# На том краю темноты

Эмилия Ривен

Иногда прошлое не уходит.

Оно просто ждёт – в тени, за спиной, на том краю темноты.

Керри возвращается в дом, где всё напоминает о потерях: о семье, которой больше нет, и о человеке, который однажды исчез без объяснений. Роуэн. Тот, кто был её опорой – и стал её самой глубокой раной.

Между ними – год молчания, невысказанные слова и правда, которую слишком страшно произнести вслух. Он держит дистанцию, называя это заботой. Она учится жить дальше, делая вид, что прошлое больше не имеет над ней власти. Но каждое случайное прикосновение, каждый взгляд, каждая пауза между словами снова и снова возвращают их к тому, от чего невозможно сбежать.

Когда граница между защитой и предательством стирается, а любовь становится слабостью, остаётся только один вопрос:

что страшнее – снова потерять друг друга или наконец посмотреть правде в глаза?

«На том краю темноты» – история о боли, выборе и чувствах, которые не гаснут даже тогда, когда кажется, что вокруг осталась одна лишь тьма

## Пролог


Пролог Флорида.20 сентября 2024 – Кэрри! Живее, мы опоздаем! – доносится голос мамы снизу. – Да бегу я! – впопыхах мазнув по губам блеском, я закидываю вещи в сумку и на ходу натягиваю куртку. – Быстрее, быстрее, красавица! – подгоняет отец, когда я кубарем скатываюсь по лестнице. Мы оба улыбаемся, зная, что я вся в него: такая же неряшливая, нерасторопная и вечно всё забывающая. – Да скорее же! Мне нужно быть на работе через двадцать минут. Что вы за капуши такие! – ворчит мама, уже забираясь в машину. Переглянувшись с отцом, мы синхронно хлопаем в ладоши, заставляя её вздрогнуть. – Невыносимы! – она закатывает глаза, понимая, что бороться с нашим дуэтом бесполезно. – Живо пристегнулись! – Есть, мэм! – в один голос чеканим мы. – И что бы вы без меня делали… – Оу, лучше и не думать, милая. Какое счастье, что ты у нас есть, – папа заботливо гладит её по волосам. Он знает подход. Именно поэтому они до сих пор вместе: их школьная любовь с годами стала только крепче. Они научились обожать друг друга даже за недостатки. Проезжая мимо соседского участка, мама сигналит Фрэнку, поливающему газон, а папа машет ему рукой. – Они, кстати, пригласили нас на ужин в пятницу. Сказали, будет барбекю, – напоминает отец. – И все приглашены! – он прищуривается, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида. – Исключено! – бормочу я, тут же делая вид,буд-то что то ищу в сумке— Эти барбекю каждую неделю… – Кэрри, ну сколько можно, – вставляет мама. – Милая, дай им время! – папа, как всегда, верит в лучшее. – Вот увидишь, они снова подружатся. Может, даже сегодня, – он хитро подмигивает. Суровый взгляд в сторону отца – и он всё понимает. Виновато делает жест, будто застёгивает рот на замок. Память подкидывает моменты, когда Роуэн сломал мой скейт, мою жизнь и моё сердце. Одного упоминания хватает, чтобы внутри всё сжалось от глухой обиды. Пальцы нервно вцепились в тонкий серебряный браслет на запястье – старый, привычный, увешанный крошечными шармами. Подушечки пальцев нащупали один из них, в виде сердечка, с шершавыми, будто искусанными краями. Я знала каждую его зазубрину. В такт этому движению мое собственное сердце сжалось, отдавая тупой болью где-то под ребрами. Если бы я знала, что через пять минут Роуэн Нейтон станет последним, о ком я думаю с болью… Заметив мое хмурое лицо в зеркале заднего вида, папа хитро прищуривается. Его рука, тянется к магнитоле. – О нет, только не это! – притворно ворчит мама, но в её голосе уже слышны искорки смеха. Она знает: если папа вошел в кураж, его не остановить. Салон наполняют первые аккорды нашей «той самой» песни. Папа, превращаясь в виртуозного барабанщика, начинает выстукивать ритм по рулю, а потом затягивает первый куплет. Он поет во весь голос, безбожно не попадая ни в одну ноту, но делает это с таким упоением, будто выступает на сцене «Мэдисон-сквер-гарден». Я не выдерживаю. Сначала просто прыскаю в кулак, но уже через секунду начинаю подпевать, фальшивя ничуть не меньше. Это наш негласный ритуал – единственный способ разогнать тучи, даже если они только в моей голове. Мама, еще секунду назад пытавшаяся сохранять серьезность, сдается и присоединяется к нашему нестройному хору. Её голос – высокий и чистый – вплетается в наше дурачество, превращая его в настоящий семейный гимн. Этот день кажется особенным, застывшим вне времени, как и все те утра, когда мы втроем куда-то едем. Золотистые солнечные лучи танцуют на светлых маминых волосах, заставляя их сиять, и мягко касаются папиного затылка. Ветер врывается в приоткрытые окна, принося запах свежескошенной травы и свободы. Я смотрю на них и улыбаюсь так широко, что начинают болеть щеки. Папа подмигивает мне в зеркало, мама смеется, откинув голову назад, и её смех – это самый прекрасный звук на земле. В этот миг , мир кажется абсолютно правильным, прочным и нерушимым. Солнце заливает салон, превращая нас в три золотых силуэта. Я так люблю их. Боже, как же сильно я их люблю. В сумке под ногами начинает надрывно звонить телефон. Я, не переставая смеяться и подпевать в такт, тянусь вниз. Пальцы едва касаются ремешка, когда мир внезапно встает на дыбы. Визг тормозов разрезает нашу песню, как бритва. Удар. Хруст пластика, звон разлетающегося стекла и мамин крик, который обрывается слишком быстро. Салон наполняется запахом жженой резины и пылью из подушек безопасности. Последнее, что я вижу перед тем, как тьма поглотит всё – это рука отца, всё еще сжимающая руку мамы, и ослепительное, равнодушное солнце, продолжающее светить в разбитое окно.

## Глава 1

Вакуум


Месяца спустя.


Дождю не было конца. Город окончательно утонул в серости, словно кто-то выкрутил яркость мира на минимум.

В машине Нейтонов пахло старой кожей и приторными мятными леденцами. Этот запах душил меня. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проносятся скелеты деревьев. Я чувствовала себя так, будто меня обернули в несколько слоев толстого полиэтилена: мир стал немым, плоским и совершенно чужим.

Моя левая нога в тяжелом гипсе казалась инородным предметом, лишним грузом, который заставлял меня хромать даже в мыслях.

– Керри? – голос Лори донесся откуда-то издалека, словно через толщу воды. – Ты меня слышишь, милая?

Я медленно повернула голову. Лори смотрела на меня чуть наклонившись с переднего сиденья.Я видела её глаза, полные той самой липкой, удушающей жалости, от которой хотелось выпрыгнуть из машины прямо на ходу. Она снова говорила про „время“, которое „лечит“. Наверное, она просто не знала, что моё время остановилось два месяца назад под звуки нашей любимой песни.

– Да, – ответила я.

Собственный голос показался мне чужим, записанным на старую пленку. Короткое слово повисло в душном салоне и упало на пол, как тяжелый камень.

– Опека разрешила тебе пожить с нами до совершеннолетия. Но ты и сама знаешь: наш дом – твой дом. Ты будешь жить в комнате Роуэна, – подбадривает Фрэнк. – Мы сделали там небольшой ремонт…

Он продолжает что-то говорить, но я почти не слушаю. Просто киваю, понимая, что выбора нет. Из родственников осталась только сестра отца, но она живет в Мексике, и я никогда её не видела.

Фрэнк вел машину очень осторожно. Он притормаживал перед каждой кочкой, словно я была сделана из тончайшего стекла, которое может треснуть от малейшей встряски. Но внутри меня нечему было трескаться. Там была только ровная, серая пустота. Вакуум, в котором не было ни боли, ни страха, ни памяти.

Моя ладонь лежала на колене, поверх холодного металла фиксатора. Я равнодушно рассматривала свои пальцы – бледные, неподвижные. Два месяца назад эти руки могли чувствовать тепло, могли дрожать. Теперь они просто были частью этого тела, которое зачем-то продолжало дышать.

За окном промелькнул знакомый указатель нашего пригорода.

– Мы дома, – тихо сказал Фрэнк, сворачивая на подъездную дорожку.

Дома. Какое странное, бессмысленное слово.


Машина окончательно замерла. Гравий под шинами перестал хрустеть, и тишина в салоне стала осязаемой, как вата в ушах. Я не тянулась к ручке двери. Я просто сидела, глядя на свои бледные ладони, пока в окне не мелькнуло чье-то стремительное движение.

Дверь распахнулась рывком. В вакуум моего мира ворвался запах улицы – сырой земли и бензина – и слишком громкий, чересчур живой голос Дэниэла.

– Привет! Наконец-то вы приехали. Мы уже заждались!

Дэн стоял у машины, широко улыбаясь. Эта улыбка была слишком яркой для этого серого дня, она ослепляла и раздражала, как внезапно включенный свет в темной комнате. Он выглядел так же, как и всегда: взъерошенный, энергичный, в своей вечной спортивной куртке. Словно ничего не произошло. Словно мир не разлетелся в щепки.

– Керри, давай помогу! – Дэниэл протянул мне руку. Он был полон энтузиазма, он хотел быть полезным, хотел показать, как они мне рады. – Я уже перенес твой стол к окну, там лучший вид на сад. Тебе понравится!

Я медленно повернула голову и посмотрела на его протянутую ладонь. Его пальцы были теплыми, живыми, а мои – ледяными. Мне хотелось сказать ему, чтобы он не трогал меня, чтобы он не ломал этот тихий кокон, в котором мне было так безопасно ничего не чувствовать. Но я просто молча оперлась на его руку.

Мой фиксатор на ноге издал сухой, механический щелчок, когда я попыталась выбраться из машины. Дэниэл на секунду замер, его улыбка чуть дрогнула, когда он увидел громоздкую конструкцию на моей ноге, но он тут же взял себя в руки.

– Оп-ля! Аккуратно. Опирайся на меня, я крепкий, – он подхватил меня под локоть, почти подтаскивая к крыльцу.

Он тараторил без умолку: про собаку соседей, про то, что Лори испекла пирог, про новый телевизор в гостиной. Его слова пролетали мимо, не задерживаясь в моем сознании. Я была как манекен, которого переставляют с места на место.

– Ну вот, заходи! Теперь это и твой дом тоже, – торжественно объявил он, открывая передо мной входную дверь.

Прихожая встречает запахом воска для пола и чем-то кислым. Чужим. Не так как у нас


Не те звуки. Не те тени на стенах.

Дэниэл всё еще что-то говорил, забирая у отца мою сумку, а я просто стояла посреди чужого коридора.


Я чувствовала себя космонавтом, у которого закончился кислород. Взгляд цепляется за Дэниэла, за его искрящиеся глаза , ждет от меня какой-то реакции – радости, благодарности, хотя бы простой улыбки. Но в моем вакууме не было слов.Там была только усталость от того, что мне снова нужно притворяться живой.

## Глава 2

Ночной гость


Ночь в доме Нейтонов была другой. Чужие звуки – скрип половиц, гул холодильника на кухне, стрекот сверчков за окном, который здесь казался слишком громким. Я лежала поверх одеяла, не снимая одежды, и смотрела в потолок, на котором плясали тени от ветвей яблони.

Вакуум никуда не делся. Он просто стал темнее.

В дверь тихо, почти невесомо постучали. Это не был уверенный стук Фрэнка или бодрый грохот Дэниэла. Это был робкий звук, доносившийся откуда-то снизу, на уровне дверной ручки.

Дверь медленно приоткрылась, и в узкой полоске света из коридора возник маленький силуэт. Это был Джек. Самый младший из братьев, но которого я почти не видела днем. На нем была пижама с какими-то застиранными супергероями, а в руках он сжимал потрепанного плюшевого зайца, у которого не хватало одного глаза.

Он нерешительно замер на пороге, смешно переминаясь с ноги на ногу.

– Ты не спишь? – прошептал он. Его голос был тонким и чистым, лишенным той фальшивой жалости, от которой меня тошнило весь день.

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как металлический каркас ортеза холодит кожу сквозь джинсы.

– Нет, Джек. Не сплю.

Он вошел в комнату, волоча зайца за лапу по ковру. Подойдя к кровати, он остановился и с любопытством уставился на мою ногу, закованную в пластик и железо.

– Это твоя броня? – спросил он, указывая пальцем на ортез.

– Вроде того, – ответила я, и в горле вдруг стало тесно.

– Мама сказала, что ты теперь будешь жить у нас, потому что твои папа и мама уехали.Будем смотреть мультики и собирать мой конструктор, – он произнес это так просто, как говорят о погоде.

Я смотрела на него, и мой вакуум впервые дал трещину. Это было так странно – слышать о своей катастрофе из уст ребенка, который не пытается сделать вид, что понимает мою боль.

– Наверное, – прошептала я.

Джек залез на кровать и сел рядом, подогнув под себя ноги. Он положил своего зайца мне на колени, прямо поверх жесткого фиксатора.

– Я принес тебе игрушку, чтоб не снились кошмары.

Джек поднял на меня свои огромные, серьезные глаза.

– Я его очень люблю, но тебе он нужнее! —он смотрит на меня.

Взяв игрушку, боюсь расплакаться.

– Это Джек Джек,он мой друг,он самый храбрый заяц на свете. Он боролся с монстрами и потерял глаз. А ещё,он исполняет желания,но только одно и самое заветное,—чуть тише добавляет он.

Я посмотрела на одноглазого зайца. Он был мягким, пах стиральным порошком и детством. Я медленно протянула руку и коснулась его плюшевой головы. Под пальцами была не холодная пластмасса, а что-то теплое и реальное.

– Спасибо Джеки.А как же ты?

–Я уже взрослый.

На губах скользит лёгкая улыбка.

–Иди спать, Джеки! —взьерошиваю его отросшие светлые волосы. —А то мама будет волноваться.

–Хорошо, —он кивает. —Охраняй ее сон, —он грозит пальцем игрушке.

Усмехаюсь. Какой же он милый.

Малыш удовлетворенно кивнул, зевнул, обнажив неровный ряд зубов, и сполз с кровати.

– Спокойной ночи, Керри.

Он вышел, так же тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в темноте, сжимая в руках чужую игрушку. Впервые за два месяца в моем вакууме появилось что-то, кроме тишины. Там появилось чужое тепло. И от этого тепла по моим щекам, впервые с того самого дня, потекло что-то горячее и соленое.


***


Несколько дней проходят как под копирку.Я сплю,мне не хочется вставать,есть,мне не хочется ничего, только чтоб родители вернулись.

Утро началось не с будильника, а с глухого, методичного стука капель дождя о железную крышу. Вода серыми потоками стекала по стеклу, превращая сад за окном в размытое акварельное пятно. Этот звук был единственным, что не раздражало – он был таким же монотонным и бесцветным, как и всё внутри меня.

Я долго лежала, глядя, как капли сбегаются в струйки. В этом доме утро всегда было шумным, но сквозь пелену дождя звуки доносились приглушенно.


Когда я всё-таки заставила себя спуститься, на кухне вовсю кипела жизнь. Фрэнк прихлебывал кофе, укрывшись газетой как щитом, а Лори виртуозно жонглировала сковородками под радио, насвистывающее какой-то старый мотив.

Дэниэл, уже одетый в свою любимую толстовку, что-то быстро печатал в телефоне, одновременно умудряясь закидывать в рот куски омлета. Рядом на стуле, поджав под себя одну ногу, сидел Джек. Он с крайне серьезным видом изучал вкладыш от какой-то настольной игры, но стоило мне переступить порог, как его лицо просияло.

– Керри! – он чуть не выронил свою инструкцию. – Мама сказала, что если пойдет дождь, мы можем устроить чемпионат по «Монополии». Ты ведь будешь за меня? Дэни всегда жульничает, когда покупает вокзалы!

– Эй, я не жульничаю, я применяю продвинутую экономическую стратегию, – хохотнул Дэниэл, наконец отложив телефон и подмигнув мне. – Доброе утро, соня. Ты как раз вовремя, мама сегодня превзошла себя. Тосты с корицей – это незаконно вкусно, я уже съел три и не планирую останавливаться.

– Доброе утро, Керри! – Лори обернулась, сияя. На её лице было то самое выражение – смесь искренней радости и мягкой осторожности. – Ты выспалась? Сегодня дождь, могло быть немного шумно с непривычки.

– Доброе. Нет, всё в порядке.

Я села на край стула, стараясь занимать как можно меньше места.

– Хорошая погода для чтения, а, Керри? – Фрэнк выглянул из-за газеты, его глаза за стеклами очков весело блеснули. – Самое то, чтобы зарыться в плед. Или, если верить Джеку, обанкротить Дэниэла в настолках.

– Да, наверное.

Я пыталась улыбнуться, но думаю вышло плохо.

– Слушай, – Дэниэл подвинул ко мне джем, – если хочешь, можем на выходных сгонять в город, в тот старый книжный. Под дождем там вообще атмосферно, пахнет пылью и приключениями. Что скажешь?

Он говорил легко, не выжидая ответа, просто вовлекая меня в их общий поток жизни. Джек в это время уже вовсю жестикулировал, объясняя мне, какую фишку я должна выбрать – обязательно собачку, потому что «она приносит удачу».

Лори поставила передо мной тарелку. Золотистый тост, аккуратный кружок масла. Всё это выглядело как кадр из рекламы счастливого завтрака.

Я механически откусила кусочек. Вкуса почти не было – просто теплая текстура.

Вокруг меня кипел их мир. Дэниэл поддразнивал Джека, тот звонко смеялся, Фрэнк зачитывал Лори какую-то забавную новость из газеты. Они были настоящей семьей – живой, теплой, пульсирующей. И всё это было так похоже на нас с мамой и папой. На мгновение, если закрыть глаза, можно было представить, что это Хью сейчас шутит про вокзалы, а мама напевает у плиты.

Мои рукп по привычке тянется к левому запястью, чтобы нащупать знакомый холод серебра и шершавый шарм-сердечко. Но пальцы сомкнулись на пустоте. Лишь голая кожа и едва заметная светлая полоса – след от того, что я носила годами, не снимая.

Каждый раз, когда я нервничала, я искала это сердце. И каждый раз пустота под подушечками пальцев напоминала мне: того, кто его подарил, больше нет в моей жизни.

Подняв глаза, вижу в окне, сквозь серую дымку дождя, свой дом. Пустой. Темный. С остывшим камином и запертыми дверями, за которыми больше никто не смеется.

Я виновато опустила взгляд в тарелку. Молчание Джека, который вдруг затих, почувствовав мою перемену настроения, обожгло меня сильнее слов. Фрэнк тихо вздохнул, а Лори чуть медленнее стала протирать столешницу.

Они изо всех сил пытались согреть меня своей любовью, впустить в свой круг, поделиться своим светом. Но я была в вакууме. Их смех доносился до меня как будто через толщу воды. Я была просто тенью за их шумным столом. Призраком, который не может согреться даже у самого жаркого камина.


## Глава 3

Эхо прошлого


В пять вечера дом стал слишком тесным. Стены будто начали сдвигаться, выталкивая меня наружу, туда, где воздух еще не был пропитан запахом чужой жизни и жалости

Дверь на задний двор поддалась с тихим вздохом. Я сделала шаг за порог, и первый же вдох оказался болезненным. Воздух после дождя был таким густым, влажным и наполненным запахами озона и мокрой коры, что он буквально резал легкие. Казалось, мои легкие разучились дышать чем-то, кроме застоявшегося комнатного тепла.

Я медленно дохромала до бассейна. Ортез тихо клацал по бетонным плитам, нарушая тишину сада. Вода в бассейне была неподвижной, темно-синей, усыпанной редкими желтыми листьями,похожими на затонувшие кораблики.


Шезлонг под моим весом издал жалобный скрип. Взгляд сам собой потянулся к пустым креслам вокруг – безмолвным свидетелям того, что нас здесь больше нет. Я села на край шезлонга, глядя на пустые кресла вокруг.

Раньше, в «той» жизни, мы часто собирались здесь всей семьей.

Я закрыла глаза, и реальность тут же начала истончаться, уступая место воспоминаниям. На мгновение мне показалось, что я чувствую запах папиного маринада – смесь розмарина и дыма, и слышу звон маминого смеха, который всегда был выше и чище любой музыки. Я видела, как папа, в своем дурацком фартуке с надписью «Шеф-повар выходного дня», мастерски управляется с грилем, а мама носится вокруг стола, отчаянно пытаясь спасти салфетки от ветра.

В той жизни солнце всегда грело иначе. Хью вечно пытался толкнуть меня в бассейн, а я, визжа от восторга и напускного возмущения, пряталась за папину спину. Мы были не просто семьей – мы были целой вселенной, внутри которой всегда было безопасно. Я помню ощущение липких от арбуза пальцев и прохладу воды на лодыжках. Я была… живой. Я была частью чего-то целого.

Но порыв ветра ударил в лицо, и иллюзия лопнула с сухим треском.

Я открыла глаза.

Всё исчезло. Не было ни дыма от гриля, ни шутливых перепалок, ни тепла. Передо мной лежала лишь холодная, неподвижная гладь воды в бассейне – свинцово-серая под стать небу. Вместо маминых ярких салфеток по плитке лениво перекатывался сухой лист.

Реальность была оглушительно тихой. Чужой забор, поставленный соседями в прошлом году, теперь казался мне стеной тюрьмы. Место, которое раньше было наполнено жизнью, превратилось в декорацию к фильму, съемки которого давно прекратились. Актеры ушли, свет погас, а я осталась сидеть в пустом зале, досматривая титры.

В этой новой реальности не было запаха маринада. Здесь пахло только мокрым бетоном и одиночеством. Я протянула руку к соседнему креслу, словно надеясь коснуться маминого плеча, но пальцы наткнулись лишь на холодную, шершавую ткань обивки, пропитавшуюся влагой.

Никого. Только я и эта бесконечная серая вода, в которой больше никто не хотел искупаться.


– Керри? – тихий голос позади заставил меня вздрогнуть и оглянуться.

Рядом стоял Джек. В руках он держал пластмассового робота, у которого печально болталась одна рука. Малыш смотрел на меня серьезно, без тени той давящей жалости, которой меня окружали взрослые.

– Он перестал сражаться, – Джек протянул мне игрушку. – Ты ведь носишь броню, ты должна знать, как починить его руку.

Я взяла робота и осмотрела его.

Аккуратно вставив шарнир на место до негромкого щелчка.

– Готово. Теперь он снова в строю, – я попыталась выдавить подобие улыбки.

Глаза Джека загорелись. Он схватил меня за пальцы своей маленькой, липкой от сока ладошкой.

– Пошли! У меня там катастрофа. Пазл рассыпался, и я не могу найти хвост динозавра. Дэни сказал, что ты умная, ты найдешь.

Я не успела возразить. Он тянул меня с такой настойчивостью, которой невозможно было противостоять. Мне пришлось встать и, тяжело опираясь на него и на перила, подняться по лестнице к нему в комнату.

Комната Джека была завалена игрушками, но посреди ковра действительно лежал гигантский пазл – сотни пестрых кусочков, которые казались мне хаосом. Мы опустились на пол. Моя больная нога ныла, вытянутая на ковре, но Джек этого не замечал. Он просто совал мне в руки фрагменты картона.

– Вот этот! Смотри, тут чешуя!

Следующий час прошел в странном забытьи. Я сидела на полу, перебирая кусочки пазла, и это монотонное занятие неожиданно успокаивало. В комнате Джека не было вакуума. Здесь было шумно, пахло карандашами и детским мылом.

Мы болтали о его садике,о друзьях,о том что он хочет собаку,но родители против.

Что не любит брокколи.О том как они ездили в зоопарк.О всякой ерунде.С ним я забываюсь.Мне не так больно.

– Нашла, Джек. Вот твой хвост, – я протянула ему нужную деталь.

Он радостно взвизгнул и приладил кусочек на место. В этот момент я поймала себя на мысли, что за последний час я ни разу не подумала о тишине.


Когда я подняла взгляд от пазла, воздух в легких внезапно превратился в густой свинец.

В проеме стоял он.

Роуэн!?

Мир вокруг меня на секунду схлопнулся.

Я забыла, как дышать. Шок прошиб меня от макушки до кончиков пальцев. В голове зашумело: Роуэн!!? Это правда он!? Здесь!? Так близко!?

Его взгляд – темный, колючий, совершенно непроницаемый – прошелся по мне, как сканер. Он задержался на моем бледном лице, на мешковатой кофте, в которой я тонула, и, наконец, упал на мою ногу. На этот уродливый, массивный ортез, который выставлял мою инвалидность напоказ.

По щекам пополз жар, захотелось провалиться сквозь землю. В его глазах не было ни радости встречи, ни даже отголосков старой дружбы – только холодная, колючая стена.

Это был не тот мальчишка,которого я помнила. Передо мной стоял мужчина – высокий, широкоплечий, в черной футболке, перепачканной маслом, и с таким выражением лица, будто его только что заставили смотреть на крушение поезда.

Мои пальцы, сжимавшие картонный кусочек пазла, онемели. Он болезненно впился в кожу.

Сердце, которое два месяца едва билось в ритме замедленного пульса, вдруг сделало яростный, болезненный толчок, ударив в ребра.

Я пялилась на него наверное вечность,но опомнившись спешно отвела взгляд,не зная на что смотреть.Мысли метались из угла в угол.


Меня накрыло волной противоречий, от которых закружилась голова. С одной стороны, внутри всё болезненно сжалось от дикой, почти невыносимой тоски – мне хотелось сорваться с места, забыть про ортез и просто убедиться, что он настоящий. Спросить как его дела,как он?

А с другой – навалилась удушающая неловкость. Мне стало стыдно. Стыдно за свою беспомощность, за эту железную конструкцию на ноге, за свою бледность и за то, что я теперь живу в его доме на правах «бедной сиротки».

Он был моим лучшим другом. И он же был для меня абсолютным незнакомцем.

Между нами стояло не просто время. Между нами была лишь тишина. Я смотрела на него и не знала, имею ли я право улыбнуться ему, или мы теперь – две разные вселенные, которые столкнулись по ошибке.

Роуэн не шевелился. В его глазах отражалось то же самое: шок, смешанный с чем-то похожим на гнев и глубоко спрятанную боль.

Джек заметил брата,и радостоно понесся к нему на руки.

– Роуэн! Смотри, Керри нашла хвост! – радостный крик Джека прорезал тишину, как нож – натянутую струну.


Звук его имени, произнесенный вслух, подействовал на меня как пощечина. Я быстро опустила голову, пряча лицо за волосами, и судорожно вцепилась в край ковра. Вакуум, который Джек так успешно разрушал последний час, вернулся, но теперь он был другим. Он был наполнен электричеством и невысказанными словами, которые застряли у нас обоих в горле полтора года назад.

Я чувствовала его взгляд на своей макушке. Он не уходил. И это молчание было громче любого крика.

–Я …пойду…,– с трудом встав произнесла я,почти не слыша своего голоса.

Я рванула к выходу, но травмированное колено, затекшее от долгого сидения на полу, отозвалось резкой болью. Я пошатнулась, едва не задев плечом дверной косяк.

– Керри! Куда ты? – Джек, соскочив с рук брата, бросился за мной и вцепился в подол моей толстовки. – Мы же не доделали! Тут еще лапа осталась и… и ухо! Посмотри!

Он размахивал в воздухе деталью пазла, преграждая мне путь. Его маленькое личико было полно искреннего недоумения. В его мире всё было просто: если ты начал собирать картинку, ты обязан ее закончить. Он не понимал, что моя картинка рассыпалась на части давным-давно, и никакие кусочки картона не склеят её обратно.


– Джек, милый, мне… мне нужно идти. Потом обязательно доделаем, – я выдавила из себя подобие голоса, который больше походил на шелест сухих листьев.

Я не смела поднять глаз. Роуэн стоял всего в двух шагах – я видела его тяжелые ботинки и край джинсов. От него исходил жар, который, казалось, выжигал весь кислород в этом узком коридоре.

– Ну еще пять минуточек! – канючил Джек, дергая меня за одежду. – Ро, скажи ей! Пусть она останется!

– Джек, отпусти её, – голос Роуэна прозвучал низко и пугающе спокойно. В нем не было привычной злости, только странная, вибрирующая натянутость. – Я помогу тебе, – он прошел в комнату и сел перед пазлом.

Этот голос стал для меня финальным ударом. Пространство вокруг сузилось до размеров комнаты, а время просто перестало существовать. Я замерла, не в силах сделать даже вдох. Это был не тот голос из моих воспоминаний – звонкий, часто срывающийся на смех. За полтора года он изменился: стал глубже, обрел пугающую хрипотцу и ту ледяную тяжесть, от которой по коже пробежал мороз.

Звук прошил меня насквозь, коснувшись нервных окончаний, о существовании которых я и не подозревала. В голове вспыхнули сотни кадров: наши прогулки, его шепот на ухо,смех, шутки и те последние, злые слова перед исчезновением. Казалось, мой организм узнал его раньше, чем разум – внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, а крики Джека стали лишь далеким фоном.

Его тон – отстраненный, пропитанный скрытым ядом – обжег меня сильнее, чем если бы он закричал.

«Отпусти её…» Эти слова вонзились в спину осколками стекла. Он напомнил мне, что между нами не просто тишина, а выжженная земля. Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Каждое слово Роуэна ощущалось физически, словно он касался моей обнаженной кожи ледяными пальцами. Ноги стали ватными, и я испугалась, что если не сбегу сейчас, то упаду прямо к его ногам.

Этот голос был доказательством: призрак обрел плоть. Мой Роуэн – мой лучший друг и мой личный палач – действительно вернулся. И он всё еще умел причинять боль, даже не повышая голоса.

Холод его интонации ударил точнее пули. Я почувствовала, как пальцы Джека разжались, ощутив мое резкое напряжение.

– Прости, Джек, – прошептала я, не глядя ни на кого из них.

Я буквально выскочила в коридор, почти переходя на бег, несмотря на протестующий хруст в колене. Коридор казался бесконечным лабиринтом. За спиной было слышно,как Джек что-то разочарованно крикнул мне вслед, но я не обернулась. Мне нужно было скрыться. Спрятаться за любой закрытой дверью, где не будет этого пронзительного взгляда, видевшего меня насквозь – со всеми моими шрамами и страхами.

Я влетела в свою комнату и прижалась спиной к двери, тяжело дыша. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Полтора года тишины – и вот он здесь, в десяти метрах, дышит тем же воздухом.

Медленно разжав ладонь, я посмотрела на смятый кусочек пазла – тот самый «хвост». Я не смогла оставить его там. Не смогла оставить его Роуэну.


Когда первый шок начал отступать, на смену оцепенению пришла обжигающая ярость.

– Придурок, – прошипела я, сжимая кулаки до белизны в костяшках.

Дэниэл. Мой «заботливый» друг Дэниэл, который всё это время строил из себя мою главную опору. Он ведь знал. Он не мог не знать, что Роуэн вернулся. Они общались всё это время, пока я заново училась ходить и дышать.

Злость на Дэна была почти осязаемой. Он бросил меня под танк, даже не предупредив. Он знал, что появление Роуэна разрушит мой хрупкий мир, и всё равно решил устроить этот «сюрприз».


Дрожащими пальцами я выудила телефон из кармана и набрала номер Дэниэла. Гудки казались бесконечными, каждый из них бил по вискам, как молот. На пятый раз в трубке наконец щелкнуло.

– Что случилось?! – раздался его голос, в котором слышалось явное замешательство.

– Почему ты не сказал?! – прошипела я в трубку, инстинктивно вжимаясь в дверь и прислушиваясь к звукам в коридоре. Я до смерти боялась, что Роуэн может стоять за дверью и слышать каждое мое слово.

– О чем? Кер, я немного занят, давай попозже поговорим…

– Роуэн! – перебила я, задыхаясь от собственной ярости. – Почему ты не сказал, что он приехал?! Что он здесь, в этом чертовом доме?!Почему мне никто ничего не сказал!?

Дэниэл замолчал. Эта тяжелая, вязкая тишина в трубке была красноречивее любого признания. Он знал. Он прекрасно знал, как много сил я потратила, чтобы собрать себя по кускам после исчезновения Роуэна. Знал, как важна для меня была эта информация. И он просто позволил мне выставить себя дурой перед ним.

– Керри, слушай… давай потом, – его голос стал каким-то виноватым, но в то же время поспешным. – Я правда очень занят сейчас. Мы всё обсудим, обещаю.

– Я тебя прибью! – прорычала я, чувствуя, как слезы бессилия закипают в глазах. – Слышишь? Я с тобой не разговариваю! Год!

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и со всей силы швырнула телефон в угол кровати. Тот мягко спружинил и затих.

– Предатель… – выдохнула я, закрывая лицо руками.

Всё это время я думала, что Дэни на моей стороне. А оказалось, что они по-прежнему играют в одной команде, где для меня места нет. Меня оставили за бортом, даже не посчитав нужным предупредить о надвигающемся шторме.

## Глава 4

Ночной часовой


Снова шум дождя – монотонный, липкий, пробирающийся под кожу. Время – около часа ночи. Сон не идет, он застрял где-то в складках тяжелых штор. Я осторожно растерла ноющее колено, чувствуя под пальцами холодный металл фиксатора. Встав, я немного расходила ногу, пока тупая боль не сменилась привычным покалыванием, и остановилась у окна.

Мой дом напротив. Мрачный, одинокий, опустевший. В лунном свете, пробивающемся сквозь тучи, он казался скелетом чего-то, что когда-то было живым.

Два месяца я не была там. Пустота звала, как открытая рана.

Пальцы стиснули подоконник. После сегодняшнего появления Роуэна внутри осталось ощущение, будто меня выпотрошили.

Больше всего меня бесило даже не его возвращение, а то, как легко он сумел взломать мой хрупкий покой одним своим присутствием. Я обещала себе, что буду холодной. Что он увидит лишь равнодушную Керри, которой нет дела до его жизни и причин его исчезновения. Но цунами в моей груди, поднявшееся при виде его лица, говорило об обратном. Он оттолкнул меня когда-то, и я должна была оставить его там – в прошлом. Так почему сейчас всё в этом доме пропитано им? Его запахом, его тяжелыми шагами за стеной, самим фактом его существования .

Мне нужно было уйти из этого места, где Роуэн стал центром притяжения, вопреки моей воле. Там, в моем старом доме, была пустота, в которой нет его взгляда и моих предательских чувств.

Одевшись, я максимально тихо вышла. Ступени под моим весом предательски поскрипывали, заставляя замирать на каждом шагу. Каждый звук казался мне его голосом, окликающим меня из темноты. Больше всего я боялась, что он поймает меня на этом побеге и снова увидит, как сильно я на самом деле от него завишу.

Но настоящий страх ждал меня внизу.


Роуэн.


Он сидел на диване в гостиной, окутанный полумраком. Я замерла, боясь сделать даже вдох, ощущая, как сердце пустилось вскачь.

– Решила сбежать?

Он заговорил первым, едва повернув голову. Его голос, низкий и хриплый, разрезал тишину, как бритва. Я опешила. Это было так странно и пугающе – спустя столько времени снова стать для него видимой. Будто он наконец соизволил заметить мое существование.

Мои губы задрожали, я нервно сжала пальцы, пряча их в рукавах кофты.

– Дождь закончился, я хочу…

Мы впервые разговаривали после долгой, выжженной тишины полутора лет. И в этот момент мне казалось, что вся неловкость мира сосредоточилась в моих плечах, в то время как он выглядел монументально спокойным.

– Надолго? – холодно бросил он, когда я попыталась боком, почти не дыша, прокрасться мимо него к выходу.

Я потерялась. Его тон не предполагал сочувствия, в нем был только лед.Надолго ли я тут!? Естественно он не особо рад,что я занимаю его комнату.

Сглотнув, я почувствовала, как вязкий привкус страха ,будто осел в горле, мешая вдоху.

– Нет, я просто… – я замерла, глядя в его затылок. Слова застревали в горле, превращаясь в сухие обрвыки. – Я тут не надолго, – виновато выдохнула я, сама не понимая, за что извиняюсь. За свое присутствие в их доме? Или за то, что выжила?

Он молчал. Эта тишина была хуже его холода – она была абсолютно пустой, словно он вычеркнул меня из реальности сразу после того, как задал вопрос.

– Роуэн, я понимаю… – начала я оправдываться, сделав робкий шаг в его сторону.

Но он не стал слушать. Резко встав, Роуэн направился к лестнице. Он прошел мимо меня, обдав запахом холодного ветра и какой-то скрытой ярости, и начал подниматься наверх, даже не обернувшись на мой неоконченный шепот.

Я провожала его взглядом, пока звук его шагов не затих на втором этаже. Тишина вернулась, но теперь она была тяжелой, как свинец. Выдохнув, я поплелась к двери. Дом ждал меня, но путь к нему казался еще длиннее и более пустым, чем прежде.


Я проклинала себя ,за свою же трусость перед ним.


На улице было прохладно. Сырой воздух, пропитанный запахом прошедшего дождя, мгновенно отозвался колючими мурашками на моей коже. Перейдя через пустую, залитую лунным светом дорогу, я замерла напротив своей двери.


Рука по привычке протянулась к цветочному горшку – пальцы нащупали холодный металл ключа. Замок поддался с тихим, жалобным стоном. Руки чертовски дрожали – то ли от ночного холода, то ли от невыносимой боли, которая теперь всегда была со мной.

Я замерла у двери, прислонившись спиной к прохладному дереву. Тишина в доме была другой – она не была пустой, она была удушающе тяжелой, наполненной невидимыми частицами прошлого. Здесь до сих пор пахло маминым парфюмом – легкий цветочный шлейф, который время еще не успело стереть. Положив ключи на тумбочку, я неспешно, почти не дыша, пошла на кухню.

Я не была здесь с той самой секунды, как мы закрыли эту дверь два месяца назад. Лори забрала самое необходимое, но большая часть моих вещей осталась здесь, застыв в вечном «вчера».


На кухонном столе время остановилось в самом нелепом и жестоком месте. Недоеденный омлет, который папа приготовил в то утро, превратился в заветренный, серый комок на тарелке – памятник нашей спешке. Рядом стоял его стакан: на дне остался засохший рыжий ободок от апельсинового сока, сохранивший форму его последнего глотка.

Я протянула руку, но не решилась коснуться стекла. Оно казалось священным и одновременно ядовитым.

Мамина газета так и лежала на углу стола, сложенная на середине статьи о садоводстве. Страница чуть пожелтела от света, бившего из окна все эти два месяца. Казалось, стоит мне отвернуться, и я услышу шорох бумаги – мама вернется, чтобы дочитать про свои любимые гортензии. На столе в привычном беспорядке были разбросаны мои учебники; в одном из них всё еще торчал яркий стикер-закладка на параграфе, который мне казался тогда таким важным. Господи, какой глупостью теперь выглядела эта геометрия…

Этот дом был музеем одного обычного утра, которое стало последним. Каждая вещь здесь была заряжена жизнью, которой больше нет. Моя куртка, небрежно брошенная на спинку стула, всё еще хранила форму моих плеч.

Дом не просто молчал. Он требовал объяснений. Он спрашивал, где все те люди, которые должны были вернуться к ужину.

Вытерев соленые слезы, которые жгли щеки, я побрела вверх по лестнице в комнату родителей. Каждый скрип половицы под моими ногами звучал как стон – дом узнавал меня, но я уже не узнавала себя в этом застывшем во времени пространстве


Незаправленная кровать замерла в ожидании хозяев. В лунном свете, пробивающемся сквозь щели в жалюзи, она казалась единственным безопасным местом во вселенной.

Забравшись под одеяло, я сжалась в комок, пытаясь просто не развалиться на части. Душевная боль в этот момент стала почти физической – казалось, под кожу медленно вгоняют огромные раскаленные иглы.

– Мама… – простонала я в подушку, которая всё еще хранила едва уловимый запах дома.

В детстве я часто пробиралась к ним в комнату под утро и засыпала между ними, чувствуя себя абсолютно защищенной. Сейчас это одеяло было всем, что у меня осталось. Не помню, как провалилась в тяжелое забытье. Родной дом невозможно заменить – даже если он превратился в склеп, в нем всё равно было легче дышать, чем в чужом тепле.

## Глава 5

Изнанка тишины.


Проснувшись, первым делом спешно взглянула на часы.Половина двенадцатого. Я задержалась тут слишком долго.

Солнце, ставшее предательски ярким, безжалостно освещало пыль в родительской спальне. Вскочив, я лихорадочно заправила кровать – словно заметая следы своего пребывания в склепе.

Вернувшись к себе ,я собрала немного вещей и сгребла учебники в рюкзак.

Проходя мимо ванной, взгляд зацепился за отражение в зеркале.Остановившись делаю шаг назад.

Это словно была не я.

Зайдя внутрь маленькой комнаты,я долго стояла перед зеркалом, вглядываясь в отражение, которое казалось мне чужим. Я ждала, что на меня посмотрит та Керри, чьи глаза искрились от глупых шуток Дэни, но из-за холодного стекла на меня глядело бледное привидение.

Горе не просто разбило мне сердце – оно переписало моё лицо.

Мои скулы, раньше мягкие и девичьи, теперь остро выпирали, обтянутые почти прозрачной кожей. Лицо осунулось, потеряв те краски, которые раньше казались естественными. Я выглядела так, будто из меня выкачали весь свет, оставив только серые тени под глазами – глубокие, синеватые провалы, которые не смог бы скрыть ни один сон в мире.

Я коснулась пальцами своей нижней губы. Она пересохла и потрескалась, потому что я разучилась улыбаться. Мои волосы, когда-то густые и живые, теперь безжизненными прядями обрамляли лицо, лишенные всякого блеска.

Но страшнее всего были глаза. В них больше не было того любопытства, с которым я смотрела на мир. Они стали похожи на два мёртвых озера, на дне которых осел тяжелый, непроглядный ил. Я смотрела в собственные зрачки и не видела в них жизни – только отражение пустой ванной комнаты и немой вопрос: «Кто ты теперь?»

Я выглядела на десять лет старше и одновременно – как потерявшийся ребенок, которого забыли забрать из торгового центра после закрытия. Горе лишило меня возраста. Оно сделало меня прозрачной.

Мне казалось, что если я сейчас надавлю на кожу чуть сильнее, она просто рассыплется пеплом под моими пальцами, обнажив пустоту, которая теперь была моим единственным содержанием.


Я резко включила кран. Ледяная вода с ревом ударила в раковину, разрывая стерильную тишину дома. Я зачерпнула её полными ладонями и с силой плеснула в лицо. Один раз. Второй. Третий. Холод обжег кожу, выбивая из легких застоявшийся воздух.Я терла лицо пока оно не покраснело.

Но отражение не менялось. Ледяная вода, капающая с подбородка, не смывала синеву под глазами. Острые скулы всё так же резали воздух. Я была похожа на сломанную фарфоровую куклу, которую кто-то небрежно бросил в пыль, а теперь пытается привести в порядок.


Я схватила щетку и начала яростно расчесывать спутанные волосы. Я дергала их, не жалея себя, до слез в глазах, наслаждаясь этой живой, острой болью. Она была реальной. Она была лучше, чем эта бесконечная вата в голове.

Я смотрела на свои покрасневшие щеки, на капли воды, стекающие по подбородку, и чувствовала, как в груди начинает закипать темное, горячее пламя.

Щетка вгрызалась в спутанные колтуны с глухим, сухим треском. С каждым рывком кожу головы обжигало, но я лишь сильнее сжимала челюсти. Внутри было тесно от этой тихой, густой ярости – она не требовала крика, она требовала разрушения.

Я хотела вычесать из этих волос запах больничных коридоров. Выдрать вместе с прядями липкий страх, который пропитал каждую чешуйку. Я дергала снова и снова, глядя, как на расческе остаются клочья – мои, живые, но теперь кажущиеся мертвой паклей.

В какой-то момент щетка намертво застряла в узле на затылке. Я потянула – рука задрожала от напряжения, кожа натянулась до предела, но узел не поддался. Он держал меня, как старый якорь.

Я замерла, тяжело и рвано дыша через нос. Гнев, минуту назад кипевший в жилах, вдруг осел, превратившись в тяжелый, холодный свинец.

Рука медленно опустилась к ящику. Пальцы нащупали тяжелый металл ножниц.

Я подняла их, чувствуя непривычный вес. В зеркале блеснуло холодное лезвие, перечеркнув мое лицо пополам. В горле стоял колючий ком,но глаза оставались сухими. Плакать было нечем – внутри выжженная пустыня.

Первый жест был резким. Холодная сталь сомкнулась на пряди.


Светлый локон скользнул по моей шее, щекоча кожу, и безжизненно упал в раковину, закручиваясь вокруг слива.


Я почувствовала, как вместе с ними осыпаются мои воспоминания.С каждой упавшей прядью.

Все радостные дни, шутки, смех. Тепло маминых рук, тонкий запах её миндального крема, сладкий шлейф парфюма…

Светлые локоны один за другим падали на холодный кафель, словно лишая меня связи с прошлым. С тем, чего я больше никогда не смогу коснуться.

Я двигалась методично, почти механически. Ножницы вгрызались в гущу волос, оставляя после себя рваные, неровные края. Я видела, как обнажается моя шея – тонкая, беззащитная, как у птицы.


Когда последний длинный локон коснулся кафеля, я разжала пальцы. Ножницы с глухим звоном ударились о дно раковины.

Я снова посмотрела в зеркало. Рваная, короткая стрижка сделала мое лицо еще более острым. Пряди торчали в разные стороны, лишенные всякого порядка, но теперь в отражении была правда. Я больше не пыталась казаться нормальной.

Я была изуродована внутри – и теперь была изуродована снаружи.


Секунды складывались в минуты, пока взгляд был прикован к результату этого безумия.Раковина была забита светлыми, безжизненными прядями. Они выглядели как нечто чужеродное.

Грудную клетку внезапно сдавило,от подступающих слез.

Ноги не выдержали, я обессиленно рухнула на пол. Пальцы коснулись разбросанных волос, и в этот момент вся накопленная за два месяца боль вырвалась наружу. Я рыдала так, как не рыдала даже на похоронах – до хрипа, до пустоты в легких.


В какой-то момент слезы перестали быть слезами – осталось только дерганое дыхание и тупая боль в горле. Тело все еще сотрясалось, но внутри уже было пусто, будто всё важное вытекло вместе с ними.

Когда все закончилось, осталась только сухая, звенящая тишина. Я поднялась, чувствуя во всем теле свинцовую тяжесть. Лицо горело, глаза опухли, но внутри наконец-то стало тихо. Вата в голове исчезла, оставив после себя ледяную ясность.


Когда я возвращалась,у дома Нейтонов стояла патрульная машина, и её красно-синие огни, хоть и выключенные, заставили мое сердце пропустить удар.

– Боже, Керри! – Лори бросилась ко мне, едва я переступила порог. Она обняла меня так крепко, что я едва не задохнулась. – Ты в порядке?! Мы так испугались… тебя не было в комнате…

– Я ходила за книгами, – я приподняла рюкзак, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Керри! – Джек с разбега врезался в мои колени, едва не сбив с ног.

– Слава богу, ты жива! – голос Лори сорвался. Она осторожно, почти в ужасе, коснулась моих изуродованных волос. – Керри… милая… твои волосы?—я видела ее взгляд, она видела мои заплаканные глаза,и ей самой было больно.

– Решила сделать стрижку, – сухо ответила я, глядя в пол.

– Я же говорил, что не стоит паниковать раньше времени, – Фрэнк подошел и мягко положил руку на плечо жены, хотя его собственные глаза выдавали крайнее напряжение.

– Лори, прости меня. Я не подумала… – искренне прошептала я. В этот момент до меня впервые дошло, насколько глубоко эти люди впустили меня в свое сердце. Им было не всё равно.

–Что ты,все в порядке,—она снова обняла меня.

Коп, сидевший за столом, поднялся, поправляя ремень.

– Ну, раз пропажа нашлась, мне пора.

– Питер, прости, что зря выдернули, – Фрэнк виновато пожал ему руку.

– Да брось, – коп понимающе улыбнулся и хлопнул Фрэнка по плечу. – У меня самого есть дочь. Главное, что всё обошлось.


Пока Фрэнк провожал офицера, мой взгляд невольно метнулся к Роуэну. Тот сидел на диване, неподвижный, как изваяние. В каждой линии его фигуры читалась пугающая отстраненность – казалось, происходящее его совершенно не касается.

Этот парень знал, где я нахожусь, но предпочел промолчать. Пока родители метались в панике, Роуэн просто наблюдал, и сейчас, в эпицентре созданного им хаоса, в его молчании чудилось едва скрытое торжество. От его спокойствия меня начинало подташнивать.

Пока Фрэнк провожал офицера, мой взгляд зацепился за Роуэна. Он сидел на диване, неподвижный, как изваяние. Он выглядел отстраненным,будто ему и дела нет. Он знал, где я, и промолчал, наблюдая за паникой родителей, и теперь упивался этим хаосом.


Взгляд пришлось спешно отвести.Я не смотрела на Роуэна,не из гордости, а потому что у меня не было сил выносить его безразличие. Внутри было так пусто, что даже злость не могла там зацепиться. Если полтора года назад его слова о «собачонке» вызывали у меня желание спорить и доказывать свою значимость, то сейчас… сейчас мне было всё равно. Пусть считает меня кем угодно. Глупой, навязчивой, нелепой. У меня просто не осталось сил, чтобы бороться за его внимание

– Ты голодна? Пойдем, я накормлю тебя, – Лори потянула меня на кухню, стараясь переключить внимание.

– Больше так не делай! – строго заявил Джек, усаживаясь напротив меня за стол. – Ты обещала, что мы соберем пазл.

Лори слабо улыбнулась, наливая мне кофе.

– Обязательно соберем, – я протянула руку и взъерошила его волосы.

Он нахмурился, смешно раздув ноздри, готовый взорваться праведным детским гневом, но в следующую секунду его лицо озарилось широкой улыбкой.

– Вот и славно! – подытожил малыш.

Я невольно усмехнулась. Глядя на Джека, я подумала о том, насколько он на самом деле сильнее и взрослее меня. Он не боялся терять свои игрушки, не боялся требовать внимания. Он просто жил. А я всё еще стояла на пепелище, пытаясь отрезать себе путь назад.


В дверь постучали – мягко, едва слышно, но в этой тишине звук показался оглушительным. Лори вошла медленно, неся две кружки, от которых поднимался ароматный пар. Она не стала зажигать свет, оставив комнату в спасительном полумраке, и молча села на край кровати.

Какое-то время мы просто сидели в темноте. Я чувствовала её присутствие – спокойное, надежное, лишенное той удушающей жалости, от которой хотелось сбежать.

– Я знаю, что сейчас любые слова кажутся тебе колючими, – тихо начала она, глядя не на меня, а куда-то в пространство перед собой. – И я не буду говорить, что всё наладится. Иногда мир просто ломается, и мы стоим посреди обломков, не зная, как собрать их обратно.

Она протянула мне кружку. Тепло керамики обожгло мои ледяные ладони, и это было первое приятное ощущение за весь вечер.

– Знаешь,Керри… – Лори вздохнула, и в её голосе проскользнула едва заметная дрожь. – Когда я потеряла первого мужа, я неделю не могла смотреть в зеркало. Мне казалось, что если я увижу своё отражение, я окончательно пойму, что я жива, а его больше нет. И эта несправедливость душила меня. Я ненавидела каждую свою черту, каждое напоминание о том, кем я была рядом с ним.

Взгляд медленно скользнул к Лори. Эта правда никак не вязалась с её привычным образом: в моих глазах она всегда оставалась воплощением стабильности, непоколебимой скалой, о которую разбивались любые штормы. Оказывается, у этой идеальной брони тоже были трещины

Она осторожно коснулась моей руки.

Я напряглась, ожидая жалости, но Лори лишь едва заметно улыбнулась.

– Милая, – тихо произнесла она, – у тебя удивительно красивая линия шеи. И эти скулы… Раньше за каскадом волос этого не было видно. Тебе идет эта дерзость, Керри. В этом есть какая-то… настоящая сила.

Я горько усмехнулась, коснувшись рваного, колючего края у самого уха.

– Сила? Это выглядит как катастрофа, Лори.

– Любая перемена сначала выглядит как катастрофа, – она отставила кружку и чуть подалась вперед. – Но у этого образа есть потенциал. Это как… чистый лист. Слушай, я не настаиваю, но у меня в ванной есть отличные парикмахерские ножницы. Если хочешь, мы можем просто чуть-чуть подровнять края. Не менять ничего, не укорачивать сильнее. Просто сделать линии четче, чтобы это выглядело не как случайность, а как твой выбор.

Я посмотрела на неё. В полумраке её глаза светились искренним желанием поддержать, не переходя границ.

– Ты думаешь, это можно спасти? – прошептала я.

– Я думаю, что из этого можно сделать что-то чертовски крутое, – Лори подмигнула мне, и в этом жесте было столько простого, человеческого тепла, что я наконец кивнула.

Мы перешли в ванную. В этот раз свет был мягким. Лори накинула мне на плечи старое полотенце и начала работать. Она не причитала над каждой срезанной прядью. Она действовала уверенно и быстро, превращая мои рваные «обрубки» в стильное каре..

Когда она закончила, я посмотрела в зеркало. Из него на меня глядела незнакомка. Короткие пряди открывали лицо, делая взгляд пронзительным, почти хищным. Это больше не была «девочка-катастрофа». Это была Керри, которая выжила и которой было плевать на чужое мнение.

–Ты просто красотка,—улыбнулась женщина.

– Спасибо, Лори, – искренне сказала я, глядя на её отражение.

– Тебе спасибо, что доверилась, – она мягко сжала мое плечо. – Иди спи. Завтра они все просто потеряют дар речи.

## Глава 6


С чистого листа.


Я только вышла из комнаты, с трудом переставляя костыль по ворсистому ковру. Рюкзак на плече казался набитым камнями, он тянул назад, нарушая и без того шаткое равновесие.

– Оп-па! – Дэниэл возник из-за угла, едва не врезавшись в меня. – Керри, ты…

Он замолк на полуслове. Его взгляд прилип к моей голове. Под ярким светом коридора, мои волосы во всей красе бросались в глаза.


– Ого, – выдал он наконец. В его глазах промелькнуло искреннее удивление, смешанное с одобрением. – Слушай, Керри, я всегда знал, что ты у нас натура творческая, но не думал, что ты решишь сменить имидж так… радикально. Кто был стилистом? Только не говори, что ты подкралась к газонокосилке, пока та спала?


Я даже не улыбнулась. Я смотрела на него холодным, чужим взглядом.

– Подвинься, Дэн. Мне нужно спуститься.

– Эй, ну ты чего? – его улыбка чуть померкла. Он преградил мне путь, не давая сделать шаг к лестнице. —Кер ну серьезно!?—застонал он? Он мне запретил понимаешь .Сказал что голову открутит, если я пискну о его приезде. Ты же знаешь Роуэна, он не шутит.

– Знаю, – отрезала я, чувствуя, как внутри закипает обида. – Я знаю, что мой лучший друг нагло врал мне в лицо. Так что сдвинься с дороги.

– Керри, стой! – он схватил меня за край худи, его лицо вдруг стало серьезным. Его взгляд упал на рюкзак. – Подожди. Куда это ты собралась? Ты что, серьезно?

– В школу.

– В школу?! – Дэниэл вытаращил глаза. – Ты видела, что на улице? Там ливень стеной, дороги залило! Ты на этом ломе растянешься на первой же луже. Керри, это бред. Давай я тебе лучше фильм скачаю? Посидим, поедим нормальной еды…

– Я не хочу «сидеть», Дэни. Я хочу… – я замолчала, пытаясь подобрать слова, но только сильнее сжала рукоятку костыля. – Я просто ухожу. Пропусти.

– Да там не будет ничего нормального! – прошептал он, преследуя меня, пока я мучительно медленно начала спускаться по ступеням. – Все будут пялиться на твою ногу, на эти волосы… Джена со своими подружками тебя просто сожрут живьем! Останься дома, ну хотя бы до конца недели!

Я не слушала. Каждая ступенька отдавалась тупой болью в колене, но я упрямо двигалась вниз. Дэни семенил рядом, продолжая канючить:

– Ну Веснушка! Ну это же самоубийство! Роуэн, скажи ей! – выкрикнул он, когда мы наконец ввалились на кухню.

Роуэн уже сидел на своем обычном месте. Неподвижный, хмурый, он медленно помешивал кофе, и звяканье ложки о чашку в тишине кухни прозвучало как взрыв. Он поднял голову, и его тяжелый взгляд скользнул по нам обоим.

– Роуэн, ну хоть ты ей скажи! – Дэниэл тут же переключился на него, надеясь на поддержку. – Она в школу собралась. Это же идиотизм в её состоянии!

Роуэн медленно поставил кружку. На его лице не отразилось ни капли сочувствия. Он посмотрел на мои обрубленные волосы, потом на костыль.

В его глазах не было ни капли того тепла. Только холод и какая-то злая, вымороженная пустота.


– Пусть идет, – бросил он, и в его голосе послышался сухой хруст. – Если ей так хочется, чтобы все в школе смотрели на неё как на ходячую трагедию – пусть. Собирай свои соболезнования, Лейтон. Ты же этого хочешь? Чтобы тебя все жалели?

Дэниэл ошарашенно замолчал, переводя взгляд с Роуэна на меня.

А я просто стояла, чувствуя, как его слова выжигают во мне всё живое. Роуэн встал, звякнув ключами, и прошел к двери, обдав меня запахом дождя и вчерашнего виски.

– Помочь с рюкзаком? – голос Дэни прозвучал непривычно тихо.

Я молча кивнула, не в силах разжать зубы. Если я заговорю сейчас, я либо закричу, либо расплачусь, а Роуэн не заслуживал ни того, ни другого.


Нужно было возвращаться в школу. Возвращаться к жизни, из которой я выпала, как сломанная деталь из отлаженного механизма. Месяц пропуска – целая пропасть, которую нужно как-то перепрыгнуть, стараясь не смотреть вниз, где на дне всё еще догорали обломки моей старой жизни.

Когда мы вышли на крыльцо, ливень обрушился на нас со всей силой флоридской осени. Роуэн уже уехал – я видела только тающие в серой дымке габаритные огни его машины. Он не стал ждать ни секунды.

– Вот же… – Дэниэл выругался сквозь зубы, раскрывая над нами огромный зонт. – Поверить не могу, что он реально свалил.

Он осторожно придерживал меня за локоть, пока я, стиснув зубы от резкой боли в колене, преодолевала расстояние до его старенького джипа. После ледяных слов Роуэна о «мученице года» каждое мое движение казалось мне подчеркнуто неуклюжим, но Дэни, вопреки моим ожиданиям, больше не сокрушался. Он просто молча открыл дверь и помог мне закинуть рюкзак на заднее сиденье.

Я неловко втиснулась на переднее кресло, стараясь не задеть массивным ортезом приборную панель. В салоне пахло мятной жвачкой и старой кожей – родной, безопасный запах.

– Что, значит – снова в бой? – спросил Дэни, с грохотом заводя свою развалину, которая задрожала всем корпусом.

– Наверное, – я пожала плечами, устраивая озябшие руки на коленях. Ярость Роуэна всё еще пульсировала где-то под ребрами, но здесь, рядом с Дэни, она начала понемногу остывать.

– Чего так неуверенно? Ты же лучшая в классе. Джена там уже вовсю примеряет твою корону, но ей до тебя – как пешком до Луны. Даже с одной ногой ты её обставишь.

– Фу, – я изобразила рвотный позыв, и это вышло почти искренне. – Только не напоминай мне об этой занозе.

Дэниэл расхохотался, и этот звук на мгновение вытеснил липкую тишину из моей головы. Мы выехали со двора, разрезая колесами глубокие лужи.

– Ну вот, хоть что-то в этом мире остается прежним! – он мельком взглянул на меня, и его лицо на секунду стало серьезным. – Слушай, Кер… про то, что на кухне было. Не бери в голову. Роуэн сейчас как оголенный провод, бьет всех подряд без разбора. Он придурок, ты же знаешь.