# Библиотека исчезающих теней

Sam Blackthorn

Саори пропала без следа.

Ни камер, ни свидетелей, ни последнего сообщения – просто вырезанная из мира пустота, в которую все быстро привыкают не смотреть. Все, кроме Кая.

В попытке понять, что случилось, он находит вход в таинственный лабиринт, где доживают свой невидимый век те, кто постепенно стирается из чужой памяти.

Чтобы она продолжила существовать хотя бы как воспоминание, Кай должен отдать самое ценное – себя.

Чем дольше он держит её в памяти, тем быстрее исчезает из памяти других он сам.

Сколько собственной жизни можно заплатить за право помнить того, кого мир уже вычеркнул?

Глава 1

## 1.1. Первая ночь с кофе и смертью.


В тот вечер они ещё не жили вместе. Просто “остались на ночь”, как любят говорить взрослые люди, которые боятся признаться, что им одиноко.

Квартира Саори была чуть больше его, но казалась просторнее. Она умела расставлять вещи так, чтобы между ними было достаточно воздуха. На подоконнике – три кактуса, один, очевидно, мёртвый. На книжной полке – вперемешку Камю и сборник рецептов быстрых паст. На столе – пепельница, в которой окурки лежали аккуратно, будто их выстроила чья‑то педантичная рука.

– Ты правда читаешь Камю? – спросил Кай, рассматривая корешки.

– Читаю страницу, – сказала она из кухни, и в её голосе послышался лёгкий хрип от недавнего смеха. – А потом смотрю в окно на дождь и забываю, о чём было. Он тут не для знания. Он – как дрожжи. Чтобы мысли поднимались, даже если потом осядут обратно. А в основном – для солидности. Чтобы смерть, если заглянет, подумала, что я хоть немного готовлюсь к экзамену.

Он рассмеялся. Она была в его рубашке – свою она забрызгала вином, а его оказалась на полу ближе всего. Это простой, почти банальный факт, но почему-то именно он – забрызганная вином блузка, его рубашка на полу – ощущался сейчас как единственная несомненная реальность. Волосы растрёпаны, на шее след от его зубов. Она двигалась по кухне босиком, и пол, казалось, становился от этого слегка упругим, будто он был мембраной, чувствительной к её намерениям.

– Смерть не проводит экзамены, – сказал Кай, следя за ней взглядом. – Она – ревизор. Приходит без предупреждения, чтобы проверить, не крадёшь ли ты у самого себя. Не проживаешь ли чужую жизнь в кредит.

– Нет, – она резко повернулась, и в руке у неё блеснула ложка. – Смерть – не ревизор. Она – художник, который накладывает последний, абсолютно чёрный мазок на любую картину. И только этот мазок делает её законченной. Придаёт всем предыдущим краскам окончательный смысл, который до того был лишь возможностью. Мы не готовимся к экзамену. Мы пишем картину, даже не зная, каким будет финальный цвет.

Он замер. Эта мысль ударила его с неожиданной силой. Он сел за стол, наблюдая, как она насыпает кофе. Зёрна стучали по металлу, и этот стук был похож на тиканье крошечных, неумолимых часов, отмеряющих не время до конца, а время до следующего шага ритуала.

– Значит, бояться надо не ревизора, – медленно проговорил он, – а того, что твоя картина к моменту последнего мазка окажется пустой? Или, что ещё страшнее – чужой? Нарисованной по трафарету?

Она кивнула, не оборачиваясь.

– Именно. Я не боюсь небытия. Небытие – это просто… отсутствие данных. Чистая, стерильная тишина. Я боюсь фальшивого итога. Боюсь, что в последний миг сознание, как загнанный скакун, промчит передо мной не мою жизнь, а её суррогат – набор ролей, одобренных жестов, заимствованных чувств. И я умру с ощущением, что провалила не экзамен, а… распознавание. Не смогла отличить подлинное от шума.

Кофе закипел, поднялся пенным куполом. Она сняла турку, дала пене осесть – не в спешке, а с почтительным терпением, как будто давала жизни самой сделать свой ход.

– А что есть “подлинное”? – спросил Кай, и вопрос был обращён в пространство между ними, в пар, поднимающийся над горелой туркой. – Вот этот разговор? Или он тоже часть какого-то сценария, который мы когда-то подсмотрели у умных книг?

– Подлинное, – сказала она, ставя перед ним кружку и садясь напротив, – это то, что умирает в момент рождения. Чувство, которое невозможно законсервировать. Воспоминание, которое искажается в тот миг, когда ты к нему прикасаешься. Мы гоняемся за призраком. Единственное, что мы можем поймать, – это осознание погони.

Он взял её руку. Ладонь была тёплой от кружки, чуть влажной.

– Тогда зачем всё это? – в его голосе прозвучала не злоба, а усталая, детская растерянность. – Зачем варить кофе, целоваться, говорить об этом, если всё равно всё превратится в шум? Если даже наш разговор сейчас, в следующую секунду, станет воспоминанием, то есть искажением?

Она посмотрела на их сплетённые пальцы, потом подняла на него глаза. И в её взгляде не было ответа. Была только бездонная, спокойная ясность.

– А ты когда-нибудь видел, Кай, как умирает человек? Не в книгах, а по-настоящему?

Он покачал головой.

– Я видела, как умирала моя бабушка, – сказала Саори тихо, без драмы. – От рака. В конце она уже не говорила. Но однажды, за день до конца, она с невероятным усилием подняла руку и провела пальцами по оконному стеклу. По конденсату. Провела одну-единственную кривую линию. И смотрела на неё. И в её глазах не было страха. Было… сосредоточенное участие. Как у художника, который оценивает мазок. Она не оставляла след. Она завершала им что-то. Может, тот самый рисунок. Этот жест ничего не изменил. Он не остановил смерть, не принёс утешения. Он был абсолютно бесполезен. Но он был её жестом. Последним данным, введённым в систему. И в этой бесполезности была чудовищная, непостижимая красота.

Кай почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он вдруг ясно увидел эту сцену: тёмную комнату, запах лекарств, старую руку на стекле и тишину, вмещающую целую вселенную смысла.

– Значит, дело не в содержании, – прошептал он. – А в авторстве. Даже если содержание – бессмысленная линия на запотевшем стекле.

– Да, – выдохнула она. – Мы все рисуем на запотевшем стекле. И рисунки наши текут и стираются почти мгновенно. Смерть просто окончательно очищает стекло. А мы, живые, боимся не очистки. Мы боимся, что, пока рисовали, смотрели не на своё отражение в стекле, а на чью-то инструкцию. Боимся прожить чужой рисунок.

Он придвинулся ближе, их колени соприкоснулись под столом. Это было больше, чем жест утешения; это была проверка реальности: вот она, плоть и кость, тепло.

– А как узнать? – спросил он, и его голос сорвался. – Как отличить свой рисунок от чужого? Вот этот поцелуй час назад – он был мой? Или это был поцелуй того парня из фильма, которого я когда-то видел и запомнил?

– Спроси себя не “чей он?”, – сказала она, касаясь его щеки. Кончики её пальцев были шершавыми от кофе. – А “был ли в нём момент удивления?”. Не от меня. От самого себя. От того, что твоё собственное действие тебя удивило. Выбило из привычного сценария. Подлинность – это всегда небольшая ошибка в программе. Сбой. Непредвиденная реакция. Если в твоём поцелуе был хоть намек на то, что ты не контролировал его полностью, что он возник сам, как вздох… значит, он был твой.

Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Вспомнить не её губы, а внутреннее пространство того момента. И да, там было это: краткий, ослепительный сбой. Паника и восторг от того, что он пересекает какую-то невидимую черту. И не знает, что будет после.

– Был, – сказал он, открывая глаза. – Было удивление.

– Значит, – она улыбнулась, и в этой улыбке была вся нежность мира, – один мазок на твоём стекле точно твой. Осталось лишь постараться, чтобы следующий тоже был с небольшим сбоем. А там, глядишь, к моменту последнего чёрного мазка наберётся целая картина. Может, и кривая, может, некрасивая. Но твоя. И тогда смерти останется только поставить свою подпись. Не как палач, а как соавтор, завершающий работу.

Они сидели молча, допивая остывший, горький кофе. Говорить больше было не нужно. Философия растворилась в практическом знании: в тепле кружки, в стуке сердца, в лёгкой дрожи от усталости и откровения.

– Я хочу, – тихо сказал Кай, глядя на тень её ресниц на щеке, – чтобы ты была свидетелем моих сбоев.

– А я хочу, – так же тихо ответила она, – чтобы ты был тем, перед кем я не боюсь ошибиться. Тем, для кого мои кривые линии на стекле будут не ошибкой, а почерком.

В этом и был их договор, заключённый не в небесной канцелярии, а в кухне, пропахшей кофе и сигаретами. Договор не о вечной памяти, а о взаимном свидетельстве в реальном времени. О том, чтобы быть друг для друга тем самым чистым, запотевшим стеклом, на котором другой может, не оглядываясь на инструкции, рисовать свою исчезающую, бесценную кривую. Они согласились быть кратковременными, но абсолютно честными соавторами в создании друг друга – до того момента, пока не придёт Великий Художник и не положит свой завершающий мазок. И этот ночной разговор был их первым, самым смелым и самым хрупким совместным эскизом.

## 1.2. Море, фото и девять секунд.


Море в тот день было недружелюбным. Оно не ревело, а скрежетало галькой, будто перетирая воспоминания в мелкий, ни на что не годный песок. Ветер дул с восточной стороны – холодный, солёный, настырный, как мысль, от которой нельзя отмахнуться. Он лез в рукава, в воротник, выдувая теплоту, оставшуюся от городской суеты. Вода и небо сливались в единую свинцовую плоскость, лишённую горизонта, – казалось, мир сложили пополам, и море стало потолком, а небо – холодным полом.

– Идеальная погода, чтобы практиковать молчание с видом глубокомыслия, – сказала Саори, придерживая шляпу. – Видишь, как все здесь старательно изображают отдых? Как будто получили задание от невидимого режиссёра: “Изобразите пару на фоне стихии, томление души, проблеск надежды”. Мы все – статисты в чьём-то грандиозном и очень скучном спектакле о свободе.

Её соломенная шляпа была невесомой и абсолютно бесполезной. Тонкая чёрная лента перетягивала подбородок, придавая её лицу странное выражение – не то ребёнка, которого слишком укутали, не то пациента, готового к процедуре. Она не снимала её, будто этот ветреный головной убор был частью её сегодняшней роли.

– Зачем мы вообще поехали сюда? – спросил Кай, пряча озябшие руки в карманы нелепой клетчатой рубашки, купленной наспех на распродаже. Рубашка болталась на нём, как чужой панцирь. – Чтобы доказать себе, что мы тоже способны на этот банальный жест? “Пара у моря”?

– Море – это самое большое клише из всех возможных, – ответила она, не сводя глаз с серой бесконечности. – И в этом его гениальность. Оно как чистый лист, на который каждый проецирует свой текст. Тоску, надежду, одиночество, облегчение. Мы приехали сюда не к воде, Кай. Мы приехали взять в аренду этот гигантский, вечный символ. Чтобы на его фоне наши маленькие, сиюминутные чувства казались значительными. Хотя на самом деле море просто равнодушно. Оно даже не замечает, какие сцены разыгрывают на его краю.

***


Они шли по мокрой полосе песка, где волна, отхлынув, оставляла хрупкое, тут же разрушающееся зеркало. Платье на ней – синее, слишком тонкое для этого ветра – то облепляло ноги, то вздымалось, открывая колени, покрытые мурашками от холода. Ветер вытягивал из её собранных волос тёмные пряди, и они прилипали к губам, когда она говорила, как живые чёрные строки поверх её слов.

Вдалеке, у самой кромки воды, стояла пожилая пара. Они молча смотрели на волны, плечом к плечу, закутанные в одинаковые практичные куртки. Между ними не было ни дюйма пустого пространства; они составляли единый, монолитный силуэт против ветра.

– Смотри, – тихо сказала Саори, следуя за его взглядом. – Профессионалы. Они уже отыграли все свои сцены – и ссоры, и примирения, и неловкие попытки завести разговор. Теперь они могут просто молчать. Их молчание – это не пауза, а итог. Оно плотное, наполненное. Наше – пустое и звенящее, как пустая бутылка, которую ветер заставляет петь.

– Ты думаешь, они счастливы? – спросил Кай.

– Я думаю, они перестали задаваться этим вопросом, – ответила она. – Счастье – категория для тех, кто ещё ведёт счёт. Они, кажется, просто приняли факт совместного существования, как факт прилива или отлива. Они стали частью друг друга, как два дерева, сросшиеся стволами. Уже не отделить, не понять, где заканчивается одно и начинается другое. Это красиво. И немного жутко.

– Почему жутко?

– Потому что это исчезновение, – сказала она, закуривая, прикрывая ладонью пламя от ветра. – Добровольное растворение “я” в “мы”. Чтобы так стоять, нужно сначала умереть как отдельному человеку. Отказаться от возможности сказать: “Я уйду”. Они больше не двое. Они – ландшафт.

Кай смотрел на эту пару и чувствовал странную смесь тоски и сопротивления. Тоски – по той прочности, что читалась в их спинах. Сопротивления – перед этой самой потерей себя. Он поймал себя на мысли: а кто из них, он или Саори, растворился бы в другом? Или они были из того сорта людей, что обречены сохранять свою форму, как два острых камня, которые даже после долгих лет в одной волне так и не станут гладкой галькой?

– Мы на них не похожи, – констатировал он.

– Мы на них не похожи, – согласилась она. – Мы больше похожи на тех двоих.

Она кивнула в другую сторону, где молодая девушка пыталась сфотографировать на телефон парня, который устало и неохотно позировал, руки в карманах, взгляд поверх её головы.

– Они ещё играют в игру “запечатлей меня”. Верят, что фотография зафиксирует что-то настоящее. Что можно поймать чувство, как бабочку, и приколоть его в альбом. Они не понимают, что сам акт съёмки убивает момент, превращает его в экспонат. Нам, – она сделала глубокую затяжку, – нам уже слишком цинично для этой веры. Но недостаточно мудро для того, чтобы просто стоять и молчать.

– Значит, мы где-то посередине? – спросил он. – Ни живые, ни мёртвые для этого пейзажа?

– Мы – черновик, – сказала Саори, бросая окурок и затаптывая его в песок. – Набросок, который ещё не ясно, во что превратится. В законченную картину, как те старики. Или в смятый лист, выброшенный под лавку. Отсюда и эта неуверенность в каждом жесте. Эта неловкость. Мы не умеем ни жить клише до конца, как они, – она кивнула на молодых, – ни превзойти его, как старики.


***


Они дошли до того места, где волны, разбиваясь о невидимую отмель, растекались широким, пенистым языком, почти достигая их ног.

– Давай сделаем снимок, – внезапно предложила она. – Не для альбома. Для архива. Чтобы был материальный носитель этой промежуточности. Доказательство того, что мы были здесь, в этом состоянии “между”. Потом, когда всё кончится – а оно кончится, Кай, всё всегда кончается – у нас будет чёткий артефакт для анализа. Чтобы понять, где мы ошиблись. Или, где были правы, не зная об этом.

– У тебя всё измеряется категориями “до” и “после”, – сказал он без упрёка. – Как будто жизнь – это непрерывная подготовка к вскрытию.

– А разве нет? – Она посмотрела на него, и в её глазах была не холодность, а страшная ясность. – Мы постоянно проводим аутопсию прошлых версий себя. “Здесь я сказал не то”, “тут промолчал”, “а здесь должен был уйти, но остался”. Фотография – это срез. Гистологический образец нашего “сегодня”. Его будут изучать будущие “мы”, которые уже будут другими.

Он достал телефон. Экран засветился бледным прямоугольником в сером мире. В объективе они оба выглядели чужими, случайно попавшими в кадр.

– Как стоять? – спросил он. – Изобразить близость, которой, возможно, ещё нет? Или честно зафиксировать дистанцию?

– Стой как стоишь, – сказала она, не пытаясь принять более выигрышную позу. – Пусть будет правда этого конкретного момента. Никакого “как будто”. Если между нами тридцать сантиметров пустого, ветреного пространства – пусть так и будет. Наша правда сейчас – это несовпадение. И в этом есть своя красота. Красота незавершённости.

Он отступил на шаг, не касаясь её. Ветер бил в спину, пытаясь столкнуть их, заставить прижаться друг к другу для тепла, но он упирался. В кадре они были похожи на двух людей, ожидающих разных автобусов на одной остановке.

– Улыбнись, – сказала она, поворачивая к нему лицо.

И он посмотрел на неё. Он увидел не улыбку, а сложную, многослойную гримасу. В ней было: усталость от дороги, ирония по поводу всей этой затеи, легкое раздражение от ветра, и – где-то в глубине, в самом уголке глаза – что-то неуверенное, почти робкое. Тень от полей шляпы делила её лицо на две части: одна, освещённая рассеянным светом с неба, выглядела открытой и уязвимой; другая, в тени, была загадочной и закрытой. Ямочка на щеке появлялась не от улыбки, а от этого внутреннего напряжения всех лицевых мышц.

Позже, в одиночестве, он будет прокручивать этот момент в голове с точностью киноплёнки. От поворота головы до отведения взгляда – ровно девять секунд. Затвор щёлкнул на четвёртой.

– Готово, – сказала она, и её лицо мгновенно стало обычным, живым, лишённым той странной значительности, которую придаёт ему позирование. – Теперь у вселенной есть вещественное доказательство. Факт нашего совпадения в пространстве-времени. Основа для будущего исключения одного факта из другого.

– Ты уверена, что исключение неизбежно? – спросил он, и в его голосе звучала не надежда на отрицательный ответ, а потребность в точной формулировке закона, которому они подчиняются.

– В нашей вселенной – да, – ответила она, начиная идти обратно к пляжным постройкам, сгорбившись против ветра. – Всё, что имеет форму, рано или поздно её теряет. Всё, что соединилось, расходится. Это не трагедия. Это – энтропия. Вопрос только в том, разъединит ли она нас как два самостоятельных объекта, или сотрёт нас вместе, как ошибочную запись. Второе, пожалуй, поэтичнее.


***


Вечером, в номере, пропитанном запахом сырой штукатурки, дешёвого освежителя и морской соли, они лежали на жёсткой кровати и смотрели на экран телефона. На снимке они были двумя тёмными фигурами на фоне размытой серой массы. Пространство между ними казалось почти осязаемым, наполненным порывами невидимого ветра.

– Вот этот кадр, – ткнула она пальцем в экран, – он будет первым в списке на утилизацию. Слишком много намёков. Слишком много пустоты, которая на самом деле кричит. Хорошая фотография должна лгать, создавая иллюзию полноты. Эта – обнажает недостачу.

– Ты обращаешься с нашими потенциальными воспоминаниями как с браком на производстве, – сказал он, чувствуя, как холод её ступни касается его голени.

– Потому что память и есть производство, – ответила она, закрывая глаза. – Конвейерная сборка прошлого из удобных деталей. Я просто пытаюсь контролировать качество сырья. Чтобы потом не пришлось выбрасывать уже собранный образ целиком из-за одной кривой, лживой детали.

Он тогда не знал, что существует иная инстанция, с иными стандартами качества. Что есть редактор, который не станет разбирать конструкцию по винтикам. Он просто возьмёт и сотрёт с фотографии одну из фигур, оставив на месте лишь призрачный контур, смутное пятно на фоне серого моря. И исчезновение будет настолько полным, что само воспоминание об этом дне начнёт казаться сном, вымыслом, игрой больного воображения. Останется только ощущение этой пустоты между ним и морем – той самой пустоты, которая на снимке кричала, предсказывая своё будущее торжество. И он поймёт, что Саори, со своим циничным предвидением, всё-таки была оптимисткой. Она готовилась к аккуратному разрезанию. Но стирают – без следов, без шрамов, одним движением ластика по ещё влажной поверхности мира.

## 1.3. Ссора о “маленькой смерти”.


Ссорились они тихо. Без криков, без тарелок. Их ссоры походили на дискуссию двух усталых философов, у которых кончился грант, но осталась привычка к диалогу. Воздух между ними не раскалялся, а лишь густел, становясь вязким и трудным для дыхания.

В тот раз повод был смешным: он задержался на работе и не написал. Тривиально до зевоты. Он вошёл, и первое, что он увидел – её босые ноги на холодном паркете коридора. Она стояла, закутавшись в его старую футболку, ту самую, что он давно считал потерянной. Лицо её было бледным от усталости, а не от гнева.

– Ты хотя бы мог сообщить, что будешь жив, – сказала она. В её голосе не было укора, только констатация факта, как если бы она говорила: “На улице дождь”.

– Думал, что это подразумевается по умолчанию, – устало отозвался он, ставя портфель у стены. Движение было привычным, механическим, и эта механичность вдруг показалась ему страшной.

Она молча повела его на кухню своим взглядом. Они прошли мимо книжной полки, где Камю всё так же соседствовал с кулинарной книгой, мимо подоконника с тремя кактусами. Один из них, тот, что мёртвый, теперь окончательно засох и сгорбился, но его никто не убирал. Как не убирали и их недосказанности.

– По умолчанию, – повторила она, включая чайник. Звук щелчка прозвучал слишком громко в тишине квартиры. – Знаешь, что самое страшное в нашей жизни? Мы всё больше живём “по умолчанию”. По умолчанию вместе. По умолчанию молчим. По умолчанию не спрашиваем, что друг другу нужно. Как будто мы не люди, а два алгоритма, которые когда-то соединили, и теперь они просто выполняют рутинные операции. “Утренний поцелуй: выполнить”. “Вечерний разговор: пропустить”. “Объятие: по необходимости”.

Он опёрся о стол, тот самый, где когда-то пили слишком крепкий кофе и говорили о смерти. Пепельница стояла пустая, чисто вымытая. Он не помнил, когда они перестали курить вместе.

– Ты хочешь поговорить? – спросил он, и даже сам поморщился от шаблонности этой фразы. Она звучала как начало отчётного собрания.

Она расставила чашки – его синюю, с мелкой трещинкой у ручки, и свою, белую, идеальную.

– Нет, – сказала она, и в её голосе послышалась не злость, а глубокая усталость. – Я хочу, чтобы у нас были разговоры, которые начинаются не с этой фразы. Которые возникают сами, потому что молчать уже невмоготу. Потому что ты взволнован чем-то и хочешь этим поделиться. Или потому, что мне больно и я не могу это держать в себе. А не потому, что “пора бы уже обсудить наши отношения, пункт первый: кризис коммуникации”. Мы свели всё к повесткам и протоколам, Кай. Мы стали своими собственными аудиторами, и это ужасно.

Он промолчал. Возражать было нечего. Она описывала их жизнь с пугающей точностью. Он достал сигареты, закурил у открытого окна. Осенний воздух был холодным и влажным. Она села напротив, обхватив чашку ладонями, но не пила, просто согревала руки.

– Я иногда думаю, – сказала она, глядя не на него, а на пар, поднимающийся над чаем, – что мы уже умерли. Просто об этом забыли. И теперь продолжаем привычки живых: работа, еда, сериалы по вечерам, сон в одной постели… Но это не жизнь. Это – ритуал. Ритуал, смысл которого мы утратили. Мы как жрецы в храме, где больше нет бога. Мы совершаем обряды, потому что не знаем, что ещё делать.

Он сделал глубокую затяжку. Дым щипал глаза.

– Если бы мы были мертвы, – сказал он, – разве было бы так больно? Мёртвые не чувствуют.

Она усмехнулась, но это была печальная, безрадостная усмешка.

– Ты удивился бы, насколько боль может быть системной, – сказала она. – Смерть – это же не “нет боли”, это её другое качество. Ты как аудитор должен понимать: изменение не отменяет статьи, оно меняет формат отчёта. Раньше боль была острой, яркой, как вспышка. Она что-то означала. Сейчас она… фоновая. Как постоянный низкочастотный гул. Ты можешь не обращать на неё внимания, работать, есть, даже смеяться. Но она всегда здесь. И она свидетельствует не о жизни, а о медленном угасании системы.

Они сидели друг напротив друга, как два соседа по комнате в большом, пустом доме. Делали вид, что живут вместе, но на самом деле просто делили пространство, чтобы не чувствовать себя одинокими. И от этого одиночество становилось только острее.


***


Вопрос, когда он прозвучал, не был неожиданным. Он висел в воздухе уже несколько месяцев. Но от того, как она его задала, у него сжалось сердце. Буднично. Спокойно. Без дрожи в голосе.

– Ты меня ещё любишь?

Он замер. Сигарета в его пальцах догорала, но он не замечал этого. Не потому, что не знал ответа, а потому что боялся той формы, которую он примет. Как перевести чувство, это сложное, многомерное явление, в простой язык “да” или “нет”? Как измерить то, что не имеет единиц измерения?

– Я… – он искал слова, но находил лишь обрывки мыслей, как обрывки документов после пожара. – Я застрял. Где-то между “люблю” и “привык”. Это как между “жив” и “на аппарате поддержки жизни”. Есть дыхание, есть сердцебиение, но… нет сознания. Нет того самого “я”, которое хочет, стремится, выбирает. Есть только инерция. И я не знаю, чья это инерция – моя, твоя или наша общая. И самое страшное, что мне уже почти всё равно.

Она кивнула медленно, как будто получала лабораторный анализ, подтверждающий тяжёлый диагноз.

– Честно, – сказала она. – И от этого ужасно. Потому что привычка – это последняя станция перед забвением. Сначала страсть, потом нежность, потом привычка, потом… пустота. Мы стоим на перроне третьей станции, Кай. И поезд вот-вот тронется дальше.

– А ты? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло, как будто он долго не говорил. – Что в твоём отчёте? Что в графе “чувства к Каю”?

Она подняла на него глаза. Взгляд был чистым, прозрачным и от этого безжалостным, как стерильный свет в операционной.

– Я тебя люблю, – сказала она чётко, разделяя слова, будто выкладывая их на стол между ними. – Но всё меньше верю, что это имеет значение. Любовь – это ведь не факт, как “земля круглая”. Это действие. Это энергия, которую нужно вкладывать каждый день. А у нас… у нас остался только констатирующий факт. Как архивная запись: “Состояли в отношениях”. А самой энергии, чтобы эти отношения оживлять, двигать вперёд – её нет. Мы либо растратили её, либо просто перестали генерировать. Мы похожи на учёных, которые продолжают изучать мёртвую звезду, хотя свет от неё дошёл до нас миллионы лет назад. Мир так легко вычёркивает целые страны из новостных лент, не то, что пары.

Он почувствовал, как холодная волна поднимается от живота к горлу. Он хотел возразить, сказать что-то, что могло бы всё исправить, но все слова казались пустыми, бумажными.

– Мы же можем что‑то поменять, – сказал он, и даже сам услышал слабость, фальшь в своих словах. Это был не порыв, а отчаянная попытка найти хоть какой-то выход по инструкции. – Можем попробовать. Съездить куда-нибудь. Или…

– Или разойтись, – закончила она за него. Голос её был тихим, но твёрдым. – Это тоже изменение. И, возможно, единственное честное. Мы можем продолжать сидеть здесь, пить чай и делать вид, что просто переживаем сложный период. А можем признать, что период не сложный. Он – последний.

Он молчал. Он смотрел на её лицо, на знакомые черты, которые стали вдруг чужими, как лицо попутчика в ночном поезде. Она смотрела на него, не отводя глаз, словно ждала, что он что-то скажет, что перевернёт всё, вернёт время вспять. Но он ничего не сказал.

– У секса есть французское выражение – la petite mort, “маленькая смерть”, – вдруг сказала она, и её губы тронула странная, печальная улыбка. – А вот у таких разговоров названия нет. Хотя это куда ближе к настоящей смерти.

– Почему? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Потому что после маленькой смерти ты чувствуешь себя чуть живее, – улыбнулась она уголком рта. – А после такой – чуть мертвее. Наверное, это и есть пробная версия окончательного редактирования. Тихое, постраничное стирание.

Она допила чай и встала. Поставила чашку в раковину.

– Я пойду спать.

– Я… я скоро, – сказал он.

Она кивнула и вышла из кухни, босые ступни тихо шлёпали по паркету. Он остался один с догорающей сигаретой и двумя пустыми чашками. Тогда они не расстались. Просто отложили решение. Как откладывают сложный отчёт “на потом”, в дальний ящик стола, в надежде, что когда-нибудь появится вдохновение его доделать или смелость выбросить. Но “потом” имеет свойство накапливаться, превращаясь в “никогда”. И однажды, без громких сцен и окончательных слов, наступает тихое, неоспоримое “никогда”.

Теперь, вспоминая этот разговор, Кай думал, что, возможно, именно в ту ночь их история официально перешла в раздел “для последующей утилизации”. Не с грохотом, а с тихим щелчком выключателя на кухне. Они просто продолжали какое-то время жить в уже нежилом пространстве, по инерции, делая вид, что свет ещё горит. А потом и этот свет погас, оставив его одного в полной, беспросветной темноте, с памятью об этом разговоре как о последнем, самом честном протоколе их конца.

## 1.4. Её привычка записывать смерть в блокнот.


У Саори был маленький чёрный блокнот. Тонкий, в плотном переплёте, нежного чёрного цвета, похожего на замшу. Без рисунков, без надписей. Снаружи – ничего, как запечатанный конверт. Внутри – хаос, аккуратно разлинованный.

Она записывала туда смерти.

– Это не мрачно? – спросил он как‑то, когда наткнулся на блокнот, вывалившийся из её сумки вместе с кошельком и платками. Листок оказался раскрытым, и его взгляд скользнул по строчкам. Аккуратный, немного наклонный почерк, знакомый по спискам покупок, но содержание… “3 марта. Сосед снизу, Танака, инфаркт. Увезли, не приходя в сознание”. “15 марта. Пожар на Анзэн-дори, 15, погибла семья с ребёнком. Двое суток все обсуждали, а потом забыли”.

– Это не мрачно, – ответила она, забирая у него блокнот и закрывая его. – Это фиксация. Мир же не справляется. Он проглатывает смерти одну за другой, как попкорн, даже не различая вкуса. Не осмысливает. Я хотя бы пытаюсь жевать. Прожевать и выплюнуть шелуху.

Он сел рядом с ней на диване. Она держала блокнот на коленях, не пряча его, но и не открывая.

– Но зачем? – спросил он. – Что это даёт? Разве от того, что ты это запишешь, Танака оживёт? Или та семья станет менее мёртвой?

Она пожала плечами, глядя перед собой, в пустоту комнаты.

– Чтобы не дать им исчезнуть совсем. Чтобы осталась хоть какая-то зарубка. Мир стирает следы мгновенно. Новости сменяются другими новостями. Людей, которые плакали, через неделю уже волнуют другие проблемы. Смерть становится… статистикой. Просто сухой цифрой в сводке дорожной полиции или отчёте министерства здравоохранения. А если её записать, дать дату, контекст, хоть одно воспоминание… она остаётся маленькой отметкой против забвения. Своего рода сопротивление.

– Сопротивление кому? – уточнил он. – Смерти? Забвению?

– Эрозии, – сказала она просто. – Эрозии смысла. Когда всё превращается в шум. Вот была чья-то уникальная, единственная жизнь, полная своих радостей, страхов, недопитых утренних чашек кофе. А потом – бац! И её уже втискивают в строчку “погиб в ДТП” или “скончался после продолжительной болезни”. Это нечестно. Я хотя бы расширяю строчку. На целую страницу в моём блокноте. Пусть и никто её не прочтёт.

Он молчал, переваривая её слова. В них была странная, извращённая логика. Своеобразный архивариус апокалипсиса.

– А наша смерть там будет? – спросил он, полушутя, чтобы снять напряжение.

Она на секунду задумалась, как будто впервые задала себе этот вопрос. Потом медленно, обдуманно ответила:

– Наша – вряд ли. Свою собственную смерть трудно записать объективно. Получится предвзято. А чужую… кто будет записывать? Мы, скорее всего, растворимся в общем шуме. Не хватает же страниц на всех. Блокнот тонкий.

– Приятно осознавать свою статистическую незначительность, – сказал он с горьковатой иронией. – Мы даже не тянем на отдельную строку.

Она повернулась к нему, и в её глазах промелькнула тёплая, печальная усмешка.

– Зато честно. Не все достойны крупного шрифта в итоговом отчёте. Большинство из нас – мелкий кегль в сносках. И это не унизительно. Это… реалистично. Ты же знаешь – в любой системе основную массу составляют рядовые данные. Мы и есть рядовые данные.

– А твой блокнот – это что? Попытка создать параллельную систему учёта? —спросил он.

– Нет, – она потёрла пальцем корешок блокнота. – Не параллельную. Дополнительную. Официальная система считает тела. Я пытаюсь сосчитать утраты. Это не одно и то же.

Он взял блокнот из её рук. Он был удивительно лёгким. Столько смертей, а вес – как у пустой тетрадки.

– И часто ты в него заглядываешь? Перечитываешь?

– Нет, – покачала головой Саори. – Это не дневник для ностальгии. Это реестр. Я заношу данные, чтобы они не потерялись в мире. А возвращаться к ним… зачем? Чтобы снова пережить чужую боль? Достаточно того, что я её признала и записала. Я не музей смерти. Я просто… приёмный пункт. Собираю факты, чтобы вселенная знала: кто-то заметил.

Она взяла блокнот обратно и спрятала его в сумку, как прячут что-то интимное.

– Может, всё это бессмысленно, – добавила она уже тише. – Но, когда я пишу “умер Танака, который всегда здоровался в лифте и пах мятными леденцами”, я на секунду останавливаю вселенскую машину по переработке смысла в мусор. Всего на секунду. И в эту секунду Танака снова существует. Не как статистика, а как человек с леденцами. Мне этого достаточно.


***


Теперь, оставшись один, он думал о том блокноте, как о маленькой нелегальной библиотеке исчезающих теней, которую она вела в одиночку, не имея доступа к настоящему, вселенскому архиву. Своеобразный партизанский акт памяти в мире, который предпочитает забывать. Вполне логично, подумал он с ледяной, горькой ясностью, что однажды саму её, эту слишком внимательную девушку-архивариуса, решили переложить в другой фонд. В тот, доступ к которому закрыт для живых. Чтобы она не записала и свою собственную строку. Чтобы её смерть тоже стала просто шумом, статистикой, рядовыми данными – именно тем, против чего она так тихо и упорно вела свою странную, одинокую войну.

## 1.5. Его лицо, которого он не знал.


В детстве Каю казалось, что лица взрослых людей – это нечто готовое, окончательное. Как дом, который уже построен: стены, окна, двери на местах. Он верил, что однажды утром проснётся, умоется, посмотрит в зеркало – и увидит “своё настоящее лицо”, с которым и проживёт до конца. Лицо, зафиксированное как окончательная версия документа.

Этого так и не случилось.

В двадцать он видел в зеркале подростка, который случайно натянул на себя костюм взрослого. В двадцать восемь – усталого клерка с вечно красными глазами от монитора. В тридцать – какого-то незнакомца с лёгкой асимметрией носогубных складок и первым намёком на залысины. Кажется, он никогда не узнавал себя полностью. Отражение каждый раз оказывалось черновиком, пробным отпечатком, где типография всё ещё подбирает настройки.

Саори, наоборот, относилась к его лицу как к открытому кейсу, который ей дали на стажировке. Она любила его рассматривать. Не в те момент, когда он сознательно позировал или пытался быть “красивым”, а в промежутках – когда он мыл посуду, читал, смотрел в окно, стоял в пробке у светофора.

– У тебя два лица, – сказала она однажды, сидя напротив него в маленьком кафе у станции. Окно за её спиной отражало уличные огни, делая её зрачки чуть глубже, чем обычно. – Одно – официальное. Ты его носишь, как бейджик на работе. Второе – то, которое появляется, когда ты думаешь, что на тебя никто не смотрит. И вот оно мне нравится.

– А первое – нет? – уточнил он, помешивая ложкой кофе. Ложка звенела о фарфор, как маятник маленьких часов.

– Оно… полезное, – ответила она после короткой паузы. – Функциональное. Побочный продукт социальной адаптации. Лицо, которое удобно для мира. Ты им платишь за место в очереди. Но настоящего тебя там мало.

Он усмехнулся:

– А что такое “настоящий я”? У меня нет тайной, глубокой сущности, которую я прячу в шкатулке. Я – сумма привычек и реакций. Сборка из шаблонов. Какая версия будет считаться подлинной?

Она наклонилась ближе, рассматривая его скулы, линию подбородка, мелкие морщинки в уголках глаз – те, что появились за последние месяцы.

– Подлинный – тот, который не успевает соврать, – сказала Саори. – Лицо в момент удивления. Или в ту секунду, когда ты ещё не надел привычную маску вежливости. Когда тебе вдруг по‑настоящему больно, или страшно, или – что реже всего – радостно до глупости. В эти доли секунды ты не успеваешь отредактировать выражение. И там – тот, кто ты есть. Всё остальное – черновики под публикацию.

Он вспомнил себя мальчишкой лет десяти, стоящим в школьном коридоре перед доской объявлений. Там висел лист бумаги с крупными фамилиями – списки “отличившихся” на олимпиаде. Его фамилии там не было, зато была фамилия хмурого, всегда лучшего в классе мальчика. Кай помнил, как в тот момент ощутил странное жжение в лице – смесь стыда, зависти и неясного, бессильного протеста против реальности, которая его не выбрала. Если бы тогда кто-то сделал снимок, на фото наверняка было бы выражение – не детской обиды, а впервые пережитой взрослой незначительности.

– В детстве я ненавидел фотографироваться, – сказал он после паузы. – Не потому, что стеснялся. Скорее наоборот – я боялся, что камера увидит меня точнее, чем я сам. Что на снимке окажется какая‑то правда, которую я сейчас не осознаю. И потом, спустя годы, я посмотрю и пойму: вот же она, трещина. Она была уже тогда.

– Камера редко видит правду, – возразила она спокойно. – Она видит освещение и удачный ракурс. Правда проскальзывает в микродвижениях, которые кадр, наоборот, обрубает. Настоящее лицо – это не картинка. Это процесс. Мельчайшие изменения тонуса мышц, едва заметные сдвиги взгляда. Мы же не застывшие портреты. Мы – потоки. Фотография – попытка заморозить течение. Всегда насилие.

Она провела пальцем вдоль его брови – там, где у него с недавних пор появилась маленькая вертикальная морщинка-“скобка”, возникающая, когда он сосредоточен или скрыто раздражён.

– Вот эта складка, – сказала она негромко. – Её ещё не было два года назад. Этот след от несказанного, от проглоченного. Каждый раз, когда ты выбираешь промолчать вместо того, чтобы сказать “нет” или “мне плохо”, она углубляется. Лицо – это протокол. Отчёт обо всех решениях, которые ты принял против себя. Или за.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой:

– Выходит, к старости мы все превращаемся в ходячие отчёты с пометками и исправлениями красной ручкой?

– Да, – согласилась она. – В многократно отредактированные, исписанные поля документов. Старость – это не количество лет, Кай. Это момент, когда лицо перестаёт реагировать на настоящее и живёт только накопленным прошлым. Когда мимика – не ответ на текущий стимул, а инерция всех прежних реакций. Ты смеёшься – а у тебя на лице всё равно боль вчерашнего смеха. Ты молчишь – а там не сегодняшняя тишина, а отзвук давних несказанных фраз.

Он посмотрел на своё отражение в потускневшем оконном стекле кафе. В отражении лицо дробилось: за его щекой – рекламный щит, за лбом – пробегающие по мосту фары. Он почти физически ощутил, насколько хрупко это “я”, построенное из привычек, воспоминаний и многолетнего старательного “держать себя в руках”.

– Тогда смерть, – медленно произнёс Кай, – это момент, когда протокол закрывают. Последняя подпись внизу страницы. Лицо в морге – это окончательный вариант документа. Всё, правки больше не принимаются.

– Не совсем, – покачала головой Саори. – Лицо в морге – это, скорее, документ, изъятый из обращения. Он уже ничего не сообщает миру. Информация из него извлечена, прочитана теми, кто успел. Дальше тело становится просто носителем, пустой папкой. Настоящее “закрытие протокола” происходит раньше – в тот день, когда человек перестаёт удивлять сам себя. Когда в нём больше не возникает этих маленьких сбоев, о которых мы говорили тогда, на кухне. Когда он может предсказать своё выражение лица в любой ситуации. Это и есть внутренняя смерть. Физическая – лишь формальность.

Он вспомнил, как пару недель назад, стоя в лифте, поймал на себе взгляд в зеркальной стенке и внезапно, без усилия, “предсказал”, какой у него будет вид, если в дверь войдёт начальник. Или если зазвонит телефон с неизвестного номера. Это была минутная, неприятная, но честная ясность: он стал предсказуемым даже для самого себя.

– То есть, – подытожил он глухо, – я давно умер, просто ещё двигаюсь по инерции?

Саори медленно качнула головой:

– Нет. Пока ты задаёшь такие вопросы – нет. Мёртвые не рефлексируют своих протоколов. Они уже списаны со счёта. Настоящая внутренняя смерть – это уверенность, что всё уже ясно, все роли распределены, все реакции оправданы. Когда ты не сомневаешься. Сомнение – это лёгкая судорога жизни.

Она помолчала, потом добавила:

– Но да, часть нас умирает каждый раз, когда мы выбираем не меняться. Когда смотрим на своё лицо и думаем: “ладно, сойдёт”. Когда перестаём пытаться увидеть в себе что-то неожиданное.

Он хотел спросить: “А ты? Ты видишь в себе что-то неожиданное?” – но не стал. Он вспомнил её маленький блокнот смерти, её привычку фиксировать чужие концы. И вдруг понял, что она всю жизнь пыталась не дать умереть своему собственному удивлению. Отсюда все её странные жесты, эти разговоры в полночь, поездки к морю в дурную погоду, нелепые соломенные шляпы.

Она создавала себе искусственные обстоятельства, в которых её лицо не успевало становиться привычным даже для неё самой.


***


Той ночью, лёжа в темноте, он долго щупал пальцами свой лоб, скулы, уголки губ. Как слепой, изучающий рельеф чужой страны. Ему казалось, что если он запомнит это лицо – нынешнее, не самое удачное, но живое – то, может быть, сможет когда‑нибудь отличить момент, когда оно начнёт каменеть. Когда протокол будет тихо, почти незаметно для окружающих, закрываться. И, может быть, успеет хотя бы раз сделать что-то так, чтобы собственное выражение застало его врасплох.

## 1.6. Детство, которое репетировало исчезновение.


О детстве Саори он знал немного – не потому, что она скрывала, а потому что рассказывала фрагментами, как если бы её прошлое было разбито на отдельные, непоследовательные слайды.

– Меня в детстве часто забывали забирать, – сказала она однажды поздним вечером, когда они возвращались домой на последнем трамвае. Вагоны были почти пусты, только пара сонных фигур в дальнем углу и водитель, устало отстукивающий каблуком какой-то свой внутренний ритм.

– Где? – спросил он, цепляясь рукой за холодный поручень.

– Везде, – улыбнулась она криво. – В садике. На кружке по рисованию. У подружки. Мир был полон мест, из которых меня должны были забрать, но иногда – не забирали. Не потому, что не любили. Просто… отвлекались. Задерживались. Забывали позвонить. А я сидела и ждала. Смотрела, как опускается вечер, как тени вытягиваются по полу. И каждый раз думала: “Вот сейчас – самый длинный момент в моей жизни”. Потом он заканчивался, и начинался следующий.

Она рассказывала это спокойно, почти весело, как анекдот. Но он слышал под этим слоем иронии другое – тот самый первичный, детский страх быть покинутой не из злости, а из невнимания. Исчезнуть не как герой трагедии, а как забытая вещь в камере хранения.

– Можно было уйти самой, – сказал он. – Дойти пешком.

– Нельзя ребёнку уходить одной, – парировала она. – Так говорили взрослые. И я была послушным ребёнком. Сидела и ждала, пока меня “вспомнят”. И слушала, как гулко пустеет здание. Как закрывают кабинеты. Как выключают свет в коридорах. Постепенно я привыкла к этой особенной тишине – тишине после “рабочего времени”. Она как будто принадлежала мне. И ещё – лестницам, стенам, забытым вешалкам. Мы втроём – я и вещи – делили этот остаток дня, когда люди уже выходят из системы, а система ещё не выключена.

Он представил маленькую девочку в слишком большом для неё свитере, сидящую на скамейке в пустом коридоре детсада. Возможно, она тогда уже мысленно заводила свои первые «реестры исчезновения». Только вместо чёрного блокнота – белые стены и редкий, длинный свист ветра в щели окон.

– Ты тогда боялась? – спросил он.

Она задумалась:

– Сначала – да. Очень. Это было похоже на испытание: “Посмотрим, заметит ли мир, что ты здесь”. А потом страх превратился во что-то другое. В странное любопытство. Я начинала вслушиваться в звуки, вглядываться в детали – в пятна на полу, трещины на краске. Мир вдруг раскрывался – не как фон для взрослых, а как самостоятельное существо. Когда людей не было, вещи становились… громче. Их молчание было плотным, уважительным. И я поняла: даже если меня забудут, останется что‑то, что помнит. Стена, к которой я прислонялась. Окно, в котором отражалось моё лицо. Скамейка, на которой я сидела. Они были моими первыми свидетелями.

– Ты с детства проверяла жизнеспособность? – полушутя спросил он. – Свою – и мира.

– Ну… – она пожала плечами, – наверное. Я рано поняла, что быть живой – это ещё не гарантия быть замеченной. И что смерть – это не только остановка сердца, но и момент, когда тебя перестают учитывать. Не зовут, не ищут глазами, не вспоминают в контексте “а где она?”. Это и есть социальная смерть – исчезнуть из чьего-то поля внимания.

Она помолчала, прислушиваясь к шуршанию трамвайных колёс по стыкам рельс.

– В этом смысле, знаешь, – продолжила Саори, – дети, которых забывают забирать, живут на тренировочном полигоне смерти. Они каждый вечер репетируют исчезновение. Сначала робко, со слезами. Потом – как профессионалы. Примеряют к себе роль тени, которая не уверена, что её позовут по имени. Это не делает их сильнее. Скорее… осторожнее. Они всю жизнь потом проверяют, насколько реально их присутствие для других. Насколько серьёзно их считают “данными”, а не шумом.

Он вдруг вспомнил себя в шесть лет – не забытым, наоборот, излишне контролируемым ребёнком. Мать, проверяющая, застёгнута ли куртка. Отец, ругающий за то, что ушёл далеко со двора. Его тогда никогда не “забывали”. Но и не доверяли самому факту его существования вне поля зрения взрослых. В какой-то странной, парадоксальной логике он понял, что Саори гораздо лучше знакома с тем, что он теперь называл “экзистенциальным одиночеством”.

– Может, поэтому ты так любишь записывать чужие смерти, – осторожно сказал Кай. – Это, как если бы ты… забирала тех, кого за ними “забыли зайти”. Оформляла их в какой-то свой, личный детсад после рабочего времени. Чтобы они там посидели, пока вселенная “вспомнит”.

Она тихо рассмеялась, но в смехе этом было слишком много усталости для шутки:

– Возможно. Только мой детсад без воспитателей. Просто комната ожидания. Я выдаю им по маленькой строчке – “умер такой-то, который пах мятными леденцами” – и этого достаточно, чтобы они перестали быть просто “ещё одной смертью из сводки”.

Потом, уже в их общей квартире, он как‑то раз увидел её сидящей на полу у кровати. На коленях – тот самый чёрный блокнот. Рядом – блеклая, почти побелевшая от стирок мягкая игрушка – медвежонок, которого он прежде у неё не замечал.

– Это кто? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Детство, – ответила она без тени иронии. – Пожилой гражданин, заслуженный ветеран. Он пережил двенадцать переездов, двух котов и один развод моих родителей. Я давно его не трогала. Сегодня достала – узнать, жив ли он ещё.

– И как? Жив? —спросил он, хотя вопрос был почти смешным. Игрушка, конечно, уже давно не могла “умереть”.

– Он… функционально мёртв, – сказала Саори, щупая медвежьи уши. – Его нельзя вернуть в игру, как в детстве. Но как артефакт, как носитель – ещё держится. Это, кстати, интересная категория – “неиграбельное детство”. Как старые игры, которые больше не запускаются на новых системах, но их файлы где-то есть.

Она положила медвежонка рядом и открыла блокнот. На очередной странице аккуратным почерком появилась новая запись: “5 сентября. Умерла соседка мамы, тётя Линда. Та, что всегда давала мне пирожки с капустой и говорила, что девочке надо быть послушной. Найдена на кухне, сгорела кастрюля супа”.

– Ты её любила? – спросил он.

– Я её боялась, – спокойно ответила Саори. – Она так громко присутствовала в соседней квартире, что её голос казался частью стен. Когда родители ругались, я иногда представляла, что их перекрикивает она – и поэтому становилось ещё страшнее. Её смерть… – она на секунду задумалась, подбирая точное слово, – это как выключение фонового шума детства. Вроде бы тише, а пустота резонирует.

Она аккуратно дописала: “Шум детства отключён”. Кай поймал себя на мысли, что её блокнот всё больше походил на странную карту её собственной жизни, только с обратной стороны. Не события, а потери. Не приобретения, а вычитания. Как если бы кто-то вёл бухгалтерию по убыточным сделкам, зная, что именно они и есть настоящая история компании.

– В детстве, – продолжила она вдруг, не отрывая взгляда от блокнота, – я думала, что умирают только старые и больные. И что смерть – это нечто… тяжёлое, громоздкое, как большой шкаф, который с трудом выносят через узкую дверь. А потом поняла, что она бывает микроскопической. Как точка в конце предложения. Никакого шкафа, просто щелчок: “дальше смысла не будет”. Мы привыкли замечать только большие смерти – похороны, новости, траур. А маленькие, повседневные – они вечно проходят мимо отчёта. Когда ты понимаешь, что больше не вернёшься к тому дому. Или к той привычке. Или к тому человеку, с которым ничего катастрофического не произошло, вы просто перестали писать друг другу.

Он вспомнил свой первый по‑настоящему осознанный “конец” – не смерть, а уход одноклассника, с которым он годами сидел за одной партой. Семья мальчика переехала в другой город. Никакой трагедии: они пожали руки, пообещали “писать”, разошлись по новым школам. Через год имя этого мальчика осталось только в подписях к старым фотографиям. И в очередной раз, перебирая их, Кай поймал себя на мысли, что даже не уверен, правильно ли помнит его лицо. Это была одна из первых маленьких смертей в его личной статистике – смерть совместности без права на траур.

– Мы все, – тихо сказал он, – живы только наполовину. Вторая половина – уже архив. То, что никогда не повторится. Дома, которые снесли. Люди, которых забрали вовремя, в отличие от тебя. Или не вовремя.

– Жизнеспособность, – откликнулась Саори, – это ведь не просто умение держаться на плаву. Это способность выдерживать бесконечную череду маленьких смертей, не делая вид, что их не было. Не обесценивать. Не говорить: “Пустяки, ерунда, пройдёт”. А признавать: да, это конец чего‑то. Маленький, но конец. И при этом – продолжать двигаться. Не таща за собой кладбище в рюкзаке, но и не делая вид, что рюкзак пустой.

Она закрыла блокнот, положила поверх медвежонка, как тонкое чёрное одеяло.

– Знаешь, – сказала она, глядя в точку над его плечом, – иногда мне кажется, что мы меряем жизнь неправильно. Считаем начальные события: первый поцелуй, первая работа, первая поездка к морю. А если бы мы считали наоборот? Сколько концов мы пережили и всё ещё ходим. Сколько дверей закрыли, сколько версий себя похоронили. Может, настоящая зрелость – это когда ты можешь назвать не только то, что у тебя “есть”, но и то, чего у тебя больше нет. И не сойти с ума от этого списка.

Он подумал, что в этом есть страшная, но точная справедливость. Каждый из них носил в себе целый погост прежних возможностей, не случившихся жизней, несказанных “да” и несделанных “нет”. И при этом – каждое утро вставал, шёл варить кофе, чистить зубы, читать новости. Как будто ничего особенного не произошло.

– Тогда смерть, – медленно проговорил Кай, – это просто последняя строка в этом списке. Не самая страшная – всего лишь самая честная. Первая, после которой уже точно ничего не добавится.

– Да, – кивнула она. – А пока она не наступила, нам остаётся только одно: стать как можно более внимательными свидетелями чужих и собственных маленьких смертей. Не из вуайеризма, а из уважения. Чтобы хотя бы в чьём-то блокноте оказалось: “Здесь закончилась одна маленькая вселенная. Никто не заметил, кроме меня. Но я записала”.


***


Позже, когда её уже не будет, он станет ловить себя на том, что мысленно продолжает этот невидимый реестр. “Вот здесь, – будет думать он, – умерло моё представление о том, что любовь что-то гарантирует”. “А здесь – вера в то, что память надёжнее, чем бумага”. Он будет идти по улице, видеть, как закрывают знакомое кафе, и вдруг почти физически ощущать, как внутри щёлкает маленький выключатель: минус ещё одна версия города, в котором они когда-то сидели за дальним столиком.

И всякий раз в этот момент он будет думать о ней – девочке, которую забывали забирать, и женщине, которая сама добровольно оставалась в тишине после “рабочего времени”, чтобы честно досчитать до конца всех, кого мир поспешил списать как “рядовые данные”.

Ему казалось, что, если где-то и существует настоящий архив, в котором ничего не стирают без следа, то именно такие люди, как Саори, вели туда параллельную выгрузку. По одной строке. Плохой почерк вечности, может быть, действительно похож на её аккуратные, немного наклонные буквы.


Глава 2. Кофе, который не варился.


Ему снова снился подвал дома.

Сначала всё было до смешного узнаваемо: та же железная дверь на лестничной клетке между первым этажом и мусоропроводной нишей, та же облезлая тёмно-зелёная краска, те же разводы ржавчины вокруг старого замка. Жёлтый свет подъездной лампы под потолком, пыль в углах, запах влажного бетона, старой краски и чего-то едва уловимого, кухонного – жареный лук, разбавленный стиральным порошком.

Он толкнул дверь – та, как всегда во сне, поддалась слишком легко.

В лицо пахнуло прохладой. Ступени вниз были такими же короткими, три-четыре ступеньки, облупленный край бетона, полоска света сверху. Слева – привычные трубы отопления, закопчённый потолок, толстый кабель в пластиковой гофре. Справа – темнота коридора, в котором, как он знал во сне, давно никто не ставил консервные банки и не сушил картошку.

Но в этот раз темнота не была пустой. Она была густой, тёплой, с мягким мерцанием – как если бы в ней растворили свет слишком слабой лампы. И вместе с ней из глубины коридора тянуло тем самым запахом, которого никогда не бывает в обычных подвалах: старой бумагой, пылью, сладковатым дымом ладана, как в дешёвых церковных лавках.

Он пошёл. Шаги отдавались глухо. Подвальный бетон под ногами сменился чем-то более плотным, гладким, как отполированный камень. Звук изменился – исчезла знакомая гулкость, появилась странная, “закрытая” акустика, как будто стены расширились и ушли куда‑то вглубь.

И там, где коридор должен был упираться в тупик, была дверь. Не ржавая железная, а дубовая, тёмная, с тяжёлой медной табличкой. На табличке было чётко начертано: ФОНД ЛАТЕНТНЫХ НАРРАТИВОВ.

Этого во сне он уже не удивлялся. Сон словно подсовывал продолжение, которое он знал заранее.

Он коснулся таблички. Металл под пальцами был тёплым, будто дверь только что кто‑то трогал изнутри. Дерево пахло смолой и старыми шкафами в дедовской квартире. За дверью шёл еле слышный шёпот – как шум далёкой реки под толстым льдом.

Он толкнул.

Дверь открылась беззвучно, как в первый раз.

И за ней сразу начинался Бесконечный Зал: никакого перехода, никаких ступеней, как если бы подвал его дома был просто узким тамбуром между их седьмым подъездом и чужой физикой.

Высокий, уходящий в невидимую высь сводчатый потолок тонул в дымке. Ряды стеллажей, плотно заставленных книгами и папками, шли во все стороны, пока не превращались в плотную, рябящую линию. Некоторым переплётам было, казалось, по несколько веков, другие выглядели новенькими, пахнущими свежей типографской краской.

Шёпот заполнил всё пространство: тысячеголосый, но не громкий, как если бы над головой шелестели миллионы страниц.

В центре, под тёплым зелёным кругом света от лампы, стоял стол. Простой, деревянный, как в старых конторах. За столом – фигура. Она плавала, как отражение в воде: иногда это был сухой старик в сюртуке, иногда – женщина в строгом костюме, иногда – смутное облако теней.

Архивариус.

– Вы опоздали на сорок семь лет, – сказал голос, который не принадлежал ни одному из облика. Он прозвучал сразу отовсюду. – Но для этого места время – условность. Снова ищете не своё?

Кай во сне попытался объяснить, что он ищет дело отца. Так же, как в первый раз. Язык вяз в горле, как в плохих снах, но Архивариус, казалось, слышал не слова, а сами намерения.

– Дела отца нет в этом фонде, – безэмоционально констатировал он. – Здесь хранятся не документы, а истории, утраченные для общего повествования. Ваш отец живёт в другой книге. Вы же… вы интересны сами по себе. Вы – нарратив на пороге редактуры. Системная аномалия.

Перед глазами, где‑то между двумя дальними рядами стеллажей, мелькнул знакомый силуэт – синее платье, волосы, стянутые в небрежный узел, соломенная шляпа в руке. Она. Саори. Она стояла спиной, как на пляже у моря, и смотрела куда‑то вверх, туда, где туман скрывал вершину стеллажей.

– Саори! – крикнул он, но голос едва сорвался с губ.

Силуэт чуть дёрнулся, словно обернулся, но вместо лица – лишь рябь, искажение, как на старой кассете. И в следующий миг он рассыпался в воздухе.

– Её сюжетная линия помечена к удалению, – произнёс Архивариус так, будто зачитывал фразу из регламента. – Как несущественная для главного замысла. Она вымывается из памяти мира. Включая вашу.

Слова ударили, как холодная волна. Во сне, как и в прошлый раз, он попытался возразить, сказать, что это ошибка. Что так нельзя. Что она – не примечание на полях чьей‑то жизни, а сама жизнь.

– Не кричите, – мягко, почти вежливо сказал Архивариус. – Здесь всё равно никто не слышит эмоций. Только факты. Стирание уже началось. Вы его чувствуете.

Он хотел спросить “как?”, но в этот момент заметил: на внутренней стороне запястья, там, где у него никогда не было ни родинок, ни шрамов, вспыхнуло что‑то бледное, светящееся. Символ, похожий на переплетённые буквы или стилизованный знак бесконечности с пересечёнными петлями. Знак теплил кожу, ощущался почти физически – как наклеенная на руку тёплая монета.

– Маркер, – сказал Архивариус. – Пометка о подготовке к правке. Вы не единственный, но вы один из немногих, кто его видит.

Он хотел рассмотреть знак ближе, но всё стало смазываться. Стеллажи поплыли, как если бы кто‑то неаккуратно дёрнул фокус объектива. Шёпот превратился в гул. Стол поплыл в сторону. Мир начал заворачиваться внутрь, как плёнка, перемотанная на большую скорость.

– Вы можете оспорить решение, – донёсся до него голос Архивариуса, уже издалека, как сквозь толщу воды. – Но вам придётся платить собой. Подумайте. Или хотя бы попробуйте.

Зал рассыпался на блеклые полосы света и тени.

Он падал, не чувствуя собственного тела. Потом – резкий рывок, как при пробуждении от кошмара на той самой границе, когда сердце дёргается и ты успеваешь поймать себя до удара о “пол”.


***


Он вынырнул из сна, как из холодной воды.

Сначала – звук. Приглушённый гул города за окном, далёкий, но плотный, как постоянный шорох прибоя. Тиканье кухонных часов где‑то в глубине квартиры – маленький, упрямый звук, которым время давало о себе знать, даже когда на него не смотрят. Ровное гудение холодильника, похожее на тихое урчание крупного животного.

Потом – тело. Тяжёлое, влажное от пота. Простыня сбилась в тугой валик у ног. Сердце билось так, будто пыталось выбить себе путь через рёбра. Воздуха не хватало, он вдыхал ртом, шумно, словно только что пробежал марафон.

Он открыл глаза.

Потолок. Его собственный: с некрасивым, желтоватым пятном в левом углу, обводящим контуры какого-то воображаемого архипелага. Серый утренний свет сочился сквозь неплотно задвинутые шторы. В зеркале на дверце шкафа отражалась половина кровати: его согнутая нога и пустая, идеально ровная сторона, где раньше спала она.

Он поднял левую руку к лицу, разглядывая запястье. Кожа была бледной, чуть влажной. Никаких знаков, татуировок, родинок, кроме тех, что он знал с подросткового возраста. Но ощущение – тонкое, зудящее, как от слишком туго затянутой резинки, – не уходило. Будто на коже недавно что-то лежало – браслет, метка – и его только что сняли.

Он сел, спустил ноги на пол. Холод ламината обжёг ступни – за последние месяцы он стал остро чувствителен к таким мелочам. Голова слегка кружилась, во рту стоял металлический привкус.

Комната выглядела безупречно обычной. Шкаф. Стул с накинутой вчерашней рубашкой. Узкий стеллаж с книгами: там, где раньше стояли её Камю и кулинарная книга, теперь торчали две серые брошюры по налогообложению. На подоконнике – одинокий, выживший суккулент в дешёвом белом горшке. На спинке стула у стены – её старый свитер. Он висел тут уже много месяцев, как неучтённая позиция в балансе, которую всё некогда либо списать, либо вернуть владельцу.

И – поверх всего – запах.

Комната слабо, но отчётливо пахла ладаном и старой бумагой. Не его книгами, не пылью – чем-то другим, тяжёлым, сухим, привычным скорее для хранилищ или маленьких провинциальных церквей, чем для девятиэтажки на окраине.

Он поднялся и пошёл в коридор. Там воздух был обычным: ковролин, немного сырости, лёгкий запах чистящего средства. В ванной – хлорка и зубная паста. На кухне – вчерашний чай и холодильник. Ладан остался только в спальне. Или в нём самом.

Он вернулся, опустился на край кровати и заставил себя проговорить вслух:

– Меня зовут Кай… Я живу здесь. Четвёртый этаж. Сегодня… среда.

Слово “среда” он вытащил из глубины памяти, как скрепку из вороха бумажек. Не был уверен до конца. Потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Экран вспыхнул: 06:48. Среда. Несколько уведомлений по почте. Никаких неожиданных сообщений.

Он зажмурился на секунду, потом сел ровнее. Сон не хотел растворяться. Не отступал в разряд ночного бреда, а наоборот – вгрызался в память, высвечивая детали: шершавую холодность перил, тёплый металл таблички, шёпот, зелёную лампу над столом. Её синее платье между стеллажами.

Он снова посмотрел на запястье. Чистая кожа. Но фантомное ощущение знака было упрямым, как боль от недавно снятой гипсовой повязки.

– Это был сон, – произнёс он, словно делал пометку в протоколе. – Просто сон.

Собственный голос прозвучал неубедительно.


***


Кай шёл по квартире, как по выученному маршруту: ванная – умыться, почистить зубы, на кухню – включить газ, поставить турку, насыпать в неё три ложки кофе. Каждый жест был точен, экономен, как движения бухгалтера, который годами вбивает цифры в одну и ту же форму.

Газ загорелся с первого щелчка. Вода в турке начала медленно подниматься, зашевелила коричневую шапку молотого кофе. Запах поднялся чуть позже. Обычный. Правильный. То, что рекламные ролики называют “ароматом бодрого утра”.

Он налил кофе в кружку, сел за стол. Края стола были чуть стёрты там, где они когда-то сидели вдвоём, облокотившись, споря о Камю и о том, имеет ли смерть право быть экзаменатором. Сейчас стол был безжалостно функциональным: поверхность, на которой стоит кружка и иногда – ноутбук.

Он попытался восстановить сон в памяти, как восстанавливают цепочку цифр в отчёте: шаг за шагом, не позволяя себе додумывать. Подъезд. Дверь. Ступени. Коридор. Запах. Табличка. Зал. Стол. Фигура. Голос. Её силуэт.

Он пытался ухватиться за мелочи: сколько книг было на ближайшей полке? Какого цвета – зелёного, бордового – был переплёт, на который он сначала обратил внимание? Память упрямо отказывалась выдавать эти данные. Сон был точным в структуре, но стерильным в деталях, как намеренно зашифрованный документ – остаётся сюжет, убраны маркеры проверки.

Он сделал глоток кофе. Обжёгся. Вкус почти не чувствовался – просто горячая горечь.

И всё же… запах ладана поутру не объяснишь переутомлением. Да и чему служил бы этот сон, если бы был просто “выносом мусора” подсознания? Слишком системно, слишком упорядоченно.

Мысль, зародившаяся в ту же ночь, заняла чёткую позицию: подвал. Его подвал. Не абстрактное здание на краю города, не мифическое хранилище где-то там, а эта дверь между первым этажом и мусоропроводом. Самое банальное место, которое за годы стало белым пятном: “ничего важного там нет”.

– Проверить, – подумал он. – Но не сейчас.

Часы на кухне показывали уже семь двадцать. До работы – сорок пять минут, если без приключений. Он выпил кофе до дна, не чувствуя ни облегчения, ни бодрости. Просто вписав ещё один “выполнен” в утренний чек-лист.

Он надел рубашку, серые брюки, ремень, часы. В прихожей, обуваясь, поймал себя на том, что внимательно вслушивается в обычные звуки – лифта, машин во дворе, шагов соседей за стеной. Как будто искал среди них тот самый, негромкий шёпот из сна.

Лифт, как водится, опять не работал: лампочка «4» горела, кабина не двигалась. Он пошёл вниз пешком. На пролёте между первым и вторым этажами взгляд невольно зацепился за дверь в подвал. Та же облезлая краска, та же вмятина. В нос ударил запах подъезда – кошка, табак, варёная капуста. Никакого ладана.

Он задержал дыхание на одну секунду. Рука сама собой потянулась к ручке – и остановилась. “Не сейчас”, – сказал он себе. – “Сначала офис. Сначала цифры. Если к обеду я не сойду с ума окончательно, можно будет вернуться”.

Он прошёл мимо.


***


Утро на улице было серым, влажным. Асфальт ещё не высох после ночного дождя, в лужах поплавками стояли окурки и случайные листья. Воздух пах мокрым бетоном, бензином и чьим-то рано приготовленным кофе из ближайшей кофейни у метро.

До станции – десять минут пешком. Он шёл привычным маршрутом: мимо детской площадки с облезлыми качелями, мимо ларька с фруктами, который в любое время года пах одинаково – немного гнильцой и дешёвыми освежителями воздуха. Мимо табачного киоска, на котором выцвела надпись “24 часа”, хотя последние полгода он закрывался в десять вечера.

Поток людей, идущих к метро, был частью пейзажа: уставшие лица, одинаковые тёмные куртки, пакеты с обедами, рюкзаки, наушники в ушах. Он влился в него, как цифра вливается в строку отчёта: не выделяясь, не выпадая.

В вагоне метро он занял своё привычное место у двери, взявшись за холодный металлический поручень. Окно отражало его лицо и лица ещё троих людей рядом. Чуть искажённые, приплюснутые. Он смотрел на своё отражение и искал в нём следы ночи. Морщинка между бровями казалась чуть глубже. Глаза – краснее. Всё.

Он попытался отвлечься: достал телефон, открыл новостную ленту. Новости за ночь: очередной скандал, авария на шоссе, рост курса, падение курса, погибшие, выжившие, статистика. Пара заголовков с цифрами автоматически выстроилась в голове в столбцы. Он поймал себя на том, что читает про “три погибших” и “семь пострадавших” как про строки в сводке, а не как про людей. И тут же вспомнил её блокнот.

“Это нечестно”, – сказала бы она. – “Сжать чью-то жизнь до пункта в отчёте. До строчки ‘скончался после продолжительной болезни’”.

Он прокрутил ленту ниже. Никаких упоминаний о ней – и не могло быть. Она не была новостью. Она была латентным нарративом, незамеченной строкой на полях.

Метро рывком остановилось. Объявили станцию. Пересадка. Поток тел повлёк его по лестницам, туннелям, коридорам. Всё – по накатанному сценарию. Выйти, подняться по эскалатору, вдохнуть холодный воздух уличного уровня, дойти до стеклянной башни его офиса.


***


В вестибюле было тепло и сухо. Охранник у турникетов привычно кивнул. Кай приложил пропуск, загорелся зелёный огонёк. Лифт домчал до двадцатого этажа – плавно, как по маслу. Никаких странностей. Никаких мистических подтекстов. Офис выглядел именно так, как должен выглядеть офис: стекло, металл, светлый ковролин, ряды рабочих мест, мониторы, почтовые программы, таблицы.

Его стол – третий от окна, с видом на соседнюю башню. Картонный стаканчик с завчерашней надписью “ФЛЭТ-УАЙТ”, забытый коллегой. Подставка с ручками. Степлер. Два монитора: на одном – почта, на другом – Excel-таблица, оставленная с вечера.

Он сел, включил компьютер. Занялся своим обычным делом: проверять, правильно ли расходуются чужие деньги. Сводить концы с концами, искать аномалии.

Аномалии нахлынули почти сразу. В одном из отчётов по транспортным расходам цифры не хотели складываться: при трёх поездках и пяти машинах получалось двадцать одна. Он пересчитал. Переформатировал. Технически всё было верно. Логически – нет.

Ему стало не по себе: он отложил этот файл, перешёл к другому. Внутренний голос – тот самый, который когда‑то он называл “профессиональной интуицией”, – шептал: “система течёт”.


***


Время шло. Коллеги подходили, задавали вопросы, приносили договоры. Кофемашина жужжала, плюясь пеной. Кто‑то смеялся в дальнем углу. Кто‑то ругался, споря по телефону с налоговой. Обычный офисный день. В нём не было места ни подвалам, ни Архивам, ни ладанным запахам.

Но он то и дело ловил себя на том, что взгляд сам собой уходит к окну. К невидимому внизу городу, под которым, возможно, расположены десятки таких же дверей, ведущих не только к коммуникациям и щитовым.

К одиннадцати у него начал болеть висок. Не острая боль – тупое, тянущее ощущение, как если бы мозг пытались сжать в файл меньшего размера.

В полдень он пошёл в столовую. Она была на пятнадцатом этаже: длинное помещение с панорамными окнами, в которых отражался тот же город, что и с его рабочего места, только чуть ниже. Стойка раздачи с металлическими лотками, подогреваемыми снизу. Запах подогретого масла, тушёной капусты, подливки и дешёвого кофе из автоматов.

Он взял поднос. По привычке выбрал что‑то нейтральное: суп, рис с курицей, капустный салат и чёрный кофе. Расплатился. Нашёл свободный столик у окна.

За соседними столиками обсуждали квартальные премии, нового начальника отдела, последний сериал. Обрывки фраз, выхватываемые ухом, складывались в привычный белый шум: “…а он ему сказал…”, “…да ты не понимаешь, тут вопрос репутации…”, “…я сказала, я в отпуск не выйду…”.

Он попробовал суп. Бульон был пересоленным, рис с курицей – пресным, капустный салат – водянистым. Он жевал и думал о другом: о ступенях вниз; о том, как сон странно продолжился запахом ладана в спальне; о том, как рука сама собой тянулась к дверной ручке утром.

Он попытался вывести себя на честный разговор.

– Ты можешь продолжать делать вид, что всё нормально, – сказал он мысленно сам себе, уставившись в тарелку. – Списать это на стресс, на траур, на всё, что угодно. Сделать ещё пару недель отчётов. Привыкнуть к тому, что имена забываются, запахи выцветают. Сказать: “так стареют”. А потом однажды проснуться и понять, что даже воспоминание о ней стёрлось, оставив только общий фон грусти.

Он сделал глоток кофе. Сладкий, безвкусный, как разбавленный сироп.

– Или ты можешь проверить, – продолжал он мысленно. – Просто проверить: есть ли за этой дверью что‑то ещё, кроме паутины и труб. Если там пусто – ты будешь знать, что дело в голове. Если не пусто…

Фраза повисла в воздухе. Он не стал её заканчивать.

Проверка – это было слово, которое он любил. В нём не было мистики. Оно было из его профессии: проверить расчёт, провести сверку, сделать выборку. Применить это же к самой реальности казалось одновременно логичным и безумным.

Он посмотрел в окно. Внизу был тот же город, который каждое утро провожал и встречал миллионы людей: пробки, пешеходы, вывески, кондиционеры на фасадах. Где‑то там, среди этих домов, стояла и его девятиэтажка. И в ней – та самая дверь. Ничем не отличающаяся от тысячи других дверей в подвал.

Мысль о том, что под ней может скрываться не только мусор и старые велосипеды, но и Зал, в котором решают, кого считать “несущественным”, казалась одновременно мерзко-неправдоподобной и страшно точной.

Он отодвинул поднос. Аппетит исчез.

Коллега по отделу – тот самый, с которым они иногда болтали о курсах валют, – махнул ему рукой:

– Эй, ты чего такой? Не выспался?

– Ночью снилось, что я считаю до бесконечности, – ответил он с попыткой шутки. – Мозг решил, что это хорошая идея.

Коллега хмыкнул, принял ответ за сарказм и переключился на разговор с кем‑то ещё.

Кай поднял взгляд на часы над раздачей. 12:37. Возвращаться за стол, открывать таблицы, пытаться делать вид, что “всё как обычно”, хотя каждое число в отчёте казалось теперь слегка смещённым, как если бы мир начал врать в третьем знаке после запятой.

Он почувствовал, как внутри поднимается не паника, а что-то более плотное – нехитрый профессиональный инстинкт: если в системе что‑то не сходится, нельзя просто сидеть и ждать, пока оно “само пройдёт”. Либо искать ошибку, либо признать, что правила изменились.

– Я ухожу, – тихо сказал он себе.

Он вернулся к своему столу, открыл почту, быстро набрал начальнику письмо: “Самочувствие ухудшилось. Беру отгул за свой счёт, сегодня уйду пораньше. Завтра продолжу отчёт”. Нажал “отправить”. Подождал секунду. Ответа ещё не было, но это и не требовалось. Выключил монитор. Сложил в портфель блокнот, ручку, на автомате – флешку с текущей версией отчёта. Накинул пиджак. Коллегам сказал что‑то дежурное – “голова разболелась”, “пойду полежу” – и вышел.