не плыл по воздуху, а словно прорастал из тени самого Кирилла, становясь её объёмной, чудовищной частью. Из его текучей формы на мгновение выкристаллизовалось нечто, напоминающее множество скрюченных, слишком длинных пальцев, тянущихся к стеклу его шлема. И в этот момент в голове Кирилла, минуя уши, прямо в сознании, раздался Звук. Не голос, не речь. Это был визг разрываемого металла, шёпот высохших листьев, бульканье жидкости и завывание межзвёздного ветра, сплетённые воедино в осмысленное, чудовищное послание:

«З-здесь… те-тесно… Там… све-ет… Там… жажда… Открой…»

Щупальца тени коснулись стекла. И там, где они соприкоснулись, прозрачный материал стал мутнеть, покрываясь изнутри инеем из микроскопических, ползучих трещин. Холод, пронзительный и абсолютный, сковал его тело.

Кирилл закричал. Но в безвоздушном пространстве его крик не издал ни звука.

Он проснулся с этим беззвучным криком в горле, отчаянно держась за край койки. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из грудной клетки. Он был покрыт липким, холодным потом. Во рту пересохло. Комната отдыха была освещена тусклым аварийным светильником, но каждую тень в углу теперь хотелось проткнуть взглядом, убедиться, что она не шевелится.

Он лежал, стараясь дышать ровно, по пульсу на часах. Прошло пятнадцать минут, прежде чем он смог заставить себя встать. Ноги были ватными. Во сне он ощущал тот леденящий холод так явственно, что даже теперь, в тёплом помещении, его била дрожь.

«Просто стресс, – бормотал он, наливая себе воды из кулера дрожащими руками. – Психофизиологическая реакция на переутомление и сосредоточенность на одной проблеме. Клаустрофобия космоса. Ничего более».

Он вернулся в операторскую. Монитор спектрографа замер, программа завершила работу. Результаты анализа ждали. Кирилл, всё ещё с лёгкой тошнотой подкатывающей к горлу от остатков кошмара, сел перед экраном и открыл файлы.

И всё, что было до этого – усталость, страх, кошмар – померкло перед тем, что он увидел.

Спектрограмма сигнала была не просто необычной. Она была невозможной. Линии поглощения и излучения располагались в таком порядке, который нарушал известные законы квантовой механики. Они образовывали узор, сложный, фрактальный, гипнотически притягательный. А когда он запустил алгоритм поиска паттернов, компьютер выдал ошеломляющий результат: сигнал содержал в себе встроенный математический код. И этот код… он описывал не передачу информации, а процесс. Проникновения. Инфильтрации. Это была инструкция, как нечто, обладающее свойствами волны и частицы одновременно, может преодолевать барьер физического закона, барьер пространства, барьер… реальности.

Но самое жуткое ждало его в конце. Алгоритм, сравнивая данные с известными образцами, выдал вторичную, слабую корреляцию. Не с техническими сигналами, не с природными явлениями. А с… энцефалограммами. С мозговой активностью человека в фазе глубокого сна. Или в состоянии глубокого психологического шока.

Сигнал, исходящий из пустоты над тёмной стороной Луны, нёс в себе математическое описание вторжения. И он резонировал с человеческим сознанием на каком-то примитивном, базовом уровне.

Кирилл откинулся назад, и кресло жалобно заскрипело. Он чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Не метафорически, а буквально. Всё, во что он верил как учёный – законы, причинность, измеримость мира – дало трещину. Из этой трещины веяло ледяным дыханием того кошмара. Существа из теней… Они были не просто плодом его уставшего воображения. Они были… отзвуком. Проекцией. Они были там, и они хотели сюда. А этот сигнал… был ли он ключом? Или уже самим процессом открывания?

Он посмотрел на часы. До рассвета оставалось два часа. Внезапно тишина обсерватории стала для него враждебной. Каждый щелчок охлаждающей системы, каждый скрип металла от перепада температур теперь звучал как шаг, как шуршание. Тени в углах комнаты стали глубокими, густыми, таящими в себе неопределённую угрозу.

Кирилл Волков, доктор наук, человек, всю жизнь доверявший только фактам и логике, понял, что столкнулся с чем-то, что лежало за гранью и того, и другого. И первым инстинктом было – всё удалить. Стереть данные, выключить оборудование, уехать отсюда, вернуться в Москву, к Марине, попытаться забыть этот ночной кошмар, как забывают плохой сон.

Но он не смог. Потому что учёный в нём, пусть и напуганный до глубины души, уже задал следующий вопрос: а что, если это не просто сигнал? Что, если это маяк? Или, что страшнее, приглашение? И если он, Кирилл, его обнаружил, то сделал ли он уже первый шаг навстречу? Или, наоборот, стал тем, кто может этот процесс остановить?

Он медленно, будто против собственной воли, потянулся к клавиатуре. Его пальцы зависли над клавишами. Он должен был решить сейчас. Прятать это или идти дальше. Рискнуть карьерой, рассудком… или рискнуть чем-то бо́льшим, чего он даже не мог до конца понять.

Где-то высоко в небе, над горами, Луна, холодная и безразличная, продолжала свой путь. На её тёмной стороне, в беззвучном вакууме, над Морем Мечты, тихий сигнал продолжал пульсировать, вычерчивая в эфире свой немой, ужасающий призыв. А в обсерватории, в свете монитора, человек с поседевшими висками сделал свой выбор. Он сохранил все данные, создал несколько резервных копий на разных носителях и начал писать письмо. Не в институт. Пока нет. Он написал короткое, скупое сообщение своему старому другу, военному радиофизику в отставке, человеку, который когда-то работал на закрытые проекты и знал о странных сигналах из космоса больше, чем кто-либо.

«Андрей, – набирал он, – мне нужна твоя помощь. И полная конфиденциальность. Я нашёл нечто… за гранью понимания. И оно связано с Луной. Это не шутка».

