# Плейлист

Себастьян Фитцек

Месяц назад пятнадцатилетняя Фелина Ягов бесследно исчезла по пути в школу. Нанятый ее матерью частный детектив Александер Цороах наткнулся на музыкальный сервис в Интернете, через который Фелина всегда слушала свои любимые песни. Удивительное дело: всего несколько дней назад плейлист был изменен. Не посылает ли Фелина с помощью выбранных треков тайный сигнал о том, где она находится и как ее можно спасти? Цорбах лихорадочно пытается расшифровать загадку плейлиста, не подозревая, что поиски Фелины и разгадка музыкальной головоломки обернутся для него настоящим кошмаром. Впереди безжалостная гонка со временем, где шансы на выживание всех участников стремятся к нулю.

Серия «Зарубежный детектив»


SEBASTIAN

FITZEK

PLAYLIST

roman


© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026


Все песни из плейлиста Фелины, упомянутые в книге, существуют на самом деле. Они были написаны специально для этого триллера. История вдохновила музыкантов, а их композиции и тексты песен, в свою очередь, оказали значительное влияние на развитие сюжета книги.


Бену (клавишные), Йоргу (бас) и Жаку (гитара), с которыми мы когда-то давно разделяли одну мечту, но которых, увы, в какой-то момент настигла реальность.

Нам бы срочно увидеться снова. Репетиция группы?

## 1

Ровно в 18:42, спустя три недели два дня и девять часов после того, как его дочь бесследно исчезла по дороге в школу, раздался двойной звонок в дверь, и Томас Ягов узнал, что человеческий ужас безграничен. Судьба не щадит, даже когда человек думает, что достиг предела своих возможностей.

– Кто там? – спросил он в пустоту безлюдного палисадника.

Они три года жили в Николаеве[1], в слишком дорогом для них районе, правда, в маленьком бунгало, где едва помещалась семья из трех человек. Серое здание с плоской крышей немного застенчиво стояло на краю луга среди величественных вилл и наверняка было бы снесено богатыми покупателями, чтобы освободить место для роскошного новостроя, соответствующего уровню поселка. Поначалу, когда Томас все еще надеялся стать директором частной гимназии в Груневальде[2], где он преподавал географию и физику, они тоже мечтали об этом. Но затем на должность нашелся другой претендент, и с тех пор доходы Томаса не росли. Их совместных с женой Эмилией, которая работала медсестрой, доходов хватало только на погашение кредита и оплату коммунальных услуг, если они хотели, чтобы в начале месяца оставалось еще достаточно денег на все прочее. На самую же большую статью расходов семейного бюджета претендовала пятнадцатилетняя Фелина. Траты только на ее одежду, обувь и спортивный инвентарь удваивались с каждым годом. Пока в одночасье не упали до нуля.

«Пока ее не похитили», – подумал Томас, все еще цепляясь за мысль о том, что когда-нибудь ему позвонят с требованием выкупа. Но он понимал, насколько это маловероятно. С семейства Ягов нечего было взять. Ни наследства, ни сбережений. Это было видно даже со стороны.

Истинное финансовое состояние человека понятно по его саду, обычно говорила его мать, и если она не ошибалась, то семейство Ягов смело можно было отнести к нищебродам. В отличие от соседей они не могли регулярно нанимать ландшафтных дизайнеров, чтобы те превращали их сад в настоящее произведение искусства. Живая изгородь и самшиты Хойсснеров через дорогу выглядели так, будто их отпечатали на 3D-принтере, а у Ягов осенней листвой было завалено все – и газон, и дорожка до самой входной двери, которую только что открыл Томас.

Крупные липовые листья нападали на коврик перед бунгало, и Томас сначала не заметил кирпич. Лишь когда шагнул в гнетущую морось дождя – типичную берлинскую октябрьскую погоду, словно созданную для самоубийств, – он ударился ногой о красное, размером с книгу, препятствие.

Посторонний предмет удивил Томаса. Он наклонился и заметил приклеенную сверху записку. Скотч плохо держался на пористой поверхности кирпича. Еще один порыв ветра – и бумажку унесло бы прочь. И тогда он, возможно, так и не прочел это послание. Написано от руки, по почерку – девочкой, совсем юной:

«Я снова здесь, папа».

## 2

Томас застыл, стоя на коленях перед кирпичом. Пальцы дрожали, по телу прокатилась волна жара – словно он не просто вышел на улицу, а оказался перед раскаленным обогревателем.

«Что это значит?»

Он огляделся, не вставая. Вокруг никого. Но это могла быть всего лишь жестокая шутка с дверным звонком – одного из соседских детей, которых сначала традиционные СМИ, а затем и социальные сети развлекали ужасными подробностями похищения Фелины.

Дрожащими руками Томас оторвал записку, кирпич качнулся. Он перевернул его и обнаружил второе послание, еще более загадочное, чем первое.

Оно состояло из предмета – маленького ключа, напоминавшего ему ключик от чемодана Эмилии. Он тоже был прикреплен небольшим кусочком скотча. И практически выпал Томасу в руки, когда тот поднял кирпич.

«Что происходит?»

Томас, все еще стоя на коленях, повернулся к входной двери, которую ветер распахнул настежь, и подумал, не позвать ли Эмилию. Его жена только что приняла вечерний валиум, за которым, как это часто бывало, следовала еще одна таблетка, где-то около полуночи; если повезет, ей удастся заснуть на несколько минут после двух часов ночи, прежде чем тревожные мысли о Фелине снова разбудят ее и запустят очередной день мучительной неопределенности.

Томас решил пока разобраться с этим посланием самостоятельно. Он был уверен, что обнаружит за садовой калиткой хихикающих младшеклассников, которые убегут, если он потребует объяснений.

Садовая дорожка шла с небольшим уклоном. Высокие вечнозеленые кустарники закрывали ему вид на тротуар. Обычно старая деревянная калитка была закрыта, но сейчас она скрипела на петлях, раскачиваемая ветром. С хрустом в суставах Томас выпрямился и тут заметил стрелки.

Всего три, каждая примерно 10 сантиметров длиной. Одна из них уже почти полностью скрылась под опавшими листьями. Стрелки были выведены красным мелом на плитах из мытого бетона и указывали на садовую калитку.

«Куда они ведут?»

Первоначальное возбуждение исчезло – теперь холод и сырость пробирались сквозь тонкую одежду Томаса, пока он шел по стрелкам. Он был бы не прочь изо дня в день носить одни и те же брюки чинос и поло с длинными рукавами, как в день исчезновения Фелины. Томасу стоило невероятных усилий следить за своим внешним видом, в то время как все это утратило для него всякое значение. Но он не мог позволить себе выглядеть неухоженным, с темными вьющимися волосами, торчащими во все стороны. Особенно когда общество разглядывало его под лупой, которую СМИ держали перед глазами своей жаждущей сенсаций аудитории. Если бы он «опустился» – это тут же обернули бы против него. Правда, как и если бы он расхаживал словно модель для рекламы темных костюмов, поэтому, выходя из дома, он выбирал максимально простую, но аккуратную одежду. Синяя рубашка, черные джинсы.

День за днем.

С момента похищения Фелины.

Если это было похищением.

На что очень хотелось надеяться.

Томас открыл садовую калитку и ступил на пустынный тротуар. На ногах у него были тапочки, которые он надел, когда в дверь неожиданно позвонили. Носки впитывали влагу, просачивающуюся сквозь войлочные подошвы. Словно простуженный, он чувствовал жар, что, возможно, было связано с той сюрреалистической ситуацией, в которую он буквально вляпался. И чуть не упал, поскользнувшись на упавшей каштановой скорлупе.

Мощеная улица была достаточно широкой, чтобы машины могли спокойно парковаться по обеим сторонам, но домовладельцы договорились оставлять автомобили только на одной стороне – той, что находилась напротив их бунгало. Даже без этой неофициальной договоренности Томас заметил бы фургон, стоявший вопреки соседскому этикету примерно в двух метрах от его дома, на «неправильной» стороне.

Серый он или белый – из-за сильного слоя грязи определить было невозможно. Его задняя распашная дверь напоминала садовую калитку бунгало: она была не заперта, а лишь прикрыта.

Щель была совсем узкой, но такая же очевидная, как отсутствие номерного знака.

– Эй? Кто здесь? – снова крикнул Томас, понимая, что это абсолютно бессмысленно. Как будто тот, кто зачем-то потрудился устроить это странное представление, вдруг выйдет из-за дерева и представится.

Томас подбежал к фургону и сначала обошел его. Затем заглянул в кабину. За рулем никого не было. Он быстро распахнул заднюю дверь фургона, заслоняя голову левым локтем, – на случай, если кто-то набросится на него и начнет избивать.

Но ранили его не кулаки и не оружие. Одно-единственное слово поразило его и выбило из колеи, словно земля ушла у него из-под ног:

– Папа?

## 3

Он не мог в это поверить. Боялся, что ему мерещится. Но это действительно был голос его дочери. И фигурка, съежившаяся в темноте в правом дальнем углу фургона, напоминала Фелину. Стройная, нормального для своего возраста роста – 165 сантиметров, волосы до плеч, которые падали девушке на лицо.

– Фелина?

– Папа?

«О, Боже!»

– Фелина, это ты?

Какое-то время они говорили, от волнения не понимая друг друга. И хотя Томас уже точно знал, что перед ним дочь, он не мог поверить своим глазам. Он чувствовал себя словно во сне или бреду.

«Пожалуйста, только не дай мне проснуться. Пожалуйста, позволь мне обнять Фелину!» – думал он, забираясь в салон.

Света внутри не было, фургон был припаркован точно между двумя уличными фонарями; лишь остатки и без того тусклого освещения проникали в салон, где пахло пылью, инструментами и застоявшимся потом.

Томас повредил колено, забираясь в фургон, но эта боль была ничто по сравнению с чувством счастья, когда он заключил дочь в объятия.

Пятнадцатилетняя девушка, которая, несмотря на страх и отчаяние, все еще пахла его дочерью. Все еще ощущалась его ребенком, даже сквозь грубую ткань рубашки, в которую была одета. Ее очертания все больше соответствовали ее голосу, по которому он так долго скучал и которого – в глубине души – боялся больше никогда не услышать. Фелина!

– Папа, пожалуйста, отвяжи меня.

Он крепко прижимал к себе любимого ребенка, дышал с ней в унисон и был так поглощен этим моментом, что ему понадобилось время, чтобы понять смысл ее слов.

– Отвязать?

Только сейчас он понял, почему она обнимала его одной рукой. Ее правая рука была направлена вверх и зафиксирована. Он услышал металлический лязг, когда она пошевелила ею.

Наручники.

Судя по всему, она была прикована цепью к металлической балке под потолком фургона. Она висела на небольшой, но прочной трубе.

«Наручники?»

Внезапно Томас понял, для чего ему нужен ключ, найденный под кирпичом. Он сунул его в маленький кармашек для часов, который исключительно из эстетических соображений украшает передний карман почти любых джинсов. И ключ действительно подошел, когда спустя, казалось, целую вечность он вытащил его онемевшими пальцами и вставил в замок наручников.

– Пожалуйста, поторопись, папа! Мне так страшно!

– Все будет хорошо, мое сокровище. Все будет хорошо.

В тот момент, когда он собирался повернуть ключ, заиграла меланхоличная песня. Его сердце чуть было не выскочило из груди, и от неожиданности Томас выронил ключ.

– О нет, прости, – пробормотал он, но его слова потонули во всхлипываниях Фелины и в музыке, которая оказалась рингтоном телефона, однако Томас понял это, лишь когда поднял с пола фургона бешено мигающий мобильник.

«Так больно, что после стольких лет от нас ничего не останется», – пел прерывающимся голосом смертельно печальный мужчина.

На дисплее смартфона он прочитал приказ:

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Что происходит? Томас подумал, не проигнорировать ли ему звонок. Он хотел поискать ключ на полу фургона, освободить Фелину и отвести ее обратно туда, где они когда-то были счастливы.

Конечно, все внутри его требовало просто сбросить звонок и оборвать душераздирающую музыку, кроме одного-единственного пронзительного внутреннего голоса, который напоминал ему об очевидном: «Тот, кто прилагает столько усилий – с записками, кирпичами, ключами и рисунками мелом, – не позволит тебе просто так уйти!»

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Поэтому он последовал указанию. И совершил самую большую ошибку в своей жизни, ответив на звонок после того, как певец пропел: «Прощай».

– Алло?

Голос на другом конце провода произнес всего несколько фраз. Слова, которые лишили Томаса сначала дыхания. Потом – разума. В конце концов его душа была отравлена.

– Папа? – спросила Фелина, все еще прикованная к трубе.

Он посмотрел на нее. И был благодарен за то, что в полумраке они не могли взглянуть друг другу в глаза.

– Прости, – прошептал Томас и положил телефон обратно на пол фургона.

– О чем ты? – спросила Фелина. Ее голос был прерывистым, как будто звучал с кассетного магнитофона, чья пленка пролежала десятилетия. – За что простить?

Она говорила громче, но в ее голосе все равно слышалось чудовищное бессилие. Будто она пережила слишком многое и была не в силах терпеть это дальше.

У Томаса разрывалось не только сердце. Разрывался весь его разум. И все же он не мог поступить иначе.

– Прости меня, моя малышка.

Она потянулась к нему свободной рукой, но он знал, что сейчас ей нельзя к нему прикасаться, иначе все будет кончено. Иначе он дрогнет и не сможет быть сильным. А сейчас ему нужна была нечеловеческая сила.

– ЗА ЧТО ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ?! – закричала она на него, собрав последние силы человека, который знает, что обречен на смерть.

«А ведь так и есть», – подумал Томас.

Он отвел от Фелины взгляд, развернулся и выбрался из фургона.

– Папа, что ты делаешь? Нет, пожалуйста, не надо! Не оставляй меня одну!

Слезы катились из глаз Томаса – крупнее, чем капли дождя, которые в тот момент с глухим стуком падали на крышу фургона.

– Я люблю тебя, мой ангел, – сказал он и закрыл дверь.

Как только она захлопнулась, мотор фургона завелся, задние фары вспыхнули на мгновение, и машина тронулась с места. Увозя ту, что он любил, оставляя ему лишь боль.

– НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!

Томас едва держался на ногах. На обратном пути он забыл, как дышать, и схватился за ствол каштана, чтобы не упасть. Дорога назад к бунгало стоила ему больше сил, чем марафон.

К счастью, дождь усилился, и ему не пришлось объяснять жене слезы, когда она, встревоженная, встретила его в прихожей.

