# РУША

Колай Мартын

Простые вещи, созданные без цели, переживают несколько человеческих поколений.

Простые события оставляют эхо, живущее в атмосфере Планеты в едином вечном миге.

Люди смотрят на древние вещи, прислушиваются к странным, еле-еле уловимым чувствам.

Люди время от времени совершают странные поступки.

## Глава 1 НЕСКОЛЬКО ЛИСТОВ ДРЕВНЕГО ТЕКСТА...

НЕСКОЛЬКО ЛИСТОВ ДРЕВНЕГО ТЕКСТА, ПРОЧИТАННЫХ В ДЕНЬ ВЕСЕННЕГО РАВНОДЕНСТВИЯ ПЕРВЫМ МИНИСТРОМ ГИБКИЙ БАМБУК У ВЕСЕННЕЙ ВОДЫ ВЕЛИКОМУ ИМПЕРАТОРУ ДЕВЫТИ НЕГАСИМЫХ СВЕТИЛ.

Ранней весной, в День Весеннего Равноденствия, водопад шума и треска от упавшего в саду вишнёвого дерева проявил кроткие движения рук Первого Министра, читавшего древнюю книгу Великому Императору Девяти Негасимых Светил.

В Императорский Дворец из далёкого горного монастыря Ледяных Светящихся Капель пришёл Монах.

Из упавшего вишнёвого дерева Великий Император Девяти Негасимых Светил самостоятельно сделал столик для чтения. Остатки подгнившей древесины годились только на дрова, и Великий Император Девяти Негасимых Светил приказал принести в Тронный Зал очаг и поставить очаг под окном, у столика для чтения, чтобы в День Весеннего Равноденствия зажигать в очаге вишнёвые поленья в честь Исчезающих Причин, а сучья и распиленный ствол приказал сложить в дальней кладовой.

Столик для чтения, сделанный Великим Императором Девяти Негасимых Светил, получился неказистым, с кривой светло-розовой столешницей, треснувшей через несколько месяцев.

Монаху столик понравился соразмерностью непропорциональных деталей, из-за чего форма столика текла, не поддаваясь неподвижности резких контурных линий.

Весь последующий год, каждый день Первый Министр кроткими движениями раскладывал миниатюрный, изукрашенный резьбой и позолотой том и читал, волновал пустоту Тронного Зала ненужным шорохом переворачиваемых страниц.

Рисовая оконная бумага перемешивала свет до матовости, лишала редкие предметы невидимых теней. Проявляя Величественную Пустоту Тронного Зала, огонь в очаге мягко гасил неизбежный шелест почти невидимых движений, оставляя звук спокойного голоса, гасил ненужные, всегда преждевременные вопросы. Сладковатый запах вишнёвой древесины оседал перед узкими, невысокими ступенями перед Троном вместе с остатками прозрачного вишнёвого дыма.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды перестал читать и поднял голову.

Серо-жёлтая маска превратила лицо Великого Императора Девяти Негасимых Светил в размытое пятно.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды медленно встал, сложил у груди руки и кротко, как ему показалось, медленно, встал и вышел, пятясь, из Тронного Зала.

Великий Император Девяти Негасимых Светил перешёл в Светлый Мир в День Весеннего Равноденствия.

С глубочайшим почтением к Великому Магистру, Мастеру Прозрачного Дыхания.

Исследуя тему, предложенную Вами, я набрёл на маленькое, на мой взгляд, интересное соответствие. Надеюсь, что несколько сумбурные рассуждения, предложенные Вашему Высокому вниманию, Вы сочтёте полезными для дальнейшей разработки.

Основывая свои рассуждения на общепринятых в современной науке допущениях и аксиомах о максимальном и минимальном пределах действия любого известного и неизвестного науке закона о строении и взаимодействии вещества и, изучая историю науки, обнаружил теорему: никто не знает, откуда в корабельном трюме появляются крысы.

За всю историю путешествия человечества по морям и рекам, выдвигалось столько версий, сколько существовало флотилий. Доказательства столь многообразны, сколь многообразны породы деревьев, из которых строили суда, столь противоречивы и взаимоисключающи, как и люди их выдвигавшие. В средневековом схоластическом фолианте «О делах Божественных и делах явленных», набитом всяким бредом, но не лишённом нескольких крупиц истины, опубликовано предположение забытого ныне исследователя. Поскольку это предположение напечатано в главе «О Божественном в делах человеческих», оно было признано вероятным и несколько веков признавалось догматическим: крысы в корабельном трюме появляются из гнилой ветоши, а на суше из грязного белья.

На следующей странице фолианта, в главе «О Божественном в природе», другим автором представлена версия появления из пены морской Афродиты Прекрасной.

Гравюры, иллюстрирующие оба процесса: появление из грязных тряпок существ, покрытых шерстью, с длинными, голыми хвостами и материализация из нежнейшей пены обнажённой женщины, напечатаны рядом. Пояснения к гравюрам набраны одним и тем же незатейливым, лёгким шрифтом.

Когда, подготавливая материал для реферата, Ваш покорный слуга набрёл на эти соответствия, то решил, что шрифт и расположение иллюстраций в книге, единственное, что объединяет эти две теоремы. Изучая всё, что сумел найти в академических, институтских и прочих библиотеках, обнаружил: теорем о происхождении крыс в корабельных трюмах, и появлении женщины из морской пены, никто никогда не оспаривал и не пытался опровергнуть. Никто и никогда.

Но, с другой стороны, алхимики, теософы, художники, астрономы, колдуны, математики и творцы квантовой механики, все создавали. Кто из Божественного Дыхания, кто из подвальной жижи. Творили условия, в которых стало бы возможным создание женщины с максимальным коэффициентом соответствия образу Афродиты Прекрасной. А ветошь и грязное бельё, - отходы основного процесса.

Любое эволюционное развитие, сжатое во времени в моментальный скачок, требует колоссальных затрат энергии: или из грязи и отходов в крысы, или из пены морской в Божественное Создание. Здесь следует согласиться, что морская пена славных до библейских времён сама по себе была Божественным Созданием и исключительных затрат эволюционный скачок не требовал. И дальнейшее содержание милейшей из женщин обходилось без проблем: созданная из Божественного Дыхания, она этим Дыханием и питалась. Впитывала вместе с шумом волн, приливами и отливами, похрустыванием звёздных мерцаний.

Вероятно, различие в способах питания и послужило аккумуляторной, буферной зоной, которая накапливала не использованную Афродитой Прекрасной энергию, отдавая её на материализацию крыс и для предотвращения резкого падения температуры в точках материализаций. Может быть, внезапные оледенения, это результат несбалансированных эволюционных скачков.

Никаких научных, с нашей точки зрения, описаний способов инкубации и доказательных, зарегистрированных фактов проявления этих двух эволюционных процессов не приводится. Это отсутствие позволяет выдвинуть гипотезу о том, что эти два процесса были столь очевидны для современников, что не требовали доказательств. Телом Афродиты Прекрасной средневековое научное братство не располагало, поэтому сведений о внутреннем строении Божественного Создания не приводится и вопрос о земном способе питания и гастрономических предпочтениях Афродиты Прекрасной, нектар или амброзия, остаётся открытым по сей день. Вероятно, поэтому версия о происхождении Афродиты Прекрасной не признавалась догматической: слишком много положений оставлено на веру, как очевидные для современников. Ведь, никто из смертных не повторил этот опыт с соответствующим качеством результата. Даже отшельники, допущенные к шороху Великого Прозрачного Дыхания.

Великая Животворящая Сила не допустит, чтобы творения Сердец, Умов, Рук Жрецов Великого Прозрачного Дыхания достались простолюдинам.

Плоским, тупым жаром вздохнувшее Солнце изо всех сил отталкивало от себя Землю в глубину неба. Сквозь пыльный, деревянный воздух бамбуковым ветром протолкнулся колокольный удар, от потерянного села к иссохшему, безразличному полю.