Отправив письмо, он поднял голову и снова взглянул в тёмное окно, за которым начинал бледнеть восток. Сейчас тени были самыми длинными, самыми глубокими. И ему показалось, что тень от шкафа с архивными дисками на противоположной стне дышала, слегка колеблясь в такт его собственному прерывистому дыханию.

Для Кирилла Волкова всё только начиналось. Начинался путь в кошмар, который был не сном, а другой реальностью, стучащейся в дверь нашей. И ключом к этой двери оказался он – усталый астрофизик, который теперь навсегда потерял покой. Он теперь слышал тихий сигнал не только в наушниках телескопа. Он слышал его в скрипе половиц, в шепоте ветра, в тиканье своих собственных часов. Он стал проводником. И проводником – в обе стороны.

А где-то в глубине его сознания, в том уголке, что отвечает за первобытный страх темноты, уже звучал отголосок того безголосого послания: «Открой…»

И он боялся, что что-то внутри него уже начало этому подчиняться.

Глава вторая: Отголоски бездны

Письмо ушло в цифровую бездну, и вместе с ним ушла последняя надежда Кирилла на то, что происходящее – лишь плод его расстроенных нервов. Теперь это было соучастием. Он втянул в эту трясину Андрея, своего старого друга, с которым их связывали не только годы совместной учёбы в физтехе, но и нечто большее – глухое, невысказанное взаимопонимание людей, которые касались краёв запретных тем. Андрей Глухов после ухода со службы стал затворником, живущим в деревенском доме под Вологдой, но его ум, отточенный на дешифровке самых причудливых сигналов «эфира», оставался острым как бритва.

Ожидание ответа стало новой формой пытки. Кирилл не мог спать. Каждый раз, закрывая глаза, он проваливался не в сон, а в преддверие того же кошмара: сначала нарастающий гул в ушах, потом чувство леденящего холода в конечностях, и – самое ужасное – ощущение, что тени в комнате начинают сгущаться, тянуться к кровати. Он спал с включенным светом, но даже яркая лампа не спасала – она лишь делала тени чернее, контрастнее, отчётливее. Иногда ему мерещилось, что его собственная тень на стене застывает в неестественной позе уже после того, как он повернулся или встал.

Сигнал между тем вёл себя странно. Он не просто существовал. Он эволюционировал. Спектральный анализ, проведённый повторно, показал, что паттерн усложнился. Математический код, описывавший «проникновение», теперь содержал новые «переменные» – участки, которые алгоритм интерпретировал как ссылки на конкретные физические константы земного происхождения: атмосферное давление, состав воздуха, даже среднюю частоту альфа-ритмов человеческого мозга. Это было похоже на сканирование, на подбор ключа к сложнейшему замку под названием «Земля». А замком, первой дверью, судя по всему, являлся он сам, Кирилл Волков. Его мозг, его кошмары были каналом, интерфейсом.

Он почти не выходил из обсерватории, питаясь тем, что приносил из посёлка раз в два дня запасливый техник Сергей. Тот, коренастый, вечно невозмутимый сибиряк, однажды, застав Кирилла за изучением спектрограммы с красными от бессонницы глазами, хмыкнул:

– Доктор, вы тут как привидение. На луну смотрите, а сами с луны́ свалились. Бледный. Жена хоть звонит?

– Звонит, – буркнул Кирилл, не отрываясь от экрана.

– То-то. Мужик без женского надзора – он как спутник без управления. Врезаться может куда ни попадя.

Эта простая, грубоватая житейская мудрость почему-то врезалась в сознание. «Врезаться куда ни попадя». Он и был таким спутником, вышедшим с орбиты разума и несущимся в неизвестном направлении.

Ответ от Андрея пришёл через сорок восемь часов. Не по электронной почте, а в виде старомодной зашифрованной текстовой голосовой связи через защищённый мессенджер. Голос Глухова звучал сухо, отрывисто, без эмоций, но Кирилл, знавший его двадцать лет, уловил под этой сухостью стальную напряжённость.

«Кирилл. Получил. Данные просмотрел. Ты прав – это за гранью. Но не за гранью возможного. Встретимся. У тебя. Завтра к вечеру буду. Никому ни слова. Даже жене. Особенно жене. Пока всё».

Это «пока всё» прозвучало зловеще. Андрей никогда не был болтуном, но и такой лаконичности, граничащей с паранойей, в нём раньше не наблюдалось. Кирилл почувствовал одновременно облегчение и новый виток страха. Если Глухов, видевший в своей жизни, наверное, всякое, реагировал так, значит, ситуация была действительно серьёзной.

Оставшиеся до его приезда сутки Кирилл потратил на то, чтобы привести в порядок и систематизировать все записи. Он создал цифровой лабиринт из файлов: часть данных – на съёмных дисках, спрятанных в разных точках обсерватории, часть – в зашифрованном облаке с ключом, известным только ему. Он инстинктивно готовился к худшему. К тому, что кто-то или что-то может попытаться стереть эти следы. Или к тому, что эти следы начнут стирать его самого.

Ночь перед приездом Андрея стала самой долгой. Луна снова была почти полной, и её свет, льющийся в панорамные окна операторской, казался враждебным, иссушающим. Кирилл сидел, уставившись не на мониторы, а на сам лунный диск. Он мысленно представлял ту невидимую точку над Морем Мечты. Что там происходило сейчас? Менялась ли плотность «чего-то» в той точке? Или сигнал был лишь вершиной айсберга, а под ним скрывалось нечто, медленно, но верно меняющее саму ткань реальности в этом секторе космоса?

Он задремал в кресле, и кошмар настиг его снова. Но на этот раз он был иным. Он не был на Луне. Он был здесь, в обсерватории. Всё выглядело так же, но в оттенках серого, словно мир потерял все краски. Он видел себя со стороны – сидящего в том же кресле, с остекленевшим взглядом. А вокруг, из каждого угла, из-под каждого стола, из щелей между стеной и полом, медленно выползали Тени. Они стекались к его двойнику, обволакивали его, как чёрный дым. Двойник не сопротивлялся. Он лишь медленно повернул голову и посмотрел прямо на спящего Кирилла. Его глаза были пустыми, чёрными, как те самые глубины на обратной стороне Луны. И из его раскрытого рта полился тот самый тихий сигнал, но теперь не как график на экране, а как физический, слышимый звук – мерзкий, скрежещущий, многослойный шепот, от которого закипала кровь.

Кирилл проснулся от собственного крика. Он вскочил, опрокинув кресло. В операторской было пусто. Мониторы тихо пищали в спящем режиме. Но в ушах ещё стояло эхо того шепота. И оно не рассеивалось. Оно было… реальным. Слабый-слабый, на самой грани слышимости, но он слышал его – внутри своей головы. Фоном. Как тиннитус, но несущий в себе тот самый паттерн.

Он схватился за голову. «Это оно. Оно уже здесь. Во мне. Или со мной».

До рассвета он просидел, зарывшись лицом в колени, пытаясь медитативными практиками, которым когда-то научила его Марина, выгнать этот звук. Он то почти побеждал его, то он возвращался с новой силой, совпадая с ритмом его собственного сердца. Он понял, что кошмар перестал быть просто сном. Он стал мостиком. И по этому мосту что-то начало переползать.

Андрей Глухов прибыл, как и обещал, на закате следующего дня. Он приехал на стареньком внедорожнике, заляпанном грязью дальних дорог. Сам Глухов почти не изменился с последней их встречи пять лет назад: сутуловатый, сухопарый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и пронзительными, невероятно живыми серыми глазами, которые видели, казалось, не только предметы, но и их скрытую суть. Он был одет в поношенную куртку и грубые штаны, выглядел как обычный дачник, но в его манерах, в скупых, точных движениях угадывалась военная выправка.

Они обнялись молча, без лишних слов. Андрей прошёл в операторскую, бросил свой потрёпанный рюкзак на стол и, не снимая куртки, уставился на главный монитор, где Кирилл вновь вывел спектрограмму сигнала.

– Показывай всё с начала, – коротко бросил Глухов. – И рассказывай. Не только про это. Про себя. Про сны. Про всё, что чувствуешь.

И Кирилл рассказал. Всё. От первой аномалии до сегодняшнего утра, до шепота в ушах. Говорил сбивчиво, путаясь, временами замолкая, пытаясь подобрать слова для того, что словами описать было почти невозможно. Андрей слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Лишь когда Кирилл описал существ из тени, его глаза сузились, а пальцы слегка постучали по столу.

Когда рассказ был окончен, в обсерватории повисла тяжёлая тишина. Андрей вздохнул, достал из рюкзака блокнот в кожаном переплёте и массивную, старую, но явно переделанную ручку.

– Хуже, чем я думал, – произнёс он наконец. – Но не уникально.

Кирилл почувствовал, как у него ёкнуло сердце.

– Что значит «не уникально»?

– Я не имею права говорить о деталях, – отрезал Андрей, глядя куда-то в пространство за спиной Кирилла. – Скажу лишь, что подобные сигналы… эхо-сигналы… фиксировали и раньше. Не с Луны. С дальнего космоса. Слабые, фрагментарные. Их списывали на помехи, на глюки аппаратуры, на эффекты гравитационного линзирования. Но была одна общая черта у всех, кто их ловил и пытался анализировать. Они начинали… видеть вещи. Слышать вещи. У них развивались необъяснимые неврологические симптомы. Психические расстройства. В девяноста процентах случаев.

– А в остальных десяти? – спросил Кирилл, уже зная ответ.

– Самоубийства. Или исчезновения, – холодно констатировал Глухов. – Ни одного случая, чтобы человек смог прожить с таким «контактом» долго и остаться в здравом уме. Наши… специалисты называли это «синдромом глубокого эха». Предполагали, что мы натыкаемся на некие реликтовые информационные поля, «отпечатки» процессов, не совместимых с нашей биохимией. Но твой случай… Луна. Это близко. Слишком близко. И сигнал не реликтовый. Он активный. Направленный.

– Кто они? – выдохнул Кирилл.

– Не знаю. И знать не хочу в том смысле, чтобы дать им имя. Имена – это уже начало диалога. А диалога с этим быть не может. Их природа… Она вне нашего понимания. Лучшая аналогия, которую я слышал – они как тени, отбрасываемые предметами из другого измерения. Предметами, которые сами по себе не могут сюда проникнуть, но их тени… тени могут. При определённых условиях. При определённом освещении.

– А что для них «освещение»? – спросил Кирилл, и ужасная догадка начала кристаллизоваться в его мозгу.

– Энергия, – безжалостно продолжал Андрей. – Любая. Электромагнитная, тепловая, гравитационная. Но самая лакомая для них, судя по всему, это энергия сознания. Психоэмоциональный выплеск. Страх, ужас, паника… а также сосредоточенное внимание. Мозг, сосредоточенный на них, как луч прожектора. Он делает их… плотнее. Реальнее. Твой телескоп, твоё внимание, твои кошмары – всё это создало идеальный прожектор, направленный прямо на них. И они потянулись к свету.

Кирилл ощутил приступ тошноты. Он стал невольным соучастником, маяком, ведущим корабли неведомого ужаса к берегам его собственного мира.

– Что делать? – его голос сорвался на шёпот.

– Первое – убрать прожектор, – твёрдо сказал Андрей. – Выключить всё оборудование, настроенное на ту частоту. Уничтожить все записи.

– Я не могу! Это открытие…

– Это не открытие! – Глухов впервые повысил голос, ударив кулаком по столу. – Это щель в клетке с тигром! Ты думаешь о Нобелевке, когда к тебе в дом ломятся с ножами? Нужно заварить щель! Пока не поздно. Пока они не научились удерживать форму без твоего подпитывающего внимания. Пока шепот в твоей голове не стал голосом.

Кирилл молчал. Инстинкт учёного, жажда знания боролись с животным страхом и здравым смыслом, который излагал Андрей. Уничтожить? Стереть? Сделать вид, что ничего не было? Но ведь сигнал останется. Он уже изменился, он теперь знает о Земле, о людях… Разве его уничтожение в локальных записях что-то изменит?

– Второе, – продолжал Андрей, видя его колебания, – тебе нужно уехать. Далеко. В гущу людей, в шумный город. Их влияние ослабевает в местах сильной, хаотичной психической активности. Они предпочитают тишину, одиночество, сосредоточенность. И третье… тебе нужна помощь. Не моя. Специализированная.

– Психиатрическая? – горько усмехнулся Кирилл.

– Нет, – Андрей посмотрел на него с тяжестью в глазах. – Есть люди. Группа. Они изучают подобные явления. Неофициально. Я свяжусь с ними. Но это опасно. С их приходом накроется медным тазом не только твоя тайна, но и, возможно, твоя карьера, твоя репутация.

– Какая уж там репутация, – Кирилл махнул рукой. – Я уже почти слышу голоса. Согласен на всё. Только… помоги.

Андрей кивнул и принялся за дело с холодной эффективностью солдата. Он заставил Кирилла провести его к серверной, где они физически отключили и извлекли жёсткие диски, на которых велась основная запись сигнала. Глухов осмотрел их, что-то пробормотал про ферромагнитные домены и, к изумлению Кирилла, не стал уничтожать, а аккуратно упаковал в специальный экранированный контейнер из своего рюкзака.

– Уничтожить всегда успеем, – пояснил он. – Сначала надо понять, как глубоко они уже проникли в железо. Информация может быть закодирована на уровне глубже, чем файловая система.

Потом они обошли всю обсерваторию. Андрей нёс с собой небольшой прибор, похожий на счетчик Рейгера, но со странными антеннами. Он называл его «резонансным детектором». В операторской, в комнате отдыха, в коридоре стрелка прибора периодически дёргалась, особенно в тех местах, где тени лежали наиболее густо. Андрей хмурился и ставил на этих местах маленькие, похожие на шайбы, устройства с мигающими светодиодами.

– Генераторы хаотического поля, – бросил он на недоумённый взгляд Кирилла. – Нарушают структуру, если здесь начинает что-то формироваться. Не панацея, но поможет на время.

Когда они закончили, было уже глубоко за полночь. Они сидели на кухне обсерватории, пили крепкий чай. Шёпот в голове Кирилла немного отступил – возможно, из-за присутствия другого человека, возможно, из-за действий Андрея. Он впервые за несколько дней почувствовал слабый намёк на надежду.

– Кто эти люди, которые изучают подобное? – спросил он.

– Лучше не знать, – уклончиво ответил Андрей. – Одни называют их «Стекольщиками», потому что они заделывают щели в реальности. Другие – «Обсерваторией Тени». Они есть во многих странах. Не признаются официально, но… определённые структуры с ними считаются. Их методы не всегда академичны.

– А что они сделают?

– Сначала изучат тебя. Потом попытаются локализовать источник. Если источник на Луне… – Андрей замолчал, и в его паузе было больше смысла, чем в словах. Потом он добавил: – Они могут попытаться его подавить. Контрсигналом. Или чем похуже.

– Это же требует колоссальных ресурсов! Полётов!

– У них есть ресурсы. И не всегда человеческие.

Вдруг свет на кухне мигнул и погас. Одновременно заглушился ровный гул системы вентиляции. Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь учащённым дыханием Кирилла.

– Генератор? – спросил он в темноте.

– Не думаю, – ответил Андрей, и его голос прозвучал настороженно. Раздался щелчок – он включил мощный тактический фонарь. Луч света прорезал мрак, выхватывая стол, стулья, дверной проём.

И в дверном проёме стояла Тень.

Это не была просто темнота. Это была плотная, чёрная, светопоглощающая фигура человеческого роста, но без черт, без лица, без деталей. Она не отбрасывала тени, она сама была её воплощением. Воздух вокруг неё струился, как над раскалённым асфальтом, но было холодно. Луч фонаря Андрея, попадая на неё, не отражался и не рассеивался – он словно проваливался внутрь, терялся, поглощался. От существа веяло тем же леденящим безмолвием, что и во сне, но теперь оно было здесь. В реальности.

Шёпот в голове Кирилла взревел, превратился в оглушительный, невыносимый визг, в котором угадывались те самые слова: «Открой. Дай войти. Тесно там… Светло здесь…»

Кирилл не мог пошевелиться. Ужас сковал его, влил в вены жидкий свинец. Андрей, однако, не растерялся. Он резким движением швырнул на пол между собой и существом одну из тех «шайб»-генераторов. Устройство замигало яростно, зажужжало, испуская не слышимые, но ощущаемые кожей вибрации. Тень замедлила своё едва уловимое движение вперёд. Её контуры заколебались, стали менее чёткими, будто изображение на плохом приемнике.

– Кирилл! Свет! – рявкнул Андрей. – Включи что-нибудь! Всё, что есть!

Крика Глухова хватило, чтобы разбить паралич. Кирилл рванулся к стене, на ощупь начал щёлкать выключателями. Зажглась люстра над столом, потом свет над плитой. Существо в проёме, казалось, съёжилось от этого рассеянного света. Оно не исчезло, но стало полупрозрачным, подобно дыму. Андрей, не сводя с него фонаря, шагнул вперёд, держа в другой руке что-то похожее на большой озоновый отпугиватель.

– Уходи! – его голос звучал не как угроза, а как констатация факта, полная такой ледяной, нечеловеческой уверенности, что, казалось, даже тень должна была её послушаться. – Здесь нет для тебя места. Твой свет – это тьма. Иди назад.

Из темноты, где висело существо, донесся звук. Не через уши, а прямо в сознании. Как скрип тысяч ржавых петель, как шипение песка, сыплющегося на металл. Это был не шепот, а рычание. Ярость, разочарование, голод.

Затем свет снова мигнул, но не погас. Когда он стабилизировался, в дверном проёме уже никого не было. Осталось лишь ощущение холода и запах – сладковатый, тошнотворный, как запах гниющих цветов и озона.

Кирилл, тяжело дыша, прислонился к стене. Его трясло. Андрей подошёл к генератору, поднял его. Светодиод на устройстве потух.

– Сожгло схему, – констатировал он. – Но сработало. Они слабее при сильном, хаотичном освещении. И не любят прямых команд, если команда подкреплена… волей. Это важно. Они питаются страхом, но воля, чистая, несгибаемая воля – для них как яд. Пока что.

– Это… оно было настоящим, – прошептал Кирилл. Это уже не было вопросом.

– Настоящим настолько, насколько позволили ты и это место, – поправил его Андрей. – Они существуют в потенциальной форме. Как вирус. Чтобы проявиться, им нужен носитель. Переносчик. Точка входа. Твой разум, настроенный на их частоту, стал такой точкой. То, что мы видели, – лишь проекция. Призрак. Но каждый такой контакт делает следующее проявление… плотнее.

Он подошёл к окну, отодвинул штору. Луна, холодная и яркая, висела в небе, заливая светом горный хребет.

– Мы уезжаем. Сейчас. Бери только самое необходимое. Остальное – не важно.

– Куда?

– Сначала в город. К людям. Потом… посмотрим. Мне нужно связаться с «Стекольщиками». После сегодняшнего они приедут быстрее.

Сборы заняли не больше двадцати минут. Кирилл, всё ещё находясь в состоянии шока, машинально кидал в сумку ноутбук, блокноты, зарядные устройства. Андрей тем временем методично обходил помещения, собирая свои «шайбы»-генераторы и проверяя датчики.

Когда они вышли к машине Глухова, ночной воздух показался Кириллу невероятно свежим и живительным, несмотря на холод. Он сделал глубокий вдох, пытаясь выгнать из лёгких тот сладковатый запах тлена. Он оглянулся на здание обсерватории. Оно стояло тёмным, молчаливым силуэтом на фоне звёздного неба. И ему показалось, что в одном из окон верхнего этажа, не в операторской, а в комнате отдыха, на миг мелькнуло тусклое, красноватое свечение. Будто одинокий уголёк в пепле. Или прищуренный глаз.

Он сел в машину, и Андрей резко тронулся, поднимая облако пыли. Они ехали вниз по серпантину, оставляя обсерваторию позади. Кирилл смотрел в боковое зеркало. Огни здания быстро скрылись за поворотом, и осталась лишь громада тёмных гор и безразличная, сияющая луна.

– Спи, – сказал Андрей, не глядя на него. – Попробуй. Я повезу. Тебе нужны силы. Борьба только начинается.

– Я боюсь заснуть, – честно признался Кирилл.

– Бойся больше не заснуть никогда, – мрачно ответил Глухов. – Они нашли тебя здесь. Но здесь – точка, привязанная к месту. В движении, среди людей, тебе будет безопаснее. Сейчас спи. Я рядом.

И, к своему удивлению, Кирилл, под покачивание машины и рокот двигателя, действительно задремал. Не сразу, но сон, чистый, без сновидений, наконец сжалился над ним. Он спал, пока они не достигли первых огней большого города на горизонте.

А на обратной стороне Луны, в беззвучном вакууме над Морем Мечты, тихий сигнал продолжал пульсировать. Но теперь в его паттерне появились новые элементы. Фрагменты, похожие на энцефалограмму спящего человека. И на карту горных дорог. И на схему простого человеческого жилища. Он учился. Адаптировался. И ждал следующего открытия.

Глава третья: Несвоевременные тени

Город встретил их шумом, светом и безразличием. После гнетущей тишины гор и леденящего ужаса обсерватории какофония ночного мегаполиса – гул машин, далёкие сирены, мерцающие неоновые вывески – показалась Кириллу почти успокаивающей. Здесь было слишком много жизни, слишком много хаотичной психической энергии, как говорил Андрей. Здесь теням должно было быть тесно.

Андрей снял квартиру на окраине, в типовой панельной девятиэтажке. Не из соображений комфорта, а из практичности: много соседей, вид на оживлённую улицу, несколько путей для отхода. Квартира была съёмной, безликой, с мебелью, видевшей лучшие дни, и лёгким запахом чужих жизней. Глухов сразу же приступил к работе: расставил по углам свои генераторы хаотического поля, на окна повесил плотные, светонепроницаемые шторы, но не для того, чтобы скрыться от мира, а чтобы контролировать источники света внутри.

– Первые дни ты никуда один, – заявил он Кириллу, который стоял посреди гостиной, чувствуя себя нелепо и потерянно. – Потом, возможно, адаптируешься. Но пока твой мозг – как открытая рана. Они это чувствуют. Шум города маскирует тебя, но не скрывает полностью.

Кирилл кивнул. Шёпот в его голове действительно отступил до едва уловимого фона, похожего на шум в ушах после концерта. Но он не исчез. Он был тихим, навязчивым ритмом, под который билось его сердце. И сны… Сны не приходили в первую городскую ночь, но ощущение от них осталось – как тяжёлый осадок на душе, как мышечная память ужаса.

Наутро Андрей ушёл, сказав, что нужно наладить контакты, «пошевелить людей». Он оставил Кириллу телефон – старый кнопочный аппарат, «чистый», без возможности отслеживания, по его словам, – и строгий наказ не выходить и не подходить к окнам без необходимости. Кирилл остался один в тишине пустой квартиры, нарушаемой лишь гулом лифтовой шахты и редкими криками детей во дворе.

Одиночество, которое в обсерватории было наполнено смыслом работы, здесь стало невыносимым. Он пытался читать, смотреть новости, но мысли упорно возвращались к спектрограммам, к чёрной фигуре в дверном проёме, к леденящему шепоту вакуума. Он взял свой ноутбук, но не посмел подключить его к интернету – Андрей запретил любую цифровую активность, которая могла бы оставить след. Вместо этого он открыл простой текстовый редактор и начал записывать всё, что помнил. Каждую деталь кошмаров, каждую характеристику сигнала. Это был акт отчаяния, попытка выплеснуть наружу то, что разъедало его изнутри.

Писать оказалось и терапевтично, и мучительно. Слова оживляли образы, и тени в солнечной комнате (он всё-таки приоткрыл штору) казались глубже, насыщеннее. Однажды его взгляд упал на календарь на стене – дешёвую рекламу какой-то фирмы с видом на горное озеро. И он застыл. На календаре стояло число, которое он видел во сне. Точное число. Тот кошмар, где он видел себя в обсерватории, опутанным тенями, был датирован этим днём. Холодная ползучая уверенность заползла в него: это не были просто сны. Это были сообщения. Предупреждения. Или инструкции.

Вечером вернулся Андрей. Он принёс еды, пару простых телефонов в упаковке и вид у него был ещё более собранный и мрачный, чем обычно.

– Договорились, – коротко сообщил он, разбирая продукты на кухне. – Завтра приедет один из них. Для первичной оценки. Будь готов, Кирилл. Они… своеобразные. Не жди сочувствия. Они видят в тебе не жертву, а либо пациента, либо вектор угрозы.

– Спасибо, что хоть так, – горько усмехнулся Кирилл.

– Не благодари. Это может закончиться для тебя изоляцией в спецучреждении, если они решат, что контакт проник слишком глубоко.

Ночь прошла относительно спокойно. Кирилл спал на походной кровати в гостиной, Андрей – в спальне с приоткрытой дверью. Кирилл проснулся среди ночи от ощущения, что за ним наблюдают. Он лежал неподвижно, вслушиваясь в темноту. В квартире было тихо. Но шёпот в его голове… он изменился. Он стал структурнее. Теперь это был не просто хаотичный шум, а повторяющийся набор звуков, почти слово: «Ма-ри-на…»

Он сел на кровати, обливаясь холодным потом. Они знали о ней. Они добрались до его мыслей, до его памяти. Чувство ужаса смешалось с яростным, защитным порывом. Он схватил телефон, который оставил Андрей, чтобы позвонить ей, предупредить, но пальцы замерли над клавишами. Что он скажет? «Дорогая, привет, у меня тут тени с обратной стороны Луны вышли на связь и, кажется, заинтересовались тобой?» Его сочтут сумасшедшим. Или хуже – этот звонок может привлечь к ней внимание тех самых существ. Андрей запрещал любые контакты с прошлой жизнью.

Он опустил телефон, сжав его так, что костяшки пальцев побелели. Бессилие горело в нём кислотой. Он был учёным, он должен был анализировать, понимать, действовать! А вместо этого он прятался, боялся собственной тени и не мог защитить свою жену.

Утром приехал «Стекольщик».

Его звали Лев. Имя, вероятно, было вымышленным. Это был мужчина лет пятидесяти, невысокий, плотный, с коротко стриженными седыми волосами и лицом, которое забывалось сразу после того, как от него отводишь взгляд. Обычное лицо. Но глаза… глаза были усталыми до бездонности. В них было то же, что иногда мелькало во взгляде старого солдата, видавшего слишком многое, но помноженное на что-то иное, нечеловеческое. Он видел не только предметы, а словно их внутреннюю, скрытую от других структуру. Он вошёл в квартиру, кивнул Андрею, окинул помещение быстрым, оценивающим взглядом и упёрся этим взглядом в Кирилла.

– Доктор Волков, – сказал он голосом без интонации, похожим на скрип гравия. – Покажите руки.

Несколько ошеломлённый, Кирилл протянул руки. Лев взял их своими холодными, шершавыми пальцами, перевернул ладонями вверх, внимательно изучил, особенно уделяя внимание ногтям и линиям на запястьях. Потом поднёс к виску Кирилла небольшой приборчик, похожий на термометр, но со множеством крошечных светодиодов.

– Энцефалографический остаточный след, – пробормотал он. – Сильный. Фаза глубокого внедрения. Расскажите о снах. Не содержание. Ощущения. Температуру. Запахи. Звуки на границе пробуждения.

И Кирилл снова рассказывал. Лев слушал, не перебивая, изредка задавая странные, уточняющие вопросы: «Цвет тени был угольно-чёрный или с оттенком фиолетового?», «Шёпот приходил спереди или окружал со всех сторон?», «Чувствовали ли вы вкус металла или горечи при пробуждении?». Он делал пометки в маленьком, потёртом блокноте, и его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

Когда рассказ был окончен, Лев откинулся на спинку стула.

– Вы стали каналом, доктор, – констатировал он. – Не просто реципиентом. Ваш профессиональный навык концентрации, ваш тип мышления, ваша… одержимость, если хотите, создали идеальный волновод. Сигнал с Луны – это не причина. Это спусковой крючок. Он активировал нечто, что, возможно, дремало в вас давно. Или в месте, где вы работали. Горные районы, особенно с низким электромагнитным фоном, иногда бывают… тонкими местами. Окнами.

– Что вы предлагаете? – спросил Андрей, стоя у окна и наблюдая за улицей.

– Процедуру «Запечатывания», – ответил Лев. – Мы должны попытаться закрыть канал. Изолировать ваш разум от воздействия. Это болезненно. И не гарантирует успеха, если инфильтрация зашла слишком далеко. Параллельно мы начнём работу по подавлению источника. У нас есть… средства для направленного воздействия.

– На Луну? – недоверчиво выдохнул Кирилл.

– На точку проявления в нашем слое реальности, – поправил Лев. – Мы не можем стрелять ракетами по Луне. Но можем попытаться «заглушить» её здесь, на Земле, через симпатическую связь, которую установили вы. Для этого нам нужен полный доступ ко всем вашим записям, ко всем материалам.

– У меня есть диски, – сказал Андрей. – Но я должен быть уверен, что с ними обратятся правильно.

– Они будут изучены в изолированном контуре, без сетевого доступа, в экранированной лаборатории, – заверил Лев. – Ваш друг, Глухов, может присутствовать при этом, если пожелает. А вы, доктор Волков, отправитесь с моим коллегой в наше медицинское отделение.

В этот момент в дверь постучали. Все вздрогнули. Андрей насторожился, подошёл к двери, заглянул в глазок. Его плечи напряглись.

– Кто? – тихо спросил Лев.

– Женщина. Молодая. Незнакомая, – ответил Андрей.

– Никого не ждёте? – Лев посмотрел на Кирилла.

Тот покачал головой, сердце уйдя в пятки. Лев жестом велел Андрею отойти от двери, а сам подошёл к ней, но не стал смотреть в глазок. Он приложил ладонь к дереву рядом с косяком и замер, будто прислушиваясь к чему-то. Его лицо исказилось на мгновение гримасой чего-то вроде отвращения.

– Не открывать, – тихо, но очень чётко сказал он. – Это не человек.

В квартире повисла ледяная тишина. Стук повторился – настойчивый, неторопливый, ритмичный. Тук. Тук. Тук.

– Кирилл Игоревич, вы дома? – донёсся из-за двери женский голос. Молодой, приятный, с лёгкой, неуловимой хрипотцой. – Я от Марины. Она просила передать вам кое-что.

Кирилл почувствовал, как земля уходит из-под ног. Марина. Они использовали её имя. Как они узнали? Его мысли? Или…

– Не слушайте, – прошептал Лев, не отрывая ладони от двери. Его рука слегка дрожала. – Это мимикрия. Голос собран из обрывков ваших воспоминаний, из телефонных разговоров, которые вы вели, стоя у окна в обсерватории. Они умеют вычленять частоты.

Тук. Тук. Тук.

– Откройте, пожалуйста. Мне нужно спешить, – голос звучал всё настойчивее, но в нём появилась странная механичность, будто пластинку проигрывали на неправильной скорости.

Андрей бесшумно достал из-под куртки компактный пистолет. Лев отрицательно мотнул головой.

– Пули бесполезны против тени. Свет. Нужен резкий, направленный свет.

Андрей кивнул, отступил к окну, где стоял мощный фонарь. Лев же медленно, очень медленно потянулся к дверной ручке. Кирилл, охваченный ужасом и странным, непреодолимым любопытством, не мог отвести глаз от двери.

Лев резко дёрнул ручку на себя и сразу же отпрыгнул назад, в сторону.

Дверь распахнулась. На пороге никого не было. Только полоса света из подъезда падала на порог. Но холодный воздух, пахнущий озоном и мёрзлой пылью, ворвался в квартиру. И тень. Тень от косяка, отбрасываемая светом из подъезда, была неправильной. Она была гуще, чернее, и у неё были… детали. Как будто это была тень человека в длинном платье, но растянутая, искажённая, с неестественно длинными, тонкими конечностями. И эта тень лежала не на полу подъезда, а частично заходила на их порог, словно желая переступить через него.

– Теперь! – крикнул Лев.

Андрей нажал кнопку фонаря. Ослепительно белый луч, сконцентрированный в тугой пучок, ударил прямо в сердцевину аномальной тени на пороге.

Произошло нечто ужасное. Тень не рассеялась. Она взвыла. Звук был не физическим, а психическим – визг тысячи игл, вонзившихся прямо в мозг. Тень заколебалась, её контуры поплыли, и на секунду в центре её, в месте удара луча, проступило нечто вроде негативного изображения: белые, пустые глазницы и оскал в чёрной пустоте. От неё повалил тот самый сладковатый запах тления, смешанный с запахом озона.

Лев, преодолевая очевидную боль от психического визга, шагнул вперёд и бросил на порог, прямо на искажённую тень, маленький предмет – похожий на мешочек с песком. Предмет ударился о пол и рассыпался, но не песком, а яркой, почти слепящей вспышкой холодного белого света, будто сработала крошечная магниевая вспышка. Вместе со светом раздался высокий, чистый звук, похожий на удар хрустального колокольчика.

Тень рванулась назад, в подъезд, как щупальце, дотронувшееся до раскалённого металла. Она схлопнулась в обычную, ничем не примечательную тень от дверного косяка. Холодный сквозняк прекратился. Дверь оставалась открытой, в подъезде было пусто.

Лев тяжело дыша, закрыл дверь и повернул ключ. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот.

– Быстро собрались. Они учатся. Уже могут создавать сложные иллюзии на расстоянии, используя имя как якорь. Это плохо. Очень плохо.

Кирилл стоял, прислонившись к стене, его ноги отказывались держать. Только что у его порога стояло нечто, принявшее голос посланца от жены. Что происходит с Мариной? Жив ли она? Безопасна ли?

– Марина… – с трудом выдавил он.

– Скорее всего, с ней всё в порядке, – сказал Лев, как бы читая его мысли. – Они использовали её образ как приманку. Но сам факт, что они добрались до этого уровня вашей памяти и смогли сгенерировать убедительную мимикрию… говорит о том, что канал не просто открыт. Он расширяется. Процедуру «Запечатывания» нужно начинать немедленно. Сегодня же.

В этот момент зазвонил старый кнопочный телефон Андрея. Глухов взглянул на экран, и его лицо стало каменным.

– Что? – спросил Лев.

– Лаборатория в обсерватории, – тихо сказал Андрей. – Тот техник, Сергей. Он… он зашёл туда сегодня утром по графику. Нашёл кое-что.

– Что именно? – Лев насторожился.

– Он не говорит по телефону. Говорит, что нужно ехать и видеть. Он в панике.

Лев и Андрей переглянулись.

– Ловушка, – сказал Лев.

– Возможно, – согласился Андрей. – Но Сергей не из паникёров. Если он испугался…

– Это может быть важным. Новым проявлением. Или… последствием нашего ухода, – заключил Лев. Он посмотрел на Кирилла. – Вы поедете с нами. Оставлять вас здесь одного теперь опаснее. Будете под нашим присмотром.

Кирилл лишь кивнул. Он был готов на всё, лишь бы вырваться из этой квартиры, из этого кошмара, который уже стучался в дверь в буквальном смысле. И в глубине души, несмотря на весь ужас, теплился слабый огонёк надежды: может быть, там, в обсерватории, есть ответ. Ключ к тому, чтобы всё это остановить.

Они вышли из квартиры, осторожно оглядев подъезд. Ничего необычного. Но Кирилл заметил, что Лев внимательно смотрел не на стены или пол, а на тени под лестницей, отбрасываемые тусклой лампочкой. Он что-то бормотал себе под нос, и его пальцы перебирали чётки, которые он достал из кармана, – чётки из какого-то тёмного, матового камня.

Машина Андрея ждала во дворе. Садясь на заднее сиденье рядом с Львом, Кирилл в последний раз взглянул на окно своей временной квартиры. Ему показалось, что за стеклом, в глубине комнаты, на миг мелькнуло движение. Будто кто-то отшатнулся от окна, увидев, что они уезжают. Или, наоборот, подошёл ближе, чтобы наблюдать.

Дорога в горы заняла несколько часов. По мере удаления от города напряжение внутри Кирилла росло. Он возвращался на место преступления, к эпицентру кошмара. Шёпот в его голове, почти заглушённый городским шумом, снова начал набирать силу, становясь навязчивым, ритмичным. Теперь это было похоже на отсчёт: «Обратно… обратно… обратно…»

Лев, сидевший рядом, положил руку ему на запястье. Его пальцы были холодными, но прикосновение вызывало странный эффект – шёпот немного стихал, словно наталкиваясь на невидимый барьер.

– Не поддавайтесь, – тихо сказал «Стекольщик». – Они рады вашему возвращению. Не дайте им этой радости. Думайте о чём-то другом. О чём-то ярком, тёплом, сложном. Вспомните деталь из вашей работы, не связанную с этим. Уравнение. Формулу. Зацепитесь за неё.

Кирилл закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти сложное уравнение из общей теории относительности, которое он когда-то блестяще вывел на доске. Он сосредоточился на изяществе формул, на логике, на красоте математики. И это помогало. Шёпот отступал, становясь просто фоновым шумом.

Было уже за полдень, когда они подъехали к обсерватории. Снаружи всё выглядело как обычно. Спокойно, пустынно. Но Андрей, ещё на подъезде, заметил:

– Машины Сергея нет.

Он припарковался не у главного входа, а в стороне, за гаражом. Все трое вышли. Воздух был чистым, холодным, пахло хвоей и камнем. Тишина гор, которая раньше казалась Кириллу благородной, теперь была зловещей.

Лев достал свой прибор-детектор. Стрелка заколебалась, замерла, потом дёрнулась и показала на здание.

– Фон повышен. Значительно. Что-то произошло.

Они вошли через служебный вход. Внутри пахло не озоном и пылью, а чем-то новым – сладковатой, приторной горечью, как от пережжённой изоляции и… мёда. Смесь была отвратительной.

– Сергей! – позвал Андрей. Его голос гулко отозвался в пустых коридорах. Ответа не было.

Они двинулись к операторской. Дверь была приоткрыта. Андрей толкнул её фонарём.

Комната была разрушена. Но не так, как если бы здесь поработали вандалы. Разрушение было странным, избирательным. Мониторы были целы, но экраны залиты статичным, мерцающим узором, напоминавшим спектрограмму тихого сигнала. Бумаги и книги были разбросаны, но не сброшены со столов, а аккуратно разложены по полу в виде сложных, концентрических кругов, испещрённых не то символами, не то случайными каракулями. И в центре этого круга, на полу, лежал Сергей.

Техник сидел, скрестив ноги, в позе медитирующего. Его глаза были широко открыты, но взгляд был устремлён куда-то внутрь себя или в пространство за стенами комнаты. Он был жив – его грудь равномерно поднималась и опускалась. Но на его лице застыла гримаса крайнего изумления и восторга, смешанного с ужасом. Из уголков его рта струйками стекала слюна. Он что-то бормотал, очень быстро, на одном выдохе, и это было не на русском и не на каком-либо известном языке. Это был поток звуков, в котором угадывался тот самый паттерн тихого сигнала.

– Сергей, – осторожно подошёл к нему Андрей. – Друг, ты как?

Сергей не отреагировал. Его глаза медленно, очень медленно повернулись к Андрею, но, казалось, не видели его. Он смотрел сквозь него. И его бормотание стало громче. В нём теперь можно было различить слова, но слова, составленные из слогов человеческого языка, не несущие смысла: «…свет-тень-прорасти-отверстие-солнце-чёрное-глотка-вечность…»

Лев опустился на корточки перед Сергеем, но не смотрел ему в лицо. Он смотрел на тень, которую техник отбрасывал на стену от света мониторов. Тень была абсолютно нормальной. И в этом была жуть. После всего, что произошло, нормальность тени казалась самой страшной аномалией.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.