– Что ты делал снаружи? – спросила Эмилия, внимательно и настороженно глядя на него. Она обводила взглядом его волосы, с которых капала вода, мокрые штаны, домашние тапки, потемневшие от дождя. – Что случилось?

– Ничего, – ответил Томас, отводя взгляд.

Он закрыл дверь, чувствуя, будто навсегда запирается от всего своего счастья.

– Просто курьер, – произнес безжизненным голосом. – Ошибся номером дома.

Лучше звони 9–1–1, 1–1–0,
Иначе тебя никто не будет искать.
Или прощайся с жизнью —
Покойся с миром.

MAJAN. «Junkie»[3]

## 4

Александер Цорбах

Три дня спустя


Порезы на коже тринадцатилетней девочки были сделаны опытной рукой. Запекшаяся кровь выглядела свежей – ей не было и двух дней. Как и кровоподтек размером с кулак и ожог на бедре от потушенной сигареты.

– Теперь вы понимаете, с каким извращенным ублюдком мы имеем дело? – спросил Клаус Альтхоф. Его нижняя губа дрожала от ненависти, но он все же пытался говорить шепотом, хотя в этом не было необходимости: его дочь Антония находилась у себя в комнате и не могла услышать. – Этот псих наверняка получал удовольствие. Вы только посмотрите на это!

Призыв отца был излишним. Я и так не мог отвести взгляд от ужасающих фотографий, на которых были запечатлены травмы Антонии, и корил судьбу. С недавних пор я верил, что все зло человечества происходит от того, что нам не хватает одного ответа. Ответа на вопрос «Зачем я живу?». И я имел в виду не вопрос об универсальном смысле, который философы и ученые обсуждают с зарождения сознания. Мне было бы достаточно индивидуального ответа, касающегося только меня: «Для чего я, Александер Цорбах, тридцати девяти лет, ростом метр восемьдесят пять, весом девяносто два килограмма, вообще нахожусь здесь, на этой земле?»

Служила ли моя жизнь какой-то высшей цели? Или мое существование – бессмысленная прихоть Вселенной? Имело ли вообще смысл то, что, будучи полицейским, я пытался спасать жизни других людей, если в итоге был вынужден застрелить безумную женщину, которая собиралась сбросить похищенного из больницы младенца с автомобильного моста?

Найдется ли когда-нибудь высшая инстанция, которая похвалит меня за то, что я, уйдя из полиции, занялся журналистскими расследованиями и спас ребенка из лап серийного убийцы, которого до сих пор не поймали? Или же то высшее существо, которое устанавливает правила нашего существования, в конце моей жизни лишь посмеется надо мной за то, что, пытаясь спасти чужих людей, я разрушил собственную семью и случайно убил невинного? Ведь, по крайней мере, одно несомненно: если бы я уделял больше внимания своей семье, моя жена была бы жива, а мой тринадцатилетний сын Юлиан не просыпался бы каждую ночь от кошмаров.

– Ваша дочь подверглась насилию в эти выходные? – спросил я, все еще держа в руках полароидные снимки.

– Именно, – подтвердила Кристина Хёпфнер, соседка взволнованного отца, которую я очень уважал.

За последние годы, в течение которых она представляла мои интересы в суде как адвокат по уголовным делам, мы, возможно, и не стали друзьями, но между нами установились доверительные отношения, выходящие за рамки профессиональных. Как это обычно происходит, когда проводишь много времени с человеком, в чьи юридические руки вверяешь свою судьбу.

– Не могли бы вы оказать мне услугу? – недавно спросила меня Кристина. – Речь идет о хорошем знакомом.

Я не мог отказать и решил вникнуть в ее соседские проблемы. Она ведь так много для меня сделала. Поэтому я согласился на сегодняшнюю встречу.

Мы сидели друг напротив друга за старомодным и, вероятно, возмутительно дорогим обеденным столом в стиле кантри, после того как мне позволили немного поговорить с Антонией наедине в ее комнате.

Кристина Хёпфнер даже в свободное время следила за тем, чтобы ее достаток, обеспеченный блестящей адвокатской работой, не бросался в глаза, а вот ее сосед явно не стремился к сдержанности – массивные фирменные часы и рубашка с броским логотипом бренда говорили сами за себя.

– Давно у вашей бывшей жены этот новый мужчина? – спросил я Альтхофа.

– Примерно полгода.

– Вы делите опеку?

– Основной опекун – я. У Астрид Антония бывает через выходные.

Я кивнул.

– А раньше ваша дочь уже возвращалась с подобными травмами?

Клаус неприязненно взглянул на меня.

– Я ведь не осматриваю ее тело после каждого визита, господин Цорбах. Я вообще узнал об этом только потому, что лучшая подруга Антонии обратила мое внимание. Фенья ночевала у нас и увидела травмы. Но да, после выходных у матери Антония всегда вела себя странно. По крайней мере, с тех пор, как появился Норман. А в последние выходные моей бывшей нужно было на курсы повышения квалификации, так что Антония долго оставалась одна с новым другом ее матери.

– Понимаю.

Я отложил полароиды, перевернув их лицевой стороной вниз. Я уже увидел достаточно.

– Кто сделал эти снимки?

– Сара, моя невеста. У нее близкие отношения с Антонией. В принципе, она и с Астрид вполне поладила. После развода два года назад они, конечно, не стали подругами, но иногда даже встречались. Для пэчворк-семьи все складывалось неплохо. Пока не появился этот байкер-хулиган.

– Норман? – повторил я имя, которое он только что назвал.

– Он работает в магазине запчастей для мотоциклов и ездит на каком-то байкерском монстре, – сказал Альтхоф, не оставляя сомнений в том, что считает подобное пролетарское окружение абсолютно недопустимым для своей бывшей жены. – Мы хотим, чтобы вы проследили за Норманом. Кто способен на такое – наверняка замешан и в чем-то еще.

Я взглянул на Кристину, и она без слов дала понять, что пока лучше просто выслушать соседа.

– Мне не нужна условка за причинение телесных повреждений, – сердито заявил Клаус. – Я хочу, чтобы вы нашли на него такое, за что его посадят.

– Понимаю, – повторил я и посмотрел в большие окна. Благодаря парку напротив ничто не заслоняло вид. В кои-то веки светило солнце, лишь изредка скрываясь за облаками. Раньше один только взгляд на такое безмятежно-голубое небо помогал мне хотя бы на миг забыть о своих тревогах. Сегодня же казалось, что мое тело уже не выдержит, если моя темная душа не будет в ладу с мрачной природой.

Отец Антонии снова перевернул полароидные снимки и разложил их передо мной, словно карточки из настольной игры «Найди пару».

– Вы когда-нибудь видели нечто столь извращенное? – спросил он.

Я посмотрел на Кристину. Моя знакомая адвокат, конечно, знала, что вертится у меня на языке. В ответ в моей голове промелькнул следующий монолог:

«Видел ли я когда-нибудь нечто столь ужасное? Дайте-ка подумать, господин Альтхоф. Был один случай более двух лет назад. В то время я еще работал полицейским репортером в одной крупной газете. Однажды ко мне пришла физиотерапевт, которая утверждала, что лечила самого разыскиваемого серийного убийцу Германии. Возможно, вы слышали о так называемом Собирателе глаз, который похищал детей и давал родителям 45 часов 7 минут на поиски, прежде чем убить их и вырезать правый глаз. Женщину звали Алина Грегориев, и сначала ей никто не поверил – ведь она была слепой. Но ее показания действительно вывели нас на след преступника, у которого в тот момент находился одиннадцатилетний Тобиас Траунштайн. Мы спасли мальчика, прежде чем Собиратель глаз успел мучительно задушить его в шахте лифта в Кёпенике. К сожалению, тем временем психопат убил мою бывшую жену, похитил моего сына Юлиана и поставил уже мне ультиматум: найти сына вовремя, иначе он его убьет».

Конечно, я всего этого не сказал. К тому же Кристина Хёпфнер слишком хорошо знала эту историю. Ей приходилось представлять мои интересы во всех судебных процессах, в которые я ввязывался из-за своей охоты на Собирателя глаз.

Поэтому я просто сказал:

– Отвечаю на ваш вопрос, господин Альтхоф. Охотясь за серийным убийцей, я видел задушенных детей с вырванным глазом. Я видел людей, завернутых в пластиковую пленку и удерживаемых в темном подвале на аппаратах ИВЛ, – не чтобы их спасти, а чтобы они не умерли от открытых, гноящихся ран, от которых их плоть разлагалась заживо. Я держал на руках свою убитую бывшую жену и похитил ни в чем не повинного мужчину из операционной, обрекая его на смерть, потому что хотел, чтобы он привел меня к сыну. Так что ответ – да, к сожалению, мне не раз приходилось сталкиваться с подобным ужасом. Настолько часто, что это меня сломало.

Я посмотрел на шокированного Альтхофа. Я видел, как он мысленно взвешивал, кто перед ним: травмированный безумец или опытный эксперт? Если бы он спросил свою соседку, она, вероятно, подтвердила бы и то, и другое.

– Значит… э-э… вы нам поможете? – спросил он спустя минуту молчания, в течение которой мы созерцали друг друга.

Я размышлял, как бы помягче сказать Альтхофу правду, чтобы он не рухнул под ее тяжестью. И пришел к выводу, что легкого пути нет, поэтому спросил прямо:

– Ваша дочь левша?

– Да, – растерянно подтвердил отец.

– Тогда я не возьмусь за это дело.

## 5

Эти деньги мне очень бы пригодились. Их можно было заработать быстро и без лишних усилий. На гонорар я смог бы привести в порядок свой плавучий дом. Он стоял пришвартованным в укромной бухте, скрытой от глаз с воды, куда можно было добраться только по узкой тропинке через лес Груневальд, и в последние годы служил мне пристанищем. Но три месяца назад лесник обнаружил этот незаконный причал и донес на меня, из-за чего мне пришлось расстаться с когда-то самым любимым уголком на земле.

– Вы что, с ума сошли? – потрясенно спросил Альтхоф. – Какая, черт возьми, разница, какой рукой моя дочь играет в теннис или держит ручку?

– Ну… – Я перевернул снимки так, чтобы отец и Кристина могли их лучше видеть. – Все раны находятся на правой стороне тела.

– И что?

– Порезы, – указал я на соответствующий снимок, – неглубокие, но очень ровные. Кроме того, на внутренней стороне тела их нет.

– А где они тогда? – слишком спокойно поинтересовалась Кристина Хёпфнер. Как эксперт в области уголовного права, она прекрасно понимала, о чем я.

– Там, где не так больно.

– К чему вы клоните? – спросил меня отец.

– К тому, что этот Норман, – я посмотрел Альтхофу в глаза, – скорее всего, не имеет никакого отношения к ранам вашей дочери.

– С чего вы, черт возьми, это взяли?

Я наклонил голову, хрустнул шейными позвонками, но это не помогло мне расслабиться.

– Ну, хотя с моего семинара по судебной медицине прошло много времени, но длинные параллельные порезы в легкодоступных местах… Я также осмотрел запястья вашей дочери – ни следов удержания, ни следов сопротивления. Для меня это классический случай самоповреждений.

Альтхоф буквально взвился.

– Вы намекаете, что Антония сама себе…

– Не просто намекаю.

– Но… – Он судорожно глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег. – Зачем ей это делать?

Я пожал плечами. Подростки, которые умышленно причиняли себе вред, обычно страдали от тяжелейшего эмоционального стресса. Это могло быть попыткой снять внутреннее напряжение или наказать себя. Была ли Антония жертвой травли в школе, или ее травмировал развод родителей? Я знал ее недостаточно хорошо, чтобы поставить диагноз, а моих компетенций не хватало, чтобы проникнуть в глубины ее подростковой души. Поэтому я ответил отцу:

– Я не знаю, почему она так поступает, но именно это сейчас и нужно выяснить. Только помощь юриста или частного сыщика тут ни при чем – Антонии необходима терапия.

Он вскочил со стула.

– Мелкий паршивый детективишка, что вы себе позволяете? Явились сюда, в наш дом, и несете такие чудовищные вещи про мою…

Он не договорил – не потому, что Кристина мягко коснулась его руки, а потому, что, как и все мы, услышал голос:

– Папа, пожалуйста.

Мы одновременно обернулись к двери, где стояла Антония; она возникла неожиданно – словно кадр, вспыхнувший на экране внезапно включенного проектора. Я понятия не имел, как долго она нас слушала, но явно достаточно. Она плакала, но мы очень отчетливо услышали ее слова:

– Он прав.

Мы синхронно вздрогнули за столом, когда Антония захлопнула за собой дверь. Затем она побежала по коридору, видимо, обратно в свою комнату.

## 6

– Зачем вы хотели, чтобы я пришел? Вы ведь наверняка сами это знали?

Кристина Хёпфнер проводила меня до выхода из многоквартирного дома. Мы стояли на подъездной дорожке, которую недавно расчистили от листвы с помощью воздуходувки, что вполне естественно для прилегающей территории роскошного, только что отреставрированного старинного здания, особенно в таком районе.

– Что вы не возьметесь за это дело, я, конечно, знала. Хотя бы из-за нехватки времени. Но вот насчет самопо-вреждений? – Она сделала колеблющееся движение рукой, словно имитируя самолет в зоне турбулентности. – Да, я это подозревала. Но пригласила вас сюда не из-за соседа.

– А из-за чего?

– Из-за Антонии. Мне посчастливилось провести с вами уже немало времени, господин Цорбах. Я наблюдала за вами, практически изучала вас. И знаю, какое впечатление вы производите на свидетелей, судей и прокурора. Я поняла, почему вы были таким выдающимся полицейским и журналистом.

– Мои работодатели считали иначе, – сказал я. Хотелось пошутить, но, к сожалению, прозвучало это скорее обиженно.

Адвокат убрала руку, но ее пристальный взгляд все еще словно держал меня в плену.

– Вы честный. Искренний. Никогда не ходите вокруг да около – и именно этим вызываете доверие. С вами хочется быть откровенным. Я надеялась, что с Антонией произойдет то же самое.

Похоже, ее план сработал. Перед встречей с отцом Антонии я действительно успел побеседовать с ней наедине – сознательно на непринужденные, поверхностные темы. Ни слова о насилии, ранах, отце или Нормане. Вместо этого я спросил у нее совета – стоит ли мне отправить запрос сыну в социальных сетях или это будет неловко.

Взгляд Кристины смягчился. В нем снова мелькнуло то, что я все чаще стал замечать в последние недели – и что не вязалось с ее подчеркнуто профессиональной отстраненностью на публике: меланхолия.

– Через три дня, – тихо произнесла она.

Мимо нас, слегка покачиваясь, пролетел каштановый лист. Он опускался к земле медленно, словно мыльный пузырь.

– Через три дня, – подтвердил я Кристине Хёпфнер.

Мой телефон зазвонил, и я воспользовался этим поводом, чтобы попрощаться и вернуться в свой плавучий дом, пока он все еще принадлежал мне.

Три дня.

До начала моего тюремного срока. Два с половиной года из-за Франка Ламана – парня, которого я опекал как наставник, когда он работал у меня стажером в газете. И которого я потом замучил насмерть.

– Алло? – Я выудил ключ от своего старого «вольво» из внутреннего кармана парки и одновременно ответил на звонок неизвестного абонента.

Или, точнее, абонентки.

– Господин Цорбах?

– Да.

– Вы журналист?

– Был им. По какому поводу вы звоните?

– Меня зовут Эмилия Ягов.

Я бы дал ей сорок с небольшим. Хотя, учитывая боль в ее голосе, определить возраст было почти невозможно. Казалось, эта боль прорезала ее голосовые связки глубокими бороздами – что укрепило мое предположение, с кем я имею дело.

– Та самая Эмилия Ягов? – спросил я, садясь в свой «вольво».

Дело пятнадцатилетней Фелины, которая несколько недель назад, как обычно, вышла из дома утром, но так и не дошла до школы и с тех пор бесследно исчезла, конечно же, не ускользнуло и от моего внимания. Судьба Фелины, которую невозможно было игнорировать из-за шумихи в СМИ, напомнила мне о моих предыдущих делах – тех, с которыми я больше никогда не хотел иметь ничего общего.

Именно поэтому у меня болезненно напряглась шея, когда Эмилия Ягов подтвердила свою личность и сказала:

– Я в полном отчаянии, господин Цорбах. Мне срочно нужна ваша помощь.

## 7

Фелина


– А, ты снова здесь, – буркнула женщина, которая называла себя Табеей и которую Фелина мечтала забыть, как ночной кошмар.

Но она все еще была здесь. Бледная хрупкая брюнетка с прямой челкой. Табея носила свою прическу словно шлем, отчего напоминала фигурку из «Плеймобил». Уже во второй раз Фелина очнулась после отключки в этом бункере рядом со своей странной напарницей по несчастью, которая была безумна, как игуана под крэком, если цитировать одно из любимых высказываний Олафа. Ее лучшего друга, который теперь уже ничем не мог ей помочь, даже если бы захотел.

О первом пробуждении – в день ее похищения – у Фелины сохранились лишь отрывочные воспоминания. Фигура подстерегала ее у станции городской электрички Николаеве, на лесной тропинке, по которой она срезала путь на велосипеде. Бородатый мужчина в кепке, низко надвинутой на лоб, крикнул ей, что она выронила шарф из велосипедной корзины, и Фелина остановилась, чтобы проверить. Так ее судьба была предрешена. Она услышала хруст ветки под тяжелым ботинком. Прежде чем успела обернуться, почувствовала, как чья-то рука зажала ей рот, затем в нос ударил резкий, едкий запах, и все потемнело.

Когда она вновь пришла в себя, то обнаружила, что, как и Табея, одета в колючую больничную ночнушку, которая завязывалась на спине. Как вскоре узнала Фелина, сменной одежды здесь не было. Ее похититель (или их было несколько?) по крайней мере позаботился о предметах гигиены: зубная щетка, паста, шампунь, гель для душа и тампоны. И, к счастью, о занавеске, за которой находился биотуалет.

Ей стало дурно, когда безнадежность ситуации постепенно начала доходить до нее. Неизвестный мужчина раздел ее, пока она была без сознания, притащил в бункер, который ей приходилось делить со странной – а может, и вовсе психически больной – незнакомкой.

И это уже во второй раз.

Снова рядом с ней сидела эта странная заложница. И снова рука Табеи на ее лбу ощущалась как дохлая рыба. Фелина попросила перестать гладить ее по голове, и Табея, которая была как минимум лет на двадцать старше, спустилась с двухъярусной кровати, надувшись, как ребенок.

Фелина приподнялась, огляделась – и все, что она увидела и вновь узнала, только усилило нарастающую внутри тошноту.

«Папа, ты отправил меня обратно в ад. И ничего не изменилось».

Не отсутствие окон делало это место невыносимым, а то, что все остальное здесь было слишком нормально: серый ковер, журнальный столик с регулируемой высотой – его можно было поднять, чтобы использовать как обеденный. Двухъярусная кровать стояла вплотную к стене. Верхний ярус был рассчитан на двоих. Внизу – встроенные книжные полки, шкафчики и еще одно откидное спальное место «для гостей», как на полном серьезе объяснила Фелине сумасшедшая, с которой ее здесь заперли.

«Я проснулась не от кошмара, а в кошмаре», – подумала тогда Фелина и убедилась, что костлявая фигура в заляпанной ночнушке и с обгрызенными до крови ногтями не плод ее воображения. Табея была такой же реальной, как микроволновка на крошечной кухне и округлые бетонные стены «цистерны».

«Цистерна».

Так Фелина называла их место заключения – потому что, в отличие от камер, подземелий или сараев, знакомых ей по фильмам ужасов, здесь была не дверь, а крышка. Люк в центре потолка – приблизительно так Фелина представляла себе вход на подводную лодку. Люк находился метрах в трех над ее головой – даже с верхнего яруса кровати без лестницы до него было не дотянуться. Правда, если ей каким-то чудом удалось бы коснуться изогнутого стального запора кончиками пальцев, все равно это было бессмысленно: люк открывался только снаружи.

И пока что всего один-единственный раз.

Без всякого предупреждения тяжелый люк вдруг поднялся, и с крышки «цистерны» упала веревочная лестница. К нижней перекладине была прикреплена записка. «Фелина, мы едем на прогулку. Надень на голову мешок – он в шкафу. Затем поднимайся ко мне».

И она подчинилась. Вслепую вскарабкалась по лестнице, пока сильные руки не схватили ее и не вытащили из «цистерны». Затем безумец, который так и не сказал, как собирается с ней поступить, сделал ей укол. Второй за несколько дней. Очнувшись, она обнаружила себя прикованной в кузове фургона и долго мрачными красками рисовала в воображении всевозможные ужасы, которые с ней вот-вот произойдут. Фелина была готова ко всему – к пыткам, боли, даже к смерти. Но не к тому, что внезапно дверь откроется, и она увидит… своего отца.

Который отправил ее обратно в ад.

Слезы навернулись на глаза Фелине, стоило ей только подумать о том, как близка она была к свободе.

«Почему, папа? Почему?»

Ей сделали еще один укол. И теперь она снова оказалась в этой «цистерне», где провела уже несколько дней или недель в состоянии абсолютного отчаяния, стараясь не сойти с ума.

Здесь не было ни часов, ни окон, по которым можно было бы определить, день сейчас или ночь. Только гирлянда, висящая между кроватью и кухонной зоной. Единственный источник света, который (вот как сейчас) на несколько часов выключали – вероятно, чтобы хоть как-то сымитировать смену дня и ночи в этом укрытии без окон. Тогда Фелине приходилось сидеть в темноте с этой совершенно безумной женщиной, которая время от времени начинала царапать себе шею и предплечья. При виде этого у Фелины каждый раз начинала зудеть кожа.

«Неужели я тоже скоро потеряю здесь рассудок и начну, как Табея, калечить себя?»

Фелина закрыла глаза и погрузилась в короткий, беспокойный сон, которого было недостаточно, чтобы полностью восстановить ее тело после многократных анестезий. Она проснулась от вибраций, которые с определенной периодичностью заставляли «цистерну» дрожать. И которые, по-видимому, вызывали что-то еще – то, что Фелина однажды случайно обнаружила. И что могло стать для нее вопросом жизни и смерти, если бы только она сумела правильно этим воспользоваться.

Фелина приподнялась в темноте.

Табея спит?

Она прислушалась к ровному дыханию, которое время от времени прерывалось храпом ее «сокамерницы». Фелина осторожно нащупала то, что спрятала в изголовье кровати, под матрасом.

Похититель не заметил часы, лежавшие во внутреннем кармане ее школьного рюкзака – среди книг, ручек и бумаг. Рюкзак она нашла в шкафу, рядом со своей одеждой. А может, он оставил их нарочно?

Зачем забирать что-то у заложницы, если ты все равно собираешься вскоре лишить ее жизни?

Фелина натянула одеяло на голову, чтобы Табея не заметила, как она нажмет кнопку и активирует подсветку часов. Она не доверяла своей сокамернице, которая явно страдала стокгольмским синдромом – судя по тому, как восторженно называла их похитителя «мой друг». С каждым днем Табея становилась все более странной: царапала себя до крови, произносила хвалебные речи в адрес их тюремщика, за которого хотела выйти замуж и была готова даже умереть.

А может, Табея просто талантливая актриса? Что, если похититель приставил ее в качестве надзирательницы?

«Если так, она ни в коем случае не должна узнать, что у меня есть…»

– Какого черта?..

Фелина вскрикнула.

Кукольное лицо возникло над ней так же внезапно, как мгновение назад с нее сдернули одеяло.

В ярости Табея вырвала у нее из рук часы.

– Что ты от меня скрываешь, дрянь?

## 8

Цорбах


Мне с трудом удалось растопить печь. Березовые дрова оказались слишком сырыми, и, когда я наконец справился, весь центральный отсек судна был полон дыма. Я открыл иллюминатор и извинился перед своей гостьей, которая уже прошла первый тест на сообразительность – вчера она внимательно слушала, а сегодня днем сумела найти дорогу к моему плавучему дому. Раньше я вообще не принимал здесь гостей. Дом на воде был моим убежищем, тайным укрытием. До него было настолько неудобно добираться, что я раньше всерьез надеялся, пробираясь к берегу по неутоптанной тропе, сквозь кусты и ветви, стряхнуть с себя всех тех демонов, что преследовали меня в повседневной жизни. Но давно оставил эту надежду.

Раньше найти путь к моему «оазису» было еще труднее. Я всегда следил за тем, чтобы никто не видел, как я сворачиваю с Никольской дороги недалеко от Потсдама и углубляюсь в лес. Поначалу я был настолько параноидально осторожен, что даже откручивал номерные знаки, прежде чем начать протискиваться на своем помятом «вольво» сквозь заросли ежевики – до тех пор, пока не оказывался так далеко от дороги, что машину невозможно было заметить даже в ясную погоду. Но потом Алина Грегориев нашла мое убежище. Пришла ко мне и рассказала об одном пациенте, которого она лечила. Ей показалось, что она узнала в нем самого разыскиваемого преступника Германии. С тех пор мой плавучий дом уже никогда не был тем уютным местом, каким был прежде.

– Вы собираетесь сдать вещи на хранение? – спросила меня Эмилия.

Мы сидели друг напротив друга – на двух из упакованных коробок для переезда, которые были расставлены по всей лодке. Со своего места она могла видеть сквозь решетчатое окно плакучие ивы, которые образовывали естественный навес над заливом, невидимым со стороны воды.

– Пожалуй, все просто выброшу, – сказал я, отпивая из жестяной кружки растворимый кофе с порошковыми сливками. Я понимал, почему мать Фелины отказалась его пить, но мой камбуз не был рассчитан на взыскательных гостей, а мне это пойло вполне нравилось. – Я не могу позволить себе гараж. Я сажусь в тюрьму.

– Я знаю, – прокомментировала Эмилия, что меня не удивило.

Хотя мой приговор не вызвал большого резонанса в прессе, его не удалось полностью замять. Мы судились два года, и Кристина Хёпфнер сделала все возможное. Она убедительно доказала обвинению, что я находился в состоянии оправданной крайней необходимости, когда совершал то, за что меня судили. Даже я на мгновение поверил в свою невиновность и согласился на апелляцию, которой мы оспаривали решение суда первой инстанции. Сейчас я понимаю, что это была ошибка. Но, по крайней мере, она дала мне отсрочку, и я использовал ее, чтобы провести больше времени со своим сыном Юлианом.

В конечном счете моя вина не вызывала сомнений. Я был уверен, что на операционном столе в больнице имени Мартина Лютера лежал тяжело раненный Франк Ламан, тот самый Собиратель глаз, которого я искал. И у меня были все основания в это верить: мой стажер сам признался мне в этом по телефону. Я не знал, что к «признанию» его принудил, приставив к его виску пистолет, настоящий преступник. Майк Шолоковски по прозвищу Шолле.

И поскольку я продолжал верить, что именно Франк похитил моего сына, я не мог рисковать тем, что он умрет на операционном столе, не успев раскрыть, где держит Юлиана. Поэтому я ворвался в операционную и заставил анестезиолога вывести Франка из наркоза. Это стоило жизни моему стажеру – и свободы мне. Правда, суд в итоге не признал меня виновным в убийстве, как того добивалась прокуратура, – учитывая мое душевное состояние, меня осудили «всего лишь» за причинение телесных повреждений, повлекших за собой смерть. Но срока меньше четырех лет, – из которых я должен был отсидеть не менее двух с половиной, – Кристина Хёпфнер выбить не смогла. И я на нее не злился – наоборот, был ей бесконечно благодарен. Хотя бы за то, что до вынесения приговора мне не пришлось сидеть в СИЗО. В моих глазах приговор был справедливым. Даже если бы Франк все равно умер во время операции – исключать этого было нельзя, – я сознательно лишил его шанса выжить.

– И когда вы туда отправляетесь? – спросила Эмилия.

– Послезавтра.

– О, так скоро? – снова сказала она, но теперь ее голос звучал растерянно. Очевидно, она упустила эту деталь в прессе. – Я надеялась, что у вас немного больше времени. Боюсь, в таком случае вы ничем не сможете мне помочь. – Она собиралась встать.

– Может, вы сначала расскажете, что вообще привело вас ко мне? – предложил я. – По телефону вы не захотели говорить об этом.

Эмилия слабо кивнула и снова села. Ее взгляд скользнул к потрескивающей дровяной печке в камбузе. Вместе с керосиновой лампой, которую я повесил на крючок под низким потолком, она создавала почти романтическую атмосферу в каюте – совершенно неподходящую к цели визита. Мне показалось, что тусклое освещение пришлось Эмилии по душе. Желтовато-красный свет действовал как мягкий фильтр, немного сглаживающий морщины печали на ее лице. Она выглядела усталой, как человек, который чувствует приближение простуды, но не может лечь в заветную постель, потому что его ждет неотложное, тягостное дело. Однако я не мог понять, блестят ли ее глаза от жара, от слез или же это просто следы моросящего дождя, который снова зарядил снаружи. Ее темные волосы тоже были мокрыми. Ее хвост до плеч блестел, как веревка, смоченная в масле.

– Я не знаю, с чего начать, – пробормотала она и опустила взгляд на свою обувь. На ней были ботильоны, заляпанные грязью с лесной тропы, которые казались слишком маленькими для ее длинных ног.

Я был уверен, что до похищения ее дочери подавляющее большинство мужчин назвали бы ее «красивой», «привлекательной», а может, и вовсе – «потрясающей». Но горе лишило ее всякого обаяния. На коже появились пятна, а некогда выразительные черты лица – высокий лоб и выступающие скулы – теперь казались такими же вялыми, как и рукопожатие, которым она меня поприветствовала.

– Полагаю, речь идет о Фелине? – мягко подтолкнул я ее к продолжению разговора.

Эмилия кивнула.

– У вас проблемы с полицейским расследованием?

– У меня проблемы с мужем.

Моя рука с кружкой замерла на полпути ко рту.

– В каком смысле?

Она подняла на меня глаза. Я интуитивно чувствовал, что она ждала этого момента. Боролась с собой, не зная, стоит ли мне довериться, и вот теперь достигла точки невозврата.

– Это было около недели назад. Я отдыхала в нашей спальне… Мы живем в Николасзе.

Такое поведение было знакомо мне по многочисленным допросам, которые я проводил, когда работал полицейским, и по интервью, которые позже брал как журналист. Страх открыть душу чужому человеку нередко превращал людей в болтунов. Они наполняли свои фразы второстепенными подробностями, лишь бы оттянуть момент, когда придется раскрыть жуткую правду, которая их так тяготила.

– Так вот, я услышала звонок в дверь, что меня рассердило – я только задремала и теперь уже не смогла бы сомкнуть глаз, даже с валиумом. Мы никого не ждали, да и кто к нам может прийти? Соседи нас избегают, как и большинство друзей, будто потеря ребенка – заразная болезнь. Я их не виню. Те немногие, кто способен выдержать гнетущую тишину в нашем бунгало, теперь точно не приходят без предупреждения.

– Итак, в дверь позвонили, – мягко подсказал я, чтобы направить ее мысли.

– Мой муж, Томас… Он открыл входную дверь и вышел на улицу, что меня очень удивило.

– Почему?

– Лил такой же сильный дождь, как сегодня. А на Томасе были только домашние тапки и тонкие брюки. Тем не менее он очень долго оставался снаружи, в такую ужасную погоду.

– Так кто же все-таки позвонил в дверь?

– Именно поэтому я здесь. Муж утверждает, что это была служба доставки. Курьер, который перепутал адрес.

– А вы сомневаетесь?

– Я наблюдала за Томасом из окна спальни. Он вышел к садовой калитке и на тротуар лишь спустя какое-то время – после звонка прошло несколько минут.

– Зачем?

– Этим вопросом я тоже задалась. С моего ракурса было плохо видно, но я заметила фургон, припаркованный прямо напротив нашего дома.

– Значит, все-таки подтверждается его версия о курьере, – вставил я.

Она тут же возразила:

– Что он вышел на улицу, под дождь, в войлочных тапках? Нет. К тому же это был не грузовик DHL, UPS, Hermes или какой-то другой службы, а грязный фургон без логотипа компании.

– Сейчас многие доставщики используют личные машины, – заметил я. – Бедолаги работают как самозанятые предприниматели. Я как раз недавно смотрел репортаж – там это называли изощренной формой эксплуатации и способом для работодателя уклониться от своих обязательств.

Эмилия кивнула.

– Я знаю, но все равно… тут что-то не так.

– Что именно вызывает у вас это ощущение?

Она раздумывала, как ответить. Вероятно, колебалась, потому что наступил ключевой момент ее рассказа.

– После того как поняла, что Томас направился к фургону, я тоже пошла к двери. Оттуда мне было видно хуже, да и дождь усилился, превратился в сплошную завесу. И сквозь нее я увидела, как мой муж выбрался из фургона.

Я прищурился, будто мне что-то попало в глаз.

– Он выбрался из фургона?

– Думаю, да.

– Вы не спросили его об этом напрямую?

– Спросила. Он говорит, я ошиблась.

– А вы видели, как он садился в фургон?

– Нет. И если честно… возможно, мое зрение меня обмануло. Я ведь незадолго до этого приняла валиум.

– Вы говорили об этом с полицией? – спросил я.

Она выдавила из себя горький смешок.

– Чтобы окончательно разрушить жизнь мужа? Вы ведь были и полицейским, и репортером. Знаете, на кого в первую очередь падает подозрение в таких преступлениях.

Я кивнул. Более чем в восьмидесяти процентах убийств – а дело Фелины Ягов, увы, скорее всего, квалифицировалось именно так – преступник был из ближайшего окружения жертвы.

– В соцсетях нас уже давно травят. Люди считают подозрительным даже то, что Фелина училась в школе, где преподает Томас.

Голос Эмилии стал чуть хриплым.

– Он уже оказывался в центре травли – когда просочилась информация о пропавшем телефоне.

– О каком пропавшем телефоне?

– Мой муж потерял свой незадолго до похищения Фелины. Это временно стало предметом расследования, но оно зашло в тупик; к сожалению, каким-то образом информация просочилась. С тех пор гнусные подозрения не утихают. А как вы думаете, что начнется, если я, его жена, публично выражу хоть малейшее сомнение в отношении своего мужа?

Да его просто разорвут. Его жизнь будет кончена. Даже если потом выяснится, что он невиновен. Говорить этого вслух не требовалось. Эмилия задала мне риторический вопрос.

– Хорошо, – продолжил я. – Но вы бы не пришли сюда, если бы не были уверены, что ваш муж солгал, верно?

Она кивнула.

– Итак, предположим, вы видели, как он вылез из фургона. У вас есть этому объяснение?

Она пожала плечами:

– Не очень хорошее.

Я кивнул. Так уж устроен наш разум. Для поведения мужа Эмилии могло существовать простое объяснение.

Возможно, он просто помог курьеру перенести тяжелую посылку и в спешке забыл надеть обувь? Потом ему стало неловко, и он предпочел все отрицать – лишь бы не выслушивать упреки, что он под дождем смерть себе ищет. Пока мозг не знает всей правды, он заполняет пробелы выдуманной историей – и чаще всего эта история получается мрачной. Так рождаются теории заговора. Если мы не знаем, откуда у человека деньги, то подозреваем его в темных делишках. Если не понимаем, почему распространяется новая болезнь, нам кажется, что за этим стоит программа по сокращению населения. А если видим, как самый близкий нам человек вылезает из фургона под проливным дождем, то ожидаем мошенничества, предательства или чего-то похуже.

– В сущности, у меня нет никаких доказательств, только интуиция, – тихо сказала Эмилия. – Я думаю, он мне солгал, но не понимаю почему.

– Он вел себя странно после этого?

– Он изменился, да. Конечно, после исчезновения Фелины он уже не был прежним. Мы все изменились. Но той ночью он убрал все ее фотографии с нашей полки. С тех пор он отказывается говорить о ней. У меня такое чувство, что он в один момент сдался и просто вычеркнул ее из жизни.

– И поэтому вы считаете, что его ложь о курьерской доставке, если это действительно была ложь, как-то связана с вашей дочерью?

Эмилия вытерла слезу, которая скатилась по ее щеке.

– Сейчас я все связываю с Фелиной.

Я вздохнул, понимая безысходность ее положения. Я чувствовал то же самое, когда похитили Юлиана.

– Я буду честен с вами. Вы боитесь, что ваш муж скрывает от вас ужасную тайну. Единственное, что вы можете сделать, чтобы побороть свои сомнения, – это самой совершить предательство. Вам нужно за ним шпионить.

Эмилия моргнула, она выглядела потрясенной.

– Вы хотите узнать, что он от вас скрывает? Это возможно только в том случае, если за ним будут следить. Но даже тогда детектив не сможет окончательно развеять ваши сомнения.

Именно поэтому многие частные детективы, которых я знал, отказывались брать дела, связанные со слежкой за партнерами. Чем бы все ни закончилось – клиенты никогда не были довольны результатом. Если выяснялось, что партнер верен, у клиента все равно оставались сомнения: мол, тот просто вел себя осторожно, подозревая, что за ним следят. Если же измена подтверждалась – именно детектив становился тем, кто разрушил их отношения.

– Такая слежка стоит недешево. И, как уже сказал, сам я этим заняться не могу. Такое может занять несколько недель, а я…

«…одной ногой в тюрьме».

Эмилия безучастно кивнула. Где-то между шпионить, сомневаться и недешево она мысленно отключилась. Мне стало ее жаль, поэтому я сказал:

– Могу порекомендовать вам надежного человека, который работает профессионально. Я знаю его еще со времен службы в полиции.

Эмилия быстро закивала – как человек, который настолько отчаялся, что согласен на любое предложение. Лишь бы кто-то помог.

– Это было бы очень мило с вашей стороны. Я ничего не понимаю в таких делах и точно не хочу нарваться на шарлатана или вымогателя.

Я достал телефон из кармана куртки.

– Чисто из журналистского интереса – можно спросить, как вы на меня вышли? – спросил я, отыскивая номер следователя в контактах.

Эмилия откашлялась, и, подняв на нее взгляд, я почувствовал, что ей снова неловко говорить. Она осторожно подбиралась к истине и уклончиво сказала:

– В общем-то, через Фелину. Несколько лет назад моя дочь получила травму при падении с лошади. С тех пор у нее проблемы с шейным отделом позвоночника. В прошлом году ее должны были прооперировать. Незадолго до операции в клинику Фридберг, где я работаю медсестрой, пришла остеопатка, которая специализируется на позвоночнике. Эта новая коллега настоятельно рекомендовала мне отказаться от операции. И попросила разрешения заняться лечением Фелины. Я, конечно, не особо верю во всякие альтернативные методы, но что могу сказать – боли у Фелины резко уменьшились уже после третьего сеанса, и сейчас ее смещение почти полностью исправлено. Просто благодаря мануальной терапии.

– И эта коллега порекомендовала меня?

Слова Эмилии вызвали у меня внезапное чувство дискомфорта. Как будто я оказался чужим в собственном доме.

– Не совсем, – ответила она. – Я пару раз пыталась завести разговор о вас, господин Цорбах, правда, она была очень закрыта. Но я читала в прессе кое-что о вашем общем прошлом. О том, что вам однажды уже удалось спасти ребенка из лап похитителя.

Нехорошее предчувствие разрасталось во мне, как злокачественная опухоль.

– Мы говорим о?..

Она кивнула и выпустила царапающегося кота из мешка.

– Алина Грегориев.

Слепая физиотерапевт, с которой я ассоциировал все лучшее и худшее в жизни.

Смерть и любовь. Пытки и нежность.

Во время охоты на Собирателя глаз нам удалось провести вместе лишь несколько часов, не наполненных болью и страданиями. Но этих часов оказалось достаточно, чтобы я скучал по ней сегодня, как по утраченной части тела.

Алина.

Женщина, с которой я тщетно пытался связаться последние несколько месяцев. Потому что она держалась от меня подальше – и у нее была на то веская причина: она не хотела умирать.

## 9

Частная практика доктора Рея Бляйбтройштрассе, Шарлоттенбург

Два дня спустя


Он обожал этот момент – когда его «мерседес» чуть проседал, и он, словно торпеда, устремлялся по серпантину подземного гаража. Это напоминало поездку на американских горках, только с дополнительной изюминкой: можно было в любой момент оставить на лаке царапину стоимостью в несколько тысяч евро. Или угробить нелепо дорогие спортивные диски, которые ему втюхал амбициозный хозяин автомастерской в Зальцуфере.

«Это вам подходит, доктор Рей».

Ну да, конечно. Как будто у каждого берлинского психиатра под капотом монстр в 320 лошадей.

Хотя сегодня у него действительно была причина для спешки. В обед пришлось заниматься экстренной госпитализацией, и теперь он опаздывал к своей последней пациентке.

Как неудобно, если она уже ждет под дверью.

– Нет, я не занимаюсь парной терапией, – пояснял он отчаявшемуся пациенту, звонившему через громкую связь. Слушать нытье поссорившихся супругов он бы не согласился даже за пятьсот евро в час. – Я специализируюсь на тяжелейших случаях посттравматического стрессового расстройства, – добавил он. И мысленно отметил, что иногда именно брак его и провоцирует. Он и сам мог бы спеть на эту тему довольно грустную песню: в свое время жена ушла от него внезапно, без предупреждения. – Вы еще на линии?

Вероятно, звонивший мужчина еще не положил трубку, но он его больше не слышал. В этом заключался недостаток подземной парковки. В новостройке якобы повсюду были установлены усилители сигнала, но здесь внизу это не ощущалось. Когда он вышел из машины и направился к лифтам, телефон все еще показывал полный прием, но голоса собеседника было не разобрать.

– Если вы меня еще слышите, – сказал он, – прошу прощения, но я ничем не могу вам помочь. На моем сайте вы найдете список рекомендованных опытных коллег, которые, уверен, смогут вас поддержать. Желаю вам удачи и хороших выходных.

Рей положил трубку и вошел в лифт, немного пригнув голову, как это делают высокие люди, когда заходят в помещение. Лифт должен был всего за несколько секунд доставить его из подземного гаража в пентхаус элитной новостройки, откуда он вместе со своими пациентами любовался видом на главные достопримечательности Сити-Вест[4].

Это произошло всего через три секунды после того, как он нажал на латунную кнопку с надписью «ЧАСТНАЯ ПРАКТИКА ДОКТОРА САМУЭЛЯ РЕЯ» и стальные двери за ним закрылись. Свет погас, и лифт замер.

Проблемы с электричеством?

Такого здесь еще никогда не случалось.

Рей достал телефон, который, разумеется, по-прежнему не ловил сеть, но, по крайней мере, мог служить фонариком. Пытаясь сохранять спокойствие, нажал на кнопку вызова аварийной службы на сенсорной панели.

Соединение установилось, но никто не ответил.

«Черт возьми, сорок евро за квадратный метр аренды – и в итоге я застрял тут в темноте?»

В ярости он ударил ногой по двери лифта. Кричал, ругался и стучал кулаком по обшивке – прекрасно понимая, как это бессмысленно.

У него не было сотрудников, которые задались бы вопросом, куда он пропал. Был седьмой час. В других офисах уже все разошлись. К тому же лифт стоял на одном из нижних подземных этажей. Здесь он мог кричать и стучать сколько угодно – никто его не услышит.

Даже слепая со слухом как у летучей мыши.

Алина Грегориев.

Единственная пациентка, которую он сегодня еще ожидал.

## 10

Алина Грегориев


– Черт, что с вашим лифтом? – Алину словно накрыло волной ярости, которая буквально занесла ее в кабинет психиатра.

Как только он открыл ей дверь, она, ругаясь, пронеслась мимо него. Не потому, что он впустил ее только после третьего звонка – она не такая мелочная. У ее гнева была другая, гораздо более серьезная, причина. И она так сильно терзала ее рассудок, что ей впервые в жизни пришлось обратиться за помощью к психиатру.

– У вас сегодня другой одеколон? Не важно. Да, да, я знаю, что вы думаете, доктор. Очки. Но я просто не могу без них. И подождите, прежде чем вы добавите «пока не могу», позвольте мне кое-что сказать: я не уверена, стоит ли мне возвращаться к прежней жизни. То есть операция была, сколько, пять недель назад? А я все еще не вышла из состояния младенца.

Алина была у доктора Рея уже четыре раза всего за две недели и давно запомнила планировку его кабинета. Она так много говорила, зайдя в помещение, не только от отчаяния, но и чтобы ориентироваться по отраженным звукам.

– Врачи хлопают друг друга по плечу и говорят: «Отличные результаты, фрау Грегориев!» – насмешливо повторила Алина и перешла на чрезмерно восторженный тон, цитируя хирурга, который оперировал ее в частной глазной клинике Ганновера: – «Как замечательно, что вы так хорошо перенесли стволовые клетки донорской роговицы, которые мы ввели вокруг вашей радужной оболочки. Вы уже можете различать тени и движения, не все так быстро восстанавливаются после трансплантации, фрау Грегориев. Тем более, кто ослеп так рано». Но знаете что, доктор? Мне все равно, если у других пациентов проблемы еще хуже, чем у меня. Я была слепой почти тридцать лет. Но до операции я могла отличить человека от мусорного мешка. А теперь? Теперь я живу в мире, который состоит из клякс, загадочных узоров и пятен. Господи, я путаю шарики с кубиками. Не говоря уже о том, что я сижу в уличном кафе и пытаюсь понять, кто там проходит мимо: длинноволосый парень или лысая девушка. Черт побери, мое зрение, может, и вернулось, но я не могу им пользоваться, потому что видишь не глазами, а мозгом. А мой мозг за последние десятилетия был неправильно запрограммирован мной и больше не способен к пространственному мышлению. Я не знаю, стою ли я перед линией на земле или перед ступенькой.

Хотя Алина плохо узнавала голоса (знакомые, с которыми она пересекалась лишь изредка, при случайных встречах должны были представляться ей по имени), в умении улавливать изменения звука ей не было равных.

Алина знала, что в прихожей ее голос звучал немного глуше, а стук ее ботинок «Доктор Мартенс» по паркетному полу становился мягче сразу за гардеробом. Еще два шага – и створчатые двери слева вели в просторный терапевтический кабинет, треть которого покрывал старый персидский ковер. Огромный стеклянный журнальный столик и стоявшие на нем графины с водой придавали ее голосу легкое эхо. Как только ее работавший как эхолот слух, натренированный за годы слепоты, улавливал это изменение частоты, она знала, что ровно через три маленьких шага сможет спокойно плюхнуться на диван и прижать к спине две из трех декоративных подушек – что она сейчас и сделала. При этом продолжала ругаться:

– Чего мне только не обещали, чтобы я согласилась стать кандидатом на эту инновационную операцию! «Вы снова сможете видеть! Спустя двадцать с лишним лет перед вами откроется новый мир!» На самом же деле я превратилась в подавленную, жалеющую себя развалину, которая блуждает по галлюциногенному морю красок и очертаний, как только снимает эти непрозрачные очки, – поэтому я точно не собираюсь расставаться с ними в ближайшее время.

Она схватилась за громоздкую оправу обеими руками и потянула ее, как пловец, который пытается снять очки для дайвинга.

– С этими темными очками я снова почти такая же, как прежде. Конечно, если не считать того, что после операции я потеряла свой дар.

Алина сделала свою первую паузу, и, как всегда, доктор не проронил ни слова. Если кто-то и овладел искусством слушания, так это доктор Рей. Не в первый раз она задавалась вопросом, не даст ли разговор со стеной тот же эффект. Это точно будет дешевле. Почасовая ставка Рея была в четыре раза выше, чем то, что Алина брала с пациентов за физиотерапию.

– Знаю, вам это покажется смешным. Но я все же расскажу: раньше я могла заглянуть в душу своих пациентов. Я прикасалась к ним и вдруг начинала видеть мир своим внутренним ясным глазом. Увы, это работало только через боль. Сначала мне приходилось ранить себя.

Ее гнев вспыхнул с новой силой, добавив еще одну трещину в защитной стене разума, которой окружен здравомыслящий человек.

Она вскочила на ноги, поддавшись безумному порыву заглушить свой гнев болью. Алина наклонилась, закатала правую штанину выше сапога, почти до колена, затем размахнулась, словно собираясь пнуть воображаемый футбольный мяч. В следующий момент ее голая голень с силой ударилась о хромированный край стеклянного стола. Чтобы не закричать, она прикусила руку, – но жгучая, ослепительная боль от этого не становилась меньше.

– Не вставайте, – со стоном велела она психиатру и заковыляла по персидскому ковру к его креслу. – Пфф. Черт! У меня такое чувство, будто под коленом застрял топор. Раньше, когда я прикасалась к кому-то в таком состоянии, происходило нечто совершенно необъяснимое.

Алина нащупала плечи Рея и сжала их. До операции именно в этот момент начинались видения – лучше слова она не нашла. В одно мгновение она переживала почти вне-телесный опыт, который в волнении описала психиатру не совсем верно. Потому что на самом деле боль активировала не ее собственный «внутренний» глаз. Скорее, она смотрела на мир глазами человека, к которому прикасалась. Но сейчас, в этот момент…

«…ничего», – вертелось у нее на языке, но произнести это слово она не смогла. Горло превратилось в сухую пустыню, язык – в наждачную бумагу. Потому что, даже если все было не так, как до операции, то, что она чувствовала сейчас, не было ничем. Это было не видение, а пугающе реальное ощущение, которому она не находила логического объяснения.

– Кто вы? – спросила она мужчину, нащупывая его руки. Это был определенно не доктор Рей, в чем она была уверена, как и в том, что абсолютно беззащитна перед этим человеком.

## 11

Александер Цорбах


– Ты?

Алина так резко отпрянула, что закачалась, и я испугался, что она упадет спиной на журнальный столик. Но прежде чем я успел протянуть к ней руку, она уже восстановила равновесие и закричала на меня:

– ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?!

– Позволь мне объяснить.

– Я звоню в полицию. – Она вытащила телефон из кармана. Все тот же старый аппарат с голосовым управлением.

– Не делай этого, – попросил я ее. – Я просто хочу поговорить с тобой.

– А я с тобой – нет. Ты с ума сошел, что ли? Подожди… – Она замерла. – Ты ведь должен быть в тюрьме?

– Послезавтра.

– Ну, теперь это произойдет гораздо раньше, – пригрозила она.

На первый взгляд могло показаться, что она смотрит прямо на меня сквозь свои темные очки. Эта огромная штука не могла скрыть, что за последние годы Алина почти не изменилась. На самом деле в свои тридцать она выглядела даже моложе и привлекательнее, чем в моих воспоминаниях, – возможно, из-за ярко-рыжих волос. Похоже, Алина все еще каждый день надевала новый парик, соответствующий ее настроению. Сегодня она выбрала бунтарский вариант в стиле Пеппи Длинныйчулок. Рыжий цвет косичек сочетался с оттенком помады на ее полных, дрожащих от ярости губах.

– Где доктор Рей?

– Застрял в лифте.

– Ты выкрутил?.. – Она покачала головой и вскинула руку. – Плевать. Я даже не хочу знать, как ты вывел из строя лифт. Ты явно сошел с ума.

– Пожалуйста, я просто хочу поговорить с тобой.

– И ради этого ты вламываешься в кабинет моего психиатра?

Что, впрочем, было не так уж сложно – для элитной новостройки на надежных дверях здесь явно сэкономили. Моего старого набора отмычек оказалось вполне достаточно и для подвала с распределительным щитком, и для входной двери. Сигнализация Рея не была активирована, хотя, наверное, в частной психиатрической практике и брать особо нечего; возможно, в офисе аукционного агентства по продаже недвижимости этажом ниже ситуация была иная.

– Это незаконное проникновение, нарушение свободы… – Алина прервала перечисление моих преступлений. – Подожди, а как ты вообще меня здесь нашел?

Я предложил Алине покинуть здание (согласно правилам, после активации аварийного вызова в лифте техник должен прибыть не позднее чем через тридцать минут), но она наотрез отказалась сдвинуться с места, так что мы остались там же.

– Одна твоя коллега дала мне твой новый адрес. Я позвонил в дверь и полночи ждал тебя, но ты так и не вернулась домой. Тогда я покопался в твоем почтовом ящике и наткнулся на счет от твоего психиатра. Ты всегда ходила к нему по средам и пятницам. Всегда в одно и то же время. Я надеялся, ты будешь придерживаться этого графика.

Счет от Рея был случайной находкой среди остального хлама. Дряхлый, проржавевший почтовый ящик в грязном подъезде берлинского многоквартирного дома буквально по швам трещал от рекламных буклетов и листовок. Я просто открыл еле державшуюся на петлях крышку, не особо надеясь найти хоть какую-то подсказку о местонахождении Алины. Кто вообще будет писать слепой? Но счета, конечно, рассылались автоматически.

– В моем почтовом ящике? – Она с горечью рассмеялась. – Ладно, тогда сталкинг и нарушение тайны переписки, или как там это называется, тоже в списке. Я в любом случае вызываю копов.

Я задумался, стоит ли рискнуть и подойти ближе, дотронуться до нее, но не стал – на всякий случай.

– Пожалуйста, выслушай меня! Я пытался связаться с тобой через Джона.

Но ее лучший друг ясно дал мне понять, что Алина больше не хотела иметь со мной ничего общего. Она считала меня «магнитом для боли», как сама выразилась. Каждый раз, когда наши пути пересекались, она оказывалась на шаг ближе к смерти, – и, учитывая все, что мы пережили вместе, с этим трудно было спорить. Поэтому я на какое-то время оставил ее в покое, потерял из вида. А когда попытался связаться с ней перед тем, как сесть в тюрьму, ее уже не было ни по одному из моих контактных адресов. Только Джон однажды ответил на звонок – он тогда был в аэропорту Лос-Анджелеса.

– Он сказал мне, что ты вернулась в США вместе с ним.

Алина застонала.

– А когда ты понял, что Джон соврал, тебе не пришло в голову, что у меня, возможно, была веская причина вычеркнуть тебя из своей жизни навсегда?

– Речь не обо мне. А о жизни девочки, которая пропала.

– Ты издеваешься? – Алина задрала толстовку. Ее пупок был рассечен рваным шрамом длиной около десяти сантиметров. – Это с прошлого раза, когда мы спасли девочку. И это – лишь внешнее напоминание о нашем с тобой знакомстве. – Она вытерла нос рукавом, как маленький ребенок, у которого сопли.

«Или как женщина, которая плачет».

– Я понимаю твою злость, Алина, – сказал я как можно более сочувственно. – Но пожалуйста, не вини меня за то, что сделал с тобой кто-то другой.

«Или с нами».

Она кивнула и заговорила чуть спокойнее, хотя все еще была очень взволнована.

– Я и не виню. Просто больше не хочу снова оказаться втянутой в твой водоворот, Алекс. Мы оба… – Она, казалось, подбирала нужные слова. Потом начала фразу заново и указала на глаза, которые скрывала за очками: – До встречи с тобой я была инвалидом, но у меня была полноценная жизнь.

– Я знаю.

Алина была из тех, кого журналисты любят называть «слепыми, живущими на полную катушку». Дочь строительного подрядчика, она выросла в Калифорнии, где в три года наполнила литровую банку водой в сарае семьи. К сожалению, в банке оказался карбид кальция. Взрыв стоил девочке зрения, но это не помешало ей в восемь лет добиться права быть школьным регулировщиком на пешеходном переходе и помогать детям переходить дорогу. Ранее она успешно оспорила решение властей отправить ее в специальную школу. Алина просто отказывалась мириться с тем, что в чем-то уступает своим зрячим друзьям.

В семнадцать ее задержала полиция – за то, что она подвозила домой пьяных подруг. На машине! Она ехала по ночному городку, ориентируясь на отраженные звуки, – с опущенными стеклами, полагаясь только на слух. Затем последовало третье место в соревнованиях по виндсерфингу среди двухсот зрячих, путешествие по Азии, где она освоила массаж шиацу, а потом и прошла обучение на физиотерапевта.

Людям, которые ее плохо знали, казалось странным, что Алина уделяет столько внимания внешнему виду, но она делала это по той же причине, по которой отказалась от белой трости. Она хотела выделяться как человек, а не как инвалид. И не собиралась упрощать или усложнять себе жизнь только потому, что в детстве с ней произошел несчастный случай. Поэтому она носила облегающую одежду (например, сейчас – бордовые бархатные брюки), красилась и не скрывала татуировки.

– Но потом мы встретились, и моя жизнь внезапно превратилась в сплошной страх, ужас и насилие.

Я кивнул и напомнил себе, что она этого не видит. По крайней мере, пока она в очках. О том, что она перенесла операцию на глазах, я узнал всего несколько минут назад, и это тронуло меня так же сильно, как и ее знакомый запах, который я так давно не чувствовал. Хотя она явно была недовольна результатом операции, мысль о том, что она может что-то видеть – и однажды составить обо мне представление, – одновременно волновала и пугала меня.

– Я просто не хочу снова оказаться затянутой в твой водоворот. Никогда.

– О'кей, понимаю, – честно сказал я. – Просто послушай меня минуту, ответь на пару вопросов, а потом я уйду из твоей жизни, ладно? Господи, меня даже посадят, ты ничем не рискуешь.

Она отвернулась от меня.

– Не лги мне! Пропавшая девочка, кем бы она ни была, – всего лишь предлог. В действительности дело не в ней, а в тебе.

– Ты ошибаешься, – слабо возразил я, потому что Алина на самом деле попала в больное место.

Мне было стыдно признаться в этом даже себе, но в какой-то степени Фелина действительно была лишь средством. Предлогом, который оправдывал крайние меры, чтобы снова связаться с Алиной. Я просто хотел увидеть ее хотя бы еще раз – прежде чем отправлюсь за решетку. И все же девочка была мне не безразлична. Дети вообще никогда не бывают безразличны.

– Ее зовут Фелина, – сказал я Алине. – Твоя бывшая пациентка из клиники Фридберг.

Она снова повернулась ко мне лицом, и на мгновение показалось, что она через свои очки пристально смотрит на меня.

– Фелина Ягов?

– Она самая.

– Ее похитили? – Ее голос звучал так, как я себя чувствовал, когда она рассказывала об операции на глазах. Потрясенно. Ошеломленно.

– Ты ничего не знаешь о случившемся с ней? – удивленно спросил я. Ведь сенсационные репортажи были в самом разгаре. Раньше Алина слушала свежие новости через новостное приложение. – Разве тебя не допрашивала полиция?

Она покачала головой.

– Я была на реабилитации, – коротко ответила Алина. Казалось, она была шокирована.

– Из-за операции?

Алина снова вскинула руку. Два серебряных браслета звякнули друг о друга.

– Пожалуйста, я не хочу об этом говорить.

Новость, казалось, отняла у нее последние силы. Алина снова села на диван и медленно покачала головой.

– Сколько времени она уже числится пропавшей?

– Три недели назад, как обычно, в 7:15 утра Фелина отправилась на велосипеде к станции городской электрички Николасзе. Это всего в пяти минутах от станции Груневальд, откуда она продолжила путь в гимназию. Но до школы так и не добралась. Предположительно, она даже не села в электричку – ее велосипед нашли в Николасзе, в подземном переходе недалеко от станции. С тех пор – ни признаков жизни, ни свидетелей, ни требований выкупа.

Алина нервно провела пальцами по губам.

– Ты хорошо ее помнишь?

– Да, потому что она была особенной. Умной, жизнерадостной. Во время сеансов терапии мы оживленно беседовали. Она рассказала мне, что мечтает стать музыкантом, но это было непросто, потому что у нее очень строгий и старомодный отец. Ей не разрешалось иметь ни мобильный телефон, ни компьютер – только для учебы, – ни даже радио, чтобы черпать вдохновение из современных песен. Мне было ее искренне жаль.

Алина закашлялась, и я налил ей воды из графина, который психиатр предусмотрительно поставил рядом с коробкой салфеток.

– Сама мысль, что она не может, как ее сверстники, слушать любимую музыку – ни по стримингу, ни по радио, – меня ужасно огорчала, поэтому по окончании нашей терапии я подарила ей свой МРЗ-плеер.

– Погоди-ка, – перебил я. – МРЗ-плеер?

– Да. Рекламный сувенир. На самом деле он довольно крутой – выглядит как часы и носится на запястье. У него почти нет функций, а те, что есть, частично не работают, потому что дешевый сенсорный экран весь поцарапан. Но Фелина могла слушать через него музыку, если находила где-то Wi-Fi. Дома, разумеется, его не было. Так что эти «часы» были идеальным прикрытием – отец не должен был узнать, что у нее есть такая дьявольская штуковина.

У меня отвисла челюсть. Охваченный одновременно волнением и страхом, я спросил:

– Ты вообще понимаешь, что мне только что сказала?

## 12

Фелина


– «У нас были взлеты и падения…»

Громко и фальшиво. Но, похоже, Табею это нисколько не смущало. Она сидела под двухъярусной кроватью и во все горло подпевала Бет Дитто – «I need you»[5].

– «Мы столько раз ходили по кругу…»

С тех пор как Табея обнаружила у своей сокамерницы «часы», она не хотела ничего, кроме как слушать песни, которые Фелина кропотливо собирала на свой МРЗ-плеер последние несколько дней. Настоящее чудо, что Фелине это вообще удалось. Во всех смыслах.

Первое и, возможно, самое удивительное – то, что в день похищения она положила МРЗ-плеер вместе с наушниками в рюкзак. Даже зарядное устройство было при ней, и, к счастью, оно подходило к обычной розетке с несколькими гнездами на кухне.

– «Кого волнует, что думают другие, ведь ты – мое все…»

Стены «цистерны» снова задрожали.

– Эй, Табея.

Ее сокамерница нехотя подняла глаза на Фелину.

– Мне нужны мои часы.

Табея недовольно тряхнула своей прической-шлемом, как упрямый ребенок, который не хочет отдавать любимую игрушку.

– Пожалуйста!

Фелина слезла с верхней койки.

Нужно воспользоваться этим интервалом.

Короткой паузой между вибрациями.

Они повторялись с неизменной регулярностью. И только что снова заявили о себе тихим звоном ложек в жестяной кружке, стоявшей в раковине. Гул, похожий на далекий звук отбойного молотка, прокатился по бетонным стенам, заставляя их вибрировать. Фелина уже выучила, что все происходило двумя волнами. Сначала – медленное нарастание гула, который достигал пика и замирал на полминуты. Затем – плавный спад, и спустя еще тридцать секунд все окончательно стихало. Этот звук напоминал Фелине о доме, когда тяжелый грузовик медленно проезжал по мощеной улице перед их бунгало, останавливался, чтобы что-то выгрузить, а затем с грохотом уносился прочь.

Иногда, просыпаясь от этого шума, она невольно думала: а вдруг я совсем рядом с домом?

«Может, я нахожусь в каком-то секретном бункере, который папа построил для меня прямо в холме под нашим домом?»

Она до сих пор помнила, как однажды в отчаянии вертела часы в руках, нажимая под одеялом на кнопку включения, хотя знала, что это было бессмысленно. Но что еще ей оставалось здесь делать?

И застыла.

Устройство поймало Сеть.

Бесплатный Wi-Fi в Берлине.

Затем гул снова стал стихать. А Сеть становилась все слабее, все призрачнее. Пока не исчезла совсем.

Что бы ни вызывало эти глухие, зловещие вибрации – за ним следовал Wi-Fi-сигнал! Фелина тогда так разволновалась, что не сразу осознала, какую роль это открытие может сыграть в ее спасении. Только позже до нее дошло: возможно, это ее шанс на свободу. В первое время она думала, что ей крупно повезло – ведь она с самого начала не доверяла Табее. На деле же все было проще: Фелина боялась, что та отберет у нее МРЗ-плеер или даже сломает его в своем безумии. Табея вела себя все более странно и пугающе. Она расцарапывала кожу до крови, становилась все агрессивнее, все разрушительнее. Казалось, между ней и похитителем есть какая-то связь – ведь она называла его своим «другом» и говорила о нем таким мечтательно-отрешенным тоном. Когда однажды ночью Табея сорвала с нее одеяло и увидела, что Фелина прячет часы, она так разозлилась, что Фелина в первый момент решила: та набросится, побьет ее, а потом сдаст своему «другу». Но вместо этого Табея просто вставила наушники и начала слушать ее плейлист.

Снова и снова. Как сейчас.

Некоторые люди считают музыку лекарством. Табея была впечатляющим подтверждением этой теории. Песни мгновенно оказывали на нее успокаивающее действие. Она реже царапала себя, казалась более расслабленной и почти уравновешенной. Во всяком случае – пока у нее в ушах звучал плейлист.

«…Дай мне 85 минут твоей любви…»

– Пожалуйста, Табея, мне нужны мои часы, – попыталась еще раз Фелина.

В этот момент она услышала скрип, от которого оцепенела. Ноги стали ватными, при глотании больно сжалось горло, и когда она посмотрела на крышку люка, то почувствовала онемение, хотя ей еще не сделали укол. Но ждать осталось недолго. Знаки уже давали о себе знать. Фелина услышала, как над головой двигается засов. Она подняла взгляд и прижала руки к учащенно бьющемуся сердцу, когда люк в «цистерне» открылся.

– Привет! – взволнованно крикнула Табея наверх и помахала рукой в радостном предвкушении встречи со своим «другом». Хорошо хоть, Табея успела спрятать часы и наушники в карман ночной рубашки еще до того, как похититель показался в люке.

– Что вам нужно? – крикнула Фелина в темную дыру, в которой угадывалась лишь тень, но не было видно лица. Вместо ответа, вниз снова опустилась веревочная лестница.

«Нет, пожалуйста. Только не снова».

У Фелины на глаза навернулись слезы. Она громко всхлипнула. Неожиданно именно это вызвало реакцию у безумца наверху. Впервые с момента их встречи в Николасзе он заговорил. К сожалению, его слова окончательно лишили Фелину веры в то, что этот кошмар можно пережить.

– Твоя мать наняла частного детектива, чтобы тебя найти, – произнес мужчина. Спокойно. Почти как диктор в рекламной паузе. – Чем совершила большую ошибку.

– Моя мать? – переспросила Фелина.

– Именно. И теперь тебе, к сожалению, придется за это заплатить!

## 13

– Вот здесь ты живешь? – спросил я, после того как убедил Алину, что от визита к ней домой может зависеть жизнь Фелины.

– Тебе не обязательно запоминать адрес, – холодно ответила она. – Ты пробудешь здесь меньше двух минут и больше никогда не вернешься. Понял?

Дом, к которому она меня привела, буквально выбивался из обрамляющих его по обе стороны аккуратно отреставрированных, но безликих построек шестидесятых годов.

После того как мы вышли из клиники, я проследовал за Алиной всего несколько сотен метров через Курфюрстендамм в один из модных районов Западного Берлина.

Расположенное на Паризерштрассе, прямо рядом с Людвигкирхплац, новое здание цвета песчаника своими плавными изгибами фасада напоминало уникальную архитектуру Гауди в Барселоне. Как и сам дом, дверь была произведением искусства – выбеленное дерево ценной породы, в котором по-летнему преломлялись редкие лучи тусклого осеннего солнца.

– Я думал, ты живешь в Моабите[6].

Именно там я вытащил почту из ее почтового ящика.

– И там тоже.

По дороге Алина дала ясно понять, что не намерена вести со мной личные разговоры. Подойдя к домофону, она коснулась рукой сенсора под панелью, где не было ни имен, ни фамилий – только номера, как это часто бывает в элитных домах, жители которых предпочитают сохранять анонимность. С легким гудением открылась автоматическая стеклянная дверь, и у меня вдруг возникло странное чувство, будто я переступаю порог церкви.

Пол в холле, ведущем к лифтам, был выложен отполированным до зеркального блеска мрамором. Над нашими головами, на высоте не меньше десяти метров, сверкала хрустальная люстра, освещая фрески, украшавшие стены холла. Лифт прибыл, хотя его никто не вызывал. Я также не заметил, чтобы Алина нажимала на кнопку нужного этажа – и все же латунные двери закрылись, и мы плавно поднялись наверх, как у доктора Рея, прямо на этаж пентхауса.

– Ты что, в лотерею выиграла? – спросил я, и она впервые улыбнулась.

– Что-то в этом роде.

Двери лифта снова открылись, и через два шага я оказался в гостиной квартиры, словно сошедшей с обложки журнала Vogue Living.

Если я раньше восхищался частной практикой на Бляйбтройштрассе, то здесь роскошь просто зашкаливала, низводя кабинет психиатра до уровня социального жилья. Одна только огромная стена в прихожей, густо увитая живыми растениями, стоила, должно быть, целое состояние. И как раз перед ней стоял и внимательно меня рассматривал мужчина лет пятидесяти пяти – спортивного телосложения и на первый взгляд тоже кажущийся частью интерьера. Идеально уложенные седые волосы, небрежно расстегнутая льняная рубашка за триста евро, дизайнерские джинсы, подобранные в тон бетонному полу, ослепительно-белые кроссовки – он приветливо улыбался нам, гладя по голове собаку-поводыря Алины. То, что она не взяла собаку с собой на прием к врачу, говорило о том, насколько хорошо она знала местность. Видимо, жила здесь уже давно.

– Привет, Том-Том, – сказал я ретриверу, который, казалось, узнал меня и радостно завилял хвостом.

Его морда поседела, что придавало псу еще больше достоинства – в отличие от меня. Редко когда я чувствовал себя столь неуместно в своих выцветших джинсах и стоптанных рабочих ботинках, еще испачканных землей из леса у плавучего дома. Мужчина, напротив, излучал ту уверенность, которая, видимо, свойственна людям, живущим в квартирах просторнее и дороже, чем некоторые городские виллы.

– Алекс, это Нильс, – представила его мне Алина, бросив сумочку на пол в прихожей рядом с белоснежным глобусом, который, вероятно, задумывался как арт-объект. А потом она произнесла то, что при других обстоятельствах заставило бы меня возненавидеть этого Нильса еще до того, как я пожал бы ему руку: – Он мой жених.

## 14

Нильс


Но больше, чем его, я начал ненавидеть самого себя. Его существование ясно дало мне понять, что я обманывал себя все эти годы. Все те бесчисленные дни и ночи – когда я думал об Алине, когда буквально сгорал по ней, – я был уверен, что из нас двоих она слабее. Бывшая девушка, искалеченная ударами судьбы, которой без моей поддержки жилось еще хуже, чем мне, и которая, если я когда-нибудь наберусь смелости вернуться в ее жизнь, вскоре поймет, что я необходимая опора на ее пути. (В то время я еще надеялся отделаться условным сроком.)

Какая грандиозная самонадеянность!

На деле все было наоборот: это я застрял на месте, а Алина пошла дальше. Я запутался в щупальцах своего темного прошлого, а она – сбросила оковы и устремилась в будущее, которое, как теперь было ясно, выглядело куда более светлым и обнадеживающим, чем мое.

– Александер Цорбах? – спросил Нильс, пожимая мне руку. Не слишком мягко, чтобы не выглядеть слабаком, но и не слишком крепко, чтобы не показаться чересчур самоуверенным. – Я много о вас слышал.

Том-Том навострил уши, словно не хотел упустить ни слова из нашего разговора.

– Надеюсь, вы не всему поверили? – попытался пошутить я, но безуспешно; слишком уж очевидно было, что Нильс казался не только элегантнее, красивее и богаче меня – похоже, он был еще и обаятельнее.

– Я верю всему, что говорит Алина, – с теплой улыбкой ответил он.

Мне бы хотелось сказать, что это прозвучало приторно и наигранно – но нет. Это было по-настоящему. Просто, искренне и честно. Как и поцелуй, которым они обменялись перед тем, как Алина мягко выскользнула из его объятий.

– Алексу нужна помощь в одном расследовании.

С той естественной уверенностью, которая бывает у слабовидящих людей, хорошо знающих пространство вокруг и уверенных, что партнер в их отсутствие не превратил квартиру в полосу препятствий, Алина прошла через прихожую в гостиную, мимо открытой кухни, и свернула в кабинет. Я поспешил за ней.

– Этот МРЗ-плеер ведь был не Apple Watch, – сказала она, усаживаясь за стеклянный стол и включая компьютер, – а какая-то неизвестная китайская модель.

Похоже, они делили с Нильсом рабочее пространство: напротив стоял идентичный стол с таким же компьютером.

– Не могу себе представить, чтобы я стала с ним возиться, – добавила она.

– Давай все-таки попробуем, – попросил я Алину.

Она нащупала клавишу с пятеркой на правом цифровом блоке клавиатуры. На любом компьютере, телефоне-авто-мате или банкомате на кнопке с цифрой пять есть выпуклая метка – чтобы слабовидящие могли сориентироваться и от нее отсчитывать остальные клавиши. Раньше у Алины была специальная клавиатура с отдельной брайлевской строкой, но, похоже, она в ней больше не нуждалась. Пароль от ее компьютера, судя по всему, состоял только из цифр – она набрала его с такой скоростью, с какой я едва ли сумел ввести свой PIN-код в банкомате.

Пока компьютер загружался, я продолжал осматриваться. Даже в кабинете дизайнеру удалось, казалось бы, невозможное – создать обстановку, одновременно безумно дорогую и при этом не кичливую.

Я пытался отыскать на стенах или полках дипломы, грамоты – хоть что-нибудь, что выдало бы профессию Нильса. Безуспешно. Может, он вообще не работает? Наследник по призванию? Надежда, что я наконец нашел в нем хоть какой-то недостаток, рассыпалась, когда я заметил в книжном шкафу аккуратно подшитые тома профессиональных журналов.

– Системы управления для гибридных поездов… – пробормотал я, чуть громче, чем следовало.

Алина не без гордости прокомментировала:

– Нильс – инженер. Его компания владеет патентами на технологии, которые используются почти во всех скоростных поездах в мире.

– Вау, – сказал я Алине, которая, видимо, собиралась прослушать содержимое сайта с помощью экранного диктора. Она сняла парик и надела гарнитуру на гладко выбритую голову.

– Ну, «Я журналист-расследователь» звучит на вечеринке гораздо сексуальнее, – заявил Нильс с порога, поднимая в мою сторону кофейную кружку.

Похоже, он знал, кто я.

– Я позволил себе налить вам из автомата. Черный, полагаю?

– Не заводи с ним дружбу, – огрызнулась Алина за столом. – Это не стоит того, послезавтра он уже будет сидеть в Тегеле. – Затем она выругалась себе под нос – что-то вроде «черт».

– Что? – спросил я.

Алина была взволнована, я заметил это по красным пятнам на ее лице. Очевидно, программа сообщила ей, что МРЗ-плеер-часы, которые она подарила Фелине, все-таки зарегистрированы онлайн. И даже больше! Один взгляд на экран посреди стола подтверждал нечто практически невероятное.

– Как такое возможно? – пробормотала Алина, изумленно качая лысой головой. Она сняла гарнитуру и повернулась ко мне и Нильсу.

– О чем ты, дорогая? – спросил ее жених, понятия не имеющий, насколько невероятной была ее находка.

Фелина исчезла почти месяц назад. Если ее действительно похитили, преступники наверняка обыскали бы ее и забрали все личные вещи. А даже если бы оставили ей эти дешевые часы, их аккумулятор давно должен был сесть. Я надеялся, что через программу отслеживания удастся узнать последнее местонахождение девочки перед похищением. И хотя предполагал, что это будет дом ее родителей, все же уговорил Алину проверить на домашнем компьютере, активирована ли функция «Найти устройство» на этих МРЗ-часах. Но оказалось, что часы оказались не только зарегистрированы для GPS-отслеживания – они все еще работали!

Иначе невозможно было объяснить мигающий флажок на Google-картах – он указывал на место, которое явно не имело отношения к дому Фелины.

– Возможно, мы ее только что нашли, – сказала Алина, в голосе которой звучали волнение и недоверие.

Фелину.

Или ее труп.

Под миром,
Куда не проникает свет,
Все тихо, холодно и глухо.
Где выход отсюда?

Johannes Oerding. «Unter der Welt»[7]

Ты в плену своей же кожи,
Воздвиг ты тысячи стен,
В своем лабиринте ты как дома.
Все пути ведут внутрь, и ни один – наружу.

LOTTE. «Маиет»[8]

## 15

Цорбах


Смерть не ограничивается уродливыми местами.

Напротив – я все больше начинал верить, что страдания и муки любят контраст. Часто, проезжая по лучшим районам Берлина, по аллеям, обрамленным ухоженными палисадниками перед роскошными виллами или экстравагантными архитектурными особняками, я не мог отделаться от ощущения, что за фасадами благополучия и счастья скрываются лишь боль и отчаяние. Иногда мне хотелось остановиться и позвонить в дверь – просто чтобы убедиться, что в этом изысканно подсвеченном доме не живет дьявол, который держит кого-то в заложниках, мучает женщин или издевается над детьми. Я никогда не решался – да это и не имело бы смысла: почему смерть должна показаться мне только потому, что я постучал в ее дверь? Но сегодня судьба привела меня в идиллический уголок Хафельланда – региона в земле Бранденбург, – где я без всяких усилий получил подтверждение своей теории.

«Как же здесь красиво».

В тот момент мне показалось, что я смотрю на залив Адриатического или Средиземного моря, но это было всего лишь озеро Швиловзе, серебрящееся между берегами под звездным небом.

– Где ты, черт возьми?

Пробираясь в темноте по прибрежному лугу, я слышал в наушниках голос Филиппа Стой, подключенного к моему телефону, и на мгновение остановился, чтобы взглянуть на экран.

– По системе геолокации – примерно в пятидесяти метрах от того места, где находятся часы Фелины со встроенным МРЗ-плеером, – ответил я полицейскому.

– Черт подери, ты что, совсем рехнулся? Что я тебе сказал?

– Ни в коем случае не входи туда один, – повторил я слова Стой, которые явно проигнорировал.

С главным комиссаром уголовной полиции Филиппом Стоей, занимавшимся делом Фелины Ягов, меня много лет связывали противоречивые отношения – нечто вроде любви-ненависти. Когда еще были коллегами, мы уважали друг друга, но даже тогда дело ни разу не дошло до кружки пива после смены. Позже, когда я работал полицейским репортером, мы не раз оказывались полезны друг другу и обменивались информацией по многим делам. Сегодня мы избегали встреч хотя бы потому, что не хотели напоминать себе, как оба с треском провалились в деле Собирателя глаз – печально известного серийного убийцы, который до сих пор оставался на свободе.

– Я только быстро осмотрюсь, – безуспешно попытался я успокоить Стою. Минут десять назад я отправил ему скриншот с возможным местонахождением Фелины. Достаточно рано, чтобы он успел запросить подкрепление, если мои подозрения подтвердятся. Но уже слишком поздно, чтобы он мог остановить мою одиночную вылазку.

– Немедленно убирайся оттуда, упрямец проклятый. Ты даже не представляешь, где сейчас находишься!

– О, еще как представляю, – ответил я.

Судя по карте на моем телефоне, я находился на территории отеля под названием «Амброзия». Быстрый поиск в Интернете заставил меня насторожиться: комплекс числился полностью занятым – не только на популярных платформах бронирования, но и на его официальном сайте. Свободных номеров не было не просто на ближайшие недели и месяцы – все было забронировано на два года вперед.

– Цорбах, чертов ублюдок, немедленно покинь эту территорию. Ты совершаешь незаконное проникновение, и я не смогу тебе помочь. Берлинская полиция даже не отвечает за этот район!

– У нас нет времени на бюрократию, – возразил я.

Музыкальный стриминговый сервис, через который Фелина слушала песни на часах Алины, показывал, когда в последний раз обновлялся плейлист. Судя по данным, Фелина актуализировала свою подборку только вчера – возможно, первый признак ее активности за несколько недель. Если это был крик о помощи, мы не имели права его игнорировать из-за споров о подведомственности. Поэтому я спросил Стою:

– И что ты сделаешь, если я откажусь пойти домой? Посадишь меня? – Над своей шуткой я рассмеялся один – возможно, в последний раз на свободе. – Я дам знать, когда найду Фелину, – сказал я и отключился.

Мокрые штанины натирали икры, пока я обходил конусы света, отбрасываемые фонарями в парке. Мне пришлось пробираться по узкой, болотистой тропе, петлявшей среди камышей вдоль берега. Главный вход охранялся строже, чем в некоторых тюрьмах: метровые живые изгороди и еще более внушительные заборы. Все это лишь подтверждало: передо мной – совсем не отель. Тем более что я нигде не видел ни гостей, ни персонала. Даже на террасе главного здания, выходящей к озеру, – а издалека оно производило величественное впечатление – не было ни души. Бунгало, разбросанные вдоль берега, которые я миновал, выглядели так, будто застыли во времени: примитивные строения с плоской крышей, кое-как подлатанные после падения Берлинской стены – если вообще ремонтировались с тех пор.

Согласно Google, отель «Амброзия» находился на территории бывшего оздоровительного поселка времен ГДР, куда лояльные режиму граждане приезжали на выходные и в отпуск. После объединения землю выкупила некая американская холдинговая компания.

«Еще десять метров».

GPS-сигнал, который я отслеживал через телефон, мог исходить только из одного бунгало – самого дальнего от главного здания и ближайшего к озеру на восточной стороне. Оно было погружено во тьму и выглядело заброшенным.

Узкие гравийные дорожки соединяли разбросанные по территории домики, но идти по ним я не решался – чтобы не шуметь. Мне пришлось пробираться по покрытому листвой лугу, настолько влажному, что я всерьез боялся потерять обувь, если провалюсь глубже.

Приблизившись к бунгало и обойдя его по периметру, я обнаружил небольшое окно со стороны озера – за стеклом мерцала свеча.

Я присел под ним на корточки. Голова оказалась настолько близко к деревянной стене, что я слышал людей внутри.

Их было как минимум двое, они разговаривали приглушенными голосами, так тихо, что я не мог разобрать ни слова. Ночные звуки вокруг меня были куда громче, чем те, что доносились из хижины. Шелест ветра в камышах, хлопанье крыльев цапли. Машина, ускоряющаяся где-то на шоссе. И конечно же, мое собственное дыхание.

Я все еще колебался – осмелюсь ли выпрямиться и заглянуть в окно, – как вдруг услышал шаги. Затем – характерный скрип.

Кто-то вышел из бунгало. Закрыл за собой дверь. И направился по гравийной дорожке.

Я подкрался к углу домика и осторожно выглянул.

Женщина, стройная, на вид около пятидесяти, отметил я про себя.

Когда ее шаги окончательно затихли в темноте, я вернулся. И заглянул в окно.

Господи Боже!

Картинки перед глазами сменялись, как в фильме на ускоренной перемотке.

Мутное стекло с разводами.

Мерцание свечи.

Кровать. Белая, с боковыми поручнями, как в больнице.

На ней…

Фелина?

Черт. Я не мог разглядеть – слишком темно, несмотря на то что я буквально прижался лицом к стеклу, а лежащая на кровати фигура смотрела прямо в мою сторону.

Все, что я видел, – это глаза.

Тусклые. Пустые. Мертвые?

По телосложению – да, вполне могла быть юная девушка.

Что, черт побери, с ней сделали?

Ее вид – то немногое, что я сумел разглядеть, – настолько меня потряс, что мне показалось, будто я становлюсь прозрачным. Я буквально физически ощущал, как бледнею.

В руке завибрировал телефон, и я, вслепую пытаясь погасить вспыхнувший экран, случайно ответил на входящий звонок от Стой.

– Немедленно убирайся оттуда! – закричал он.

– Я иду внутрь, – прошептал я в ответ.

К той девушке с мертвыми глазами. И ртом, который, казалось, открылся в беззвучном крике.

– Даже не думай! – заорал Стоя еще громче.

– Присылай своих людей.

– Уходи с территории! Немедленно!

– Ни за что, – процедил я сквозь зубы и сбросил звонок, пока Стоя продолжал орать что-то в трубку.

Меня уже ничто не могло остановить. Я должен был помочь этой девушке, страдающей в бунгало.

Так я думал.

Ровно одну секунду.

Я поднялся на небольшую ступеньку у двери. Почувствовал ледяной металл дверной ручки. Осторожно нажал на нее.

В следующий момент меня так сильно ударило в висок, что я услышал, как треснул собственный череп, – и провалился в темноту.

## 16

Алина Грегориев


Между станциями метро «Мёккернбрюке» и «Гляйсдрайек» она осмелилась. Впервые за сегодня. В третий раз за эту неделю.

Она открыла глаза.

И снова гвозди вонзились ей в зрачки, прямо в осиное гнездо где-то за глазницами. Стоило лишь приоткрыть веки, как боль обрушилась на нее, словно рой разъяренных светящихся насекомых, вырванных из темноты. Они метались внутри, ударяясь о только что пересаженную роговицу, жалили где-то за зрачками – и лишь невероятным усилием воли Алине удалось не закричать от боли прямо в вагоне метро.

«Господи, как же это больно».

Больше всего на свете ей хотелось снова надеть защитные очки и заглушить этот взрыв света в своей голове. Но она заставила себя продержаться еще немного – с прищуренными, почти сомкнутыми глазами. Хотя бы до тех пор, пока не иссякнут слезы и боль не утихнет до терпимого уровня.

– Это, в первую очередь, психосоматическая реакция, – сказал профессор Бродер, снимая повязку после операции в частной глазной клинике Ганновера. – Ваш страх абсолютно понятен. Вы боитесь мира, который десятилетиями слышали, обоняли и чувствовали – но никогда не видели.

Что же, боль ощущалась пугающе реальной для воображения, вызванного страхом. Алина была благодарна за темные очки, которые ей выдали при выписке. «На всякий случай – пока мозг не привыкнет к зрительным образам».

Медсестра пообещала, что очень скоро они ей больше не понадобятся.

Но это «скоро» длилось уже несколько недель.

Поезд метро въехал на станцию, и Том-Том, сидящий у Алины между ног, резко напрягся. Пес всегда чувствовал, когда ей становилось плохо. Его шестое чувство было развито куда лучше, чем ее первое.

Как ни странно, на людях ей было легче снимать очки, чем дома перед зеркалом. Она всегда считала себя чувственной и выразительной женщиной. Не красавицей в классическом понимании, но с резкой, притягательной внешностью.

А на самом деле?

Своими недавно прооперированными глазами она видела себя странным двухмерным существом с круглым черепом и двумя пустыми впадинами подо лбом.

«Я выгляжу, как чудовище» – именно эта мысль пронеслась у нее в голове, когда Нильс наконец уговорил ее посмотреть в зеркало. И даже сейчас, когда поезд метро снова тронулся, а туннель погрузился во тьму, она боялась увидеть собственное отражение в стекле вагона. Она подумала, что, возможно, окружающие впечатления – странную обивку сидений в крапинку, слепящие лампы над головой и этот тяжелый парфюм, которым кто-то щедро надушился, поблизости, – было бы легче переносить с музыкой.

Алина вытащила смартфон из внутреннего кармана парки.

– Открой Spotify, – приказала она Siri. Это было неоспоримое преимущество мира, охваченного цифровым безумием. Если уж люди даже за семейным ужином не выпускают телефон из рук, то и в метро можно говорить со своим айфоном, не вызывая у окружающих ни капли удивления. – Включи плейлист Алины «Песни для глаз».

«Песни для глаз». Такое театральное название она дала своей подборке в одну из ночей, когда была охвачена жалостью к себе. Это было в больнице, вскоре после окончательного расставания с Цорбахом, с которым у нее никогда не было серьезных отношений, но который тем не менее ранил ее сердце сильнее многих мужчин до него. И то, что сейчас ее охватила внезапная меланхолия сразу после ответа Siri: «О'кей, Алина, я включу тебе твой плейлист „Песни для глаз“ на Spotify» было связано с неожиданным возвращением Цорбаха в ее жизнь.

«С вчерашним вторжением в мое личное пространство».

Вообще, пронзительный возглас в начале песни Майан «Junkie» должен был встряхнуть ее, но как только зазвучали почти гипнотические биты рэп-композиции, Алина еще глубже погрузилась в свою депрессивную меланхолию. Тем более что текст уже с первой строчки напоминал ей о, вероятно, безвыходном положении Фелины.

Держись крепче, потому что я иду.
Нет, я отсюда больше не выберусь.

Мысль о том, что МРЗ-плеер, на котором она раньше слушала свой плейлист, мог быть тесно связан с судьбой пропавшей девочки, тяготила ее.

«Господи, Фелина. Что же с тобой случилось?»

Цорбах больше не выходил на связь, а поскольку в новостях не сообщали ничего нового по делу о пропавшей девушке, Алина предполагала, что отслеживание ее часов не дало результатов. Она с любопытством пролистывала плейлист, измененный Фелиной. Коротко проиграв все песни подряд, она почувствовала глубокое беспокойство. Затем снова прослушала каждый трек.


1. Junkie

MAJAN

2. Ein Monolog

Namika

3. Mauern

LOTTE

4. Erlkonig

Kool Savas

5. Under

Justin Jesso

6. Rose

Rea Garvey

7. Silver Lining

Tom Walker

8. Leb Wohl

JORIS

9. Alone In A Crowded Room

Charlotte Jane

10. Milliarden

Silbermond

11. 85 Minutes Of Your Love

Alle Farben, feat. Hanne Mjoen

12. Unter der Welt

Johannes Oerding

13. I Need You

Beth Ditto

14. Offene Augen

Tim Bendzko

15. Para Paradise

VIZE, R4GE, feat. Emir


После этого ее напряжение усилилось.

С этим плейлистом явно было что-то не так.

Хотя бы потому, что песен в нем осталось так мало. Когда она составляла подборку для Фелины по ее пожеланиям, треков было больше двухсот.

А теперь всего пятнадцать?

Алина почувствовала, как под рукавами блузки на плечах встали дыбом тонкие волоски. Но осознать причину этой реакции она не успела – все ее чувства в одно мгновение захлестнуло куда более сильное потрясение. Том-Том зарычал в тот момент, когда поезд снова въезжал на станцию. И тут мужчина, сидевший рядом, положил руку ей на колено. В одно мгновение Алина словно перенеслась в густой лес после летней грозы – такой эффект произвел на нее тяжелый аромат мужского парфюма с нотами кардамона, перца и розового дерева, которым надушился ее угрожающе назойливый сосед. Мужчина внезапно схватился за телефон, лежавший у нее на коленях.

И рванул его к себе с такой силой, что провод дернулся и наушники выскочили у нее из ушей.

– Эй! – крикнула она еще громче, чем залаял Том-Том.

Давление на колено исчезло, и тень, только что сидевшая рядом, поспешила прочь.

– Эй, придурок! – крикнула Алина вслед мужчине, хотя не была уверена в его поле. Но аромат парфюма заставил ее предположить, что это был мужчина.

Она тоже вскочила.

– Стой!

Проталкиваясь с Том-Томом сквозь выходящих пассажиров, она выбралась из вагона. Ослепленная вспышками света и сбитая с толку тенями, она колебалась лишь мгновение, а затем решила рискнуть и почти вслепую бросилась вдогонку за вором по платформе станции метро «Виттенбергплатц».

Она на мгновение подумала о том, чтобы отпустить Том-Тома с поводка, но, во-первых, он был не охотничьим псом, а поводырем, а во-вторых, сейчас он был ей по-настоящему нужен как проводник. Она задавала направление, он обходил препятствия. Вместе они были командой.

Командой, которая далеко не ушла.

Только до автомата с напитками, стоявшего примерно посередине платформы, за которым скрылся вор с ее айфоном. Пытаясь догнать его, она налетела на металлическую урну и от неожиданности выпустила поводок. Следующее, что она услышала, был визг Том-Тома. А затем возмущенный вскрик пожилой женщины.

– О боже!

Со всех сторон послышались голоса. Прохожие кричали наперебой:

– Чувак, ты это видел?

– Живодер!

– Помогите! Кто-нибудь, позовите на помощь!

Алина окончательно потерялась в этом хаосе голосов и теней. Закружилась на месте.

– Том-Том! – крикнула она.

Чья-то рука легла ей на плечо. Она отпрянула.

– Это ваша собака… на рельсах? – спросил кто-то.

«На рельсах? Нет. Только не это!»

Постепенно она начала осознавать происходящее вокруг, складывая визуальные фрагменты, голоса и звуки в ужасающую картину реальности.

«Том-Том!»

Вор, должно быть, столкнул его с платформы.

Вниз, на пути.

– Сам он не выберется, – сказал кто-то, наблюдая за отчаянными, но безуспешными попытками ее собаки-поводыря выбраться.

– Слишком высоко!

– Она что, слепая?

– Том-Том! – закричала Алина и, пошатываясь, подошла к краю платформы. Она опустилась на колени, но ее тут же удержали чьи-то руки.

– Осторожно! – крикнул мужчина.

В этот момент она услышала, как Том-Том в последний раз попытался подпрыгнуть к краю платформы. Как его поводок звякнул о что-то металлическое. Как лапы соскользнули с бетона.

Внезапно кто-то оказался совсем рядом, дыша ей почти в ухо.

Мужчина, пахнущий дорогим парфюмом.

Кардамон, перец и розовое дерево.

Он что-то прошептал ей на ухо, но она не поняла ни слова. Как не поняла, почему вдруг ее телефон снова оказался у нее в руке.

Потом она услышала, как Том-Том истерично залаял в последний раз.

У нее за спиной раздались крики людей.

Послышался шум приближающегося поезда.

## 17

Комиссар Стоя


– Надеюсь, вы цените мою готовность к сотрудничеству, господин главный комиссар Стоя. Ведь официально я не обязана оказывать никакого содействия в данной ситуации.

Стоя кивнул.

Первое слово, которое пришло следователю в голову при виде доктора Сьюзан Либерштетт, было – «строгая». Строгий пучок, резкие черты лица, аскетично худощавое телосложение. Они стояли напротив друг друга на гостевой парковке отеля «Амброзия».

– Все, о чем я с вами говорю, строго конфиденциально, – сказала седовласая женщина лет пятидесяти, представившаяся директором отеля. Однако в своем белом халате и закрытых ортопедических сандалиях она больше напоминала главврача, которая занимается не гостями, а пациентами.

– Мы можем продолжить нашу беседу в вестибюле? – предложил Стоя, бросив взгляд на главное здание.

Моросил дождь, и порывистый ветер поднимал листья у их ног. Темные тучи заволакивали небо, и территория комплекса терялась в сером мареве.

Он стал чувствительнее к погоде после того, как сильно похудел. Рак мочевого пузыря, коварный предатель.

– Вы что, не слушали меня по телефону? – надменно спросила Либерштетт. – Это место тишины и покоя. Посторонние вроде вас должны держаться на безопасном расстоянии от наших жилых зон. Я согласилась на встречу исключительно для того, чтобы принять ваши извинения за вчерашнее вторжение.

– Для ясности, – Стоя постарался ответить как можно спокойнее, – незаконное проникновение в ваш так называемый отель не было санкционировано или инициировано нами.

– Что значит «так называемый»? – резко отозвалась Либерштетт.

Было очевидно, что этот комплекс не имел никакого отношения к отелю, якобы забронированному на годы вперед. Потому что у него отсутствовали два основных признака настоящего отеля: гости и персонал. Единственным сотрудником, которого Стоя до сих пор видел, был вахтер на въезде, не выходивший из своей будки и управлявший шлагбаумом из-за стекла.

– Мы – отель, – отчеканила Либерштетт. – Просто не в классическом понимании. Мы убежище для людей, переживших тяжелейшие формы насилия.

– Приют для женщин?

Либерштетт раздраженно отмахнулась:

– Мы не делим пациентов по половому признаку. Среди наших подопечных есть люди всех гендеров.

– То есть это что-то вроде реабилитационной клиники?

– Частным образом финансируемый санаторий, если угодно. И место уединения. Наши гости находятся здесь в полной безопасности от своих мучителей.

Стоя кивнул. Если «Амброзия» действительно была убежищем, то идея замаскировать его под уединенный отель класса люкс казалась вполне разумной – так его не смогут найти преступники. Это также объясняло повышенные меры безопасности и высокие заборы.

– Это единственный подобный комплекс, которым вы управляете?

– В США – да.

– В США? – переспросил Стоя. – Согласно моему навигатору, мы находимся в районе Хафельланд, а не в Северной Америке.

Либерштетт нетерпеливо причмокнула тонкими губами.

– Давайте обойдемся без этих игр. Вы прекрасно знаете, кто перед вами.

Стоя кивнул и мысленно вернулся к записям, которые сделал на участке, изучая досье Либерштетт:

«Сьюзан Либерштетт, дочь немецких эмигрантов, родилась и выросла в Вашингтоне. Изучала медицину в Гарварде, но, как и ее отец, выбрала дипломатическую карьеру. До недавнего времени работала в посольстве на Парижской площади, где отвечала за координацию экстренной медицинской помощи. В настоящий момент временно не исполняет свои обязанности по неустановленной причине».


Даже несмотря на то, что ее работа при посольстве США была приостановлена, у Либерштетт по-прежнему имелся дипломатический паспорт. Он обеспечивал ей защиту от вмешательства со стороны государства. Разумеется, это был миф, будто посольство или, как в данном случае, частное жилище дипломата является экстерриториальной зоной, не принадлежащей Федеративной Республике. Но тем не менее государственный суверенитет на этой территории был настолько ограничен, что дипломатический иммунитет фактически приравнивался к внегосударственности. Добиться здесь ордера на обыск было бы практически невозможно.

– Вы приобрели этот участок у озера через инвестиционную фирму, которая вам принадлежит? – спросил Стоя.

– Это запрещено?

– Нет. Запрещено прятать похищенную девушку.

– А кто говорит, что мы это делаем?

– Свидетель, которого вчера ваши охранники избили до госпитализации.

Либерштетт с досадой покачала головой:

– Не охранники. Это была я.

Стоя едва заметно приподнял брови. Редко кто из допрашиваемых так откровенно признавался в применении насилия. Но и ему редко приходилось иметь дело с дипломатами, считающими себя вне досягаемости закона.

– Ну, незадолго до того, как вы его ударили, этот мужчина утверждал, что видел у вас в бунгало на берегу озера девушку, которая уже несколько недель числится пропавшей без вести.

– И что?

– Как это «И что?» – Стоя начинал выходить из себя, но сумел сдержаться. – Фрау Либерштетт, у нас есть серьезные основания полагать, что это была Фелина Ягов. Ее родители живут в ожидании хотя бы малейшего знака, что она жива. Пожалуйста, позвольте мне ее увидеть.

Либерштетт покачала головой. Ее голос прозвучал с искренним сожалением:

– Боюсь, это невозможно.

– Чего вы боитесь?

– Ничего. Нам нечего скрывать.

– Тогда позвольте мне увидеть девушку.

– Нет.

Над парковкой сгустилось еще одно грязное облако, и взгляд Стой тоже потемнел.

– Вы злоупотребляете дипломатическим иммунитетом, чтобы совершить преступление или скрыть его.

– Это неправда.

– Послушайте, мы зафиксировали сигнал МРЗ-плеера, принадлежащего пропавшей. Он исходит из одного из ваших бунгало.

Либерштетт и бровью не повела. Без малейшего намека на неуверенность она твердо сказала:

– Ну, не знаю, откуда у вас такая информация, господин Стоя. Но она неверна. Наши камеры видеонаблюдения вчера засняли нарушителя, когда он шел от берега к бунгало номер двенадцать.

Она вынула из внутреннего кармана халата карту местности, развернула ее и показала Стое. Он узнал берег озера с домиками, обозначенными на схеме прямоугольниками. Рядом с самым восточным кто-то поставил шариковой ручкой символ, похожий на прицел.

Видимо, это и было то самое бунгало, в окно которого заглядывал Цорбах. И увидел девушку. С умирающим взглядом…

# Примечания

1

Район Берлина.

2

Район Берлина.

3

Одержимый чем-то человек, зависимый (англ.).

4

Западная часть центрального Берлина.

5

Ты мне нужен (англ.).

6

Район в центре Берлина.

7

Под миром (нем.).

8

Стены (нем.).