Сердце билось всё глуше, исколотые соломой руки тянули вниз, жёсткие лучи колотили по косынке и колтыхались в висках большими, долгими, тугими, влажными волнами. Огромный, остро торчащий вперёд живот, который вся родня считала избавлением от засухи, и из-за которого приходилось терпеть требование обезумевших от жары и бездождья тётушек, становился тяжелее, не позволял выпрямить спины.

Лобастые тучи, ненадолго опередившие главную, выстроились вдоль берега спрятанной за краем поля реки. В провалы между тучами, - в невидимую реку, в маленькое, заставленное скирдами пространство, в бок, в косынку прозрачными, кологривными от близкого дождя лучами, упиралось Солнце. Побуревший лес, столько дней жил мечтами близких полей о прохладе, отбирая у них безоблачными утрами ночную росу, оседал в безжизненный подлесок, под аксонитовый бок вырастающей над ним тучи.

С безразличным спокойствием прятала туча под своим брюхатым телом гремящее колосьями поле, растянувшееся вдоль издёрганной дороги.

Вязкие толчки больными ударами опустились от висков к животу, заставили охватить онемевший живот исколотыми руками. К дому не успеть. Рожать придётся в поле, прячась от людей, скрывая от мужиков народившееся дитя. Раскалённая стерня, брошенная под ноги ежовой шкуркой, режет растрескавшуюся кожу, растягивает путь к расплывающейся в мареве ближней скирде.

Притянутый онемевшей землёй, безо всякого желания, выполняя предписанные обязанности, нехотя просыпался дождь. В недолгих конвульсиях жарких, плотных толчков ветра, преддождье разбрасывало по межам неудержавшиеся в небе капли. Измятые, тёплые они стекали по ожившему соломенному духу, поднимающемуся от окостеневшего поля. Редкими, гигантскими тростинами, обломленными у единственного листа, из трещин поля, разбитого Солнцем, торчат косы.

Словно нежную молодую траву, всё скорее и скорее, скручивали мужики колосья в проволочные пучки, смешивали шелест соломы с балабанным стуком капель по земле.

Осознавая свою необходимость и величие, серой шероховатой стеной ливень уверенно выдавливал с поля всё живое, перемигивался с последними лучами Солнца, острой, редкой дробью бьил по обгорелой шее, голым рукам, распаренной спине, разукрашивал леопардовыми пятнами выцветшие ручки кос. Стеклянные, брошенные на произвол судьбы, капли врезались в стальные лезвия, подставленные последним проблескам Солнца, перебирали гармоники, продолжали нескладным оркестром колокольный удар. Капли бросились вдогонку мужикам, неспешно бредущим позади женщин к неглубокой опушке близкого леса, врезались в огромные, тусклые когти кос, вскрикивали глухими звонами, которые теряются среди дробящихся на лету стрел, рухнувших сквозь рыхлую тучу, навстречу молодым росткам стеклянного бамбука, вырастающего из жёсткой земли.

Только ночью, выбиваемая дождём, липкая жара трудно, нехотя растворилась между невидимыми каплями. Её душный, влажный послед не то поднялся к застеленному небу, не то прижался, поутру, к земле редким, спокойным туманом, оставив воздух острой, прозрачной прохладе.

К утру закончился и ливень. Так же, как и начался: редкими, хаотичными конвульсиями. Последние, невесть откуда взявшиеся капли отлетевшего ливня лениво стукались в песчаные мурашки.

Разрубивший реку понтонный мост тянет за собой песчаный берег до самого шоссе, бросает остатки песка в придорожные канавы.

Облезлые рыбёшки притопленных лодок, пришпиленные к берегу железными прутьями, хранят девственную гладь реки внутри своих раскосых тел. Солнце щекотит помутневшие, набухшие от дождя мутные струи, которые река перемешивает быстрыми бурунчиками. Но щекотливые блики только разбиваются о волны скользкой, плоской россыпью и река трётся с ласковым шепотком о тростник, плещет шебутными волнами по пологому берегу, старается докинуть кусочки желтоватой пены до ракушек, вылезших из реки слишком далеко.

По ночам, выставив наружу желтовато-серый язычок, выбираются ракушки к тонким, мягким, плюхающим волнам, раскрывают створки навстречу свету купающихся звёзд, навстречу осыпающейся со звёздных лучей Пыльце Небесных Кувшинок. Осторожными, невидимыми пузыриками, просыпавшимися между перламутровыми створками, припудривает Пыльца Небесных Кувшинок блестящие, гладкие, влажные розовато-серые тела. И, через несколько лет, спрятанная от проточной воды, собирается Пыльца в матовый комок желтоватого речного жемчуга.

Иногда, так редко, что даже Великий Садовник Небесных Кувшинок забыл о последнем случае, в раскрытые створки самой большой, самой перламутровой ракушки залетает Пыльца Самых Дальних Синих Звёзд.

Дева-ракушка, стараясь успеть до рассвета, сомкнув створки раковины, спрятав упругий язычок в песок, медленно возвращается в реку и замирает в илистом дне, в тени нежной ивы или среди ножек остролистого тростника.

Не пойманная Пыльца Небесных Кувшинок, сбитая в ажурную сеть, в тонкую полоску береговой пены, днём высохнет и надолго, может быть навсегда, затеряется в неширокой полосе нетронутого травой песчанного берега, слипшаяся в неотличимые от песчинок комки, затеряется в прибитом ливнем песке между канавками, оставленными упругими язычками ракушек.

Переплетаемые редкими каплями засыпающего ливня, прозрачные, бело-бело-голубые вихри, вырвавшиеся из твёрдых створок небольших раковин, играли по ночам с шершавыми, острыми листьями тростника и осоки, растворялись в ласковых листьях ив.

Ночной ливень убрал тропки, протянутые поперёк тонкой полоски песчаного берега, спутал приметы, отвёл возможные взгляды от больших, почти чёрных незамкнутых створок одинокой ракушки, замершей у подножья свай.

Перед ракушкой, среди вкопанных по плечи, выморенных до черноты дубовых стволов, углубляла пространство невидимая прохлада, в которой росли бесстрашные, неторопливые мхи. Прямая, плоская тень настила оторвалась от робкой ракушки и нехотя наползла на мокрое крыльцо по стоптанным ступеням.

Из-под лоскутов выцветшего дермантина, которым была оббита входная дверь, торчала сухая трава вперемешку с тряпками и жёлтыми кусками речного тумана, вдохнувшего свет поздней Луны, - растрёпанной воробьями ваты.

Вздыбленная пыль, обезумевшая от упавшего внутрь чистого, промытого утреннего воздуха, перемешивала сверкающими узорами бесконечных траекторий густой, терпкий, сладковатый запах неизвестного настоя с запахом забытого чердака и отливающих золотом запахов трав, развешанных пучками по стенам, перемешивала запахи со светом из окна, невидимого за поворотом длинного коридора.

Из-за куска дерматина, прикрывающего лаз в нижнем левом углу двери, тихо, словно на цыпочках, вошла кошка, потёрлась о мокрую плетёнку сандалий.

Откуда появилась Тётушка, осталось тайной. Вероятно, она сплелась в береговом, давным-давно построенном доме из пыльного воздуха, замешенного на безплотных Солнечных лучах, пропитанных запахом лесных трав.

- Деву-ракушку встретил?

- Там нет девушки.

- Последние годы одни шелеканы выходят. Берегиням играть не с кем. - Белый, в жёлто-зелёном орнаменте платок, глубокие глаза. - А в комнату, чего не вошёл? Тётушка достала из-за брезентовой занавесочки, скрывающей пустоту в стене, ключ с большим кольцом.

- Я не знал, что там ключ. Да, не открыл бы без Вас.

Напротив двери висело чистое зеркало, заклеенное фотографиями родственников, оставившими маленькое чистое пространство, в котором, иногда, отражается профиль с тонким носом и твёрдым подбородком, профиль Тётушкиного лица.

Белые оконные занавески, вышитые по краям синими и зелёными полосами, прятали за полупрозрачными складками оконные рамы, прикрывали узкие плолосы пологого берега.

Ветер придимал свои щёки к стеклу, неслышно раскачивал осоку и густые кроны прибрежных деревьев.

Голенастая девчонка пробежала по мокрому песку от одной занавески к другой, перепрыгивала через ракушки, ползущие по мокрому песку от реки неведо куда.

Комнатная пыль в солнечном луче понеслась следом за мной сверкающим, хаотическим ураганом.

- Куда идёшь-то?

- На лестницу.

- Не на Лысу Гору?

- Нет.

- Дорогу знаешь?

- Ага.

Кошка, сидевшая на приземистом диване с откидными валиками по бокам и вылизавшая лапу, подняла голову и блеснула в мою сторону прозрачными глазами. В открытую дверь, скользнув с реки, шарахнулись Солнечные блики.

Проложенная к вершине огромного, крутого холма, лестница с потемневшими дубовыми ступенями, с отполированными перилами, издалека казалась позвоночником огромного, миролюбивого животного, уткнувшегося в склон, заросший дубами и елями, липами и клёнами. У самой вершины холма лестница изгибалась немного, словно пёстрое перо, выпавшее на взмахе из крыла, прочертившее просеку вдоль крутого склона. Перо, вдруг, крутанулось в упругом потоке, отбросившем его на другую сторону вихря, а пространство задёрнуло наверху байковую занавеску леса.

За последней ступенькой, на изрытой канавами голой вершине, ничего не было.

В порыве ветра деревья окатили потоком сорвавшихся вниз крупных капель. Густая трава пригнулась у кромок асфальтового шоссе, простодушно и прямо брякнувшегося перед крашенными монастырскими воротами. Невысокая монастырская стена, плоскими уступами охватывая склон со стороны Лысой Горы, отделила небольшой островок леса, растущего на вершине холма. Далеко справа виден склон Лысой Горы, надрезанный поперёк тропинками, протоптанными коровами. Внизу, у реки, ивы неторопливыми водопадами окружили Тётушкин дом. Противоположный берег реки завернулся в синеватую дымку, прячет берёзу, стряхивающую с гибкой ветви размякшие листья.

Прикладное значение лестниц, форма ступеней которых не изменилось со времён зарождения человечества, приобрело параллельное мистическое значение, особенно в городах, оторванных от живой природы.

Из-за недолгой продолжительности человеческой жизни и необходимости накопления знаний следующими поколениями, лестницы стали фактом, подтверждающим импульсную природу эволюции человечества, словно позволяя человеку, ещё при жизни, подняться немного выше понимаемого им мира.

Среди перепутанных переулками городских улиц, встречаются лестницы всевозможных видов и назначений. Но особенно интересны брошенные, ведущие неизвестно куда.

Вместе с переезжающими, счастливыми новосёлами, память о старых кварталах прорастает в новостройках глубокой эмоциональной структурой: несколькими стоптанными деревянными ступенями во дворе многоэтажки. Напоминаниями о существовании непостижимой, невидимой действительности невесомая лестница с продавленными перилами, сваренная из арматуры, брошена неровными штрихами на склон насыпи у шоссе. Горкой ажурных сварных перетяжек внутри газона между липами, брошен мост над несуществующими трубами газовой магистрали. В забытых уголках старых городских парков и на засаженных бессвязными деревьями пустырях, замерли покосившееся ступени окаменевших источников, ведущие неизвестно куда. Белеют скользкие, отлакированные дождём мраморные ступени, пропорциональной горкой брошенные среди парка, рассыпаются дорожкой мелкого шлака.

Город, давно смирившись с бульварами, парками, разбавляющими его упрямый характер, прячет в потаённые уголки островки отлетевших сказок. Во время зыбкого, безпокойного сна туда приходят городские мечты, чтобы вспомнить о тихой, прозрачной, невероятно далёкой жизни. Но утончённой вкус признанной необходимости выталкивает шумливой предпраздничной суетой воспоминания, вспыхивающие во сне еле заметными бело-синими точками. Из центральных улиц, из затянутых в стёкла витрин, из жидких бульваров с обречёнными на обязательный уход и заботу деревьями с рано желтеющей листвой, из полуизвестных переулочков, заставляя всезнающие сквозняки закрывать подлетевшими кусками бумаг вспыхивающие бело-синие просверки, воспоминания незамеченными улетают по-над пунктиром бордюрных камней к городским окраинам. И вслед за ними белесая, пористая, холодная лава микрорайонов растекается вдоль трещин лопнувших, продавленных, расчёсанных колёсами автомобилей асфальтовых корок шоссе.

Настигнутые бело-синие точки воспоминаний, размозжённые о действительность, рассыпаются вдоль берега прудов растворяющейся во времени и в космосе границей бывших барских усадеб, брошенными на руки немногочисленных жильцов неремонтируемыми трёхэтажными домами с облезлыми, растрескавшимися стенами, неотличимыми от цвета илистого берега. Стоящие по пологим берегам прудов невозмутимые ивы бывших барских парков, давно не замечают судорожного дыхания трущихся ветвей, похожего на скрип, еще позволяют мальчишкам лазить по своим стволам. Иногда, зимой, не выдержав неожиданно сырого снега, Ивы сбрасывают ветви обнажают рыхлую, начавшую темнеть древесину долгим, сухим треском или сильным, пустым хлопком. Полуразвалившиеся трёхэтажки внимательным эхом провожают перекатистый треск, убегающий к панельным новостройкам.

Девчонки-подруги, которых старый дом, живущий чувствами своих жильцов, не в силах удержать внутри себя не тёплыми сказками об окружающем мире, не танцами послушной пыли в свете Солнца, процеженного двойным стеклом окна, девчёнки-подруги всякий раз оставляют дому дробное эхо в закопчённом пространстве гулкого подъезда, заполненного воспоминаниями.

Девчонки спрыгивают с крыльца через грязный щебень и битый кирпич, обнажившийся на месте содранных кусков асфальта, через забитые бумажками, окурками, прошлогодними листьями, вперемешку с ростками полыни, через ящички, открытые выдвинутыми перекошенными крышками каменных ступеней. Девчёнки стараются хлопнуть рассохшейся, исцарапанной, упрямо не закрывающейся дверью подъезда. Прижимая к земле подошвами сандалий головки розового клевера, девчонки идут по зарослям луговой осоки, срывая на ходу бело-синие шлепочки ромашек, выросших вдоль тропинок, протоптанных задолго до рождения девчёнок.

Девчонки идут к голоногой, кривой, потемневшей лавочке с отполированным сидением у перекошенного одного стола, убранной в заросли голоногой сирени. Они бережно прижимают, каждая к своей груди, свёртки истёртых полиэтиленовых пакетов. Раскладывают на лавочке и на столе игрушечную посуду, приносят с берега пруда ила для кукольного обеда и, старательно подражая шелесту мерцающих листьев, шепчут, укачивают наряженных в цветастое крошечное бельё оживляемых болванчиков. Распущенными, неубранными, размётанными на ветру молодыми ветвями, сирень смахивает падающие в пруд звёзды, разбивающиеся о тонкие прутья цикория, выскочившего среди зарослей клевера и осоки прутьями пресноводного коралла с синими раскрытыми медузами.

Перемешанная со смогом, иссушенная, истёртая автомобилями пыль поднимается измученными летними днями к Солнцу, чтобы, тронутая высотным холодом, осыпаться вниз зеленоватой пудрой на придушенные, чахлые, придорожные липы и вязы. Пыль и дождь, прижатые холодными ветрами к плоскому, словно сброшенному с высоты, бывшему барскому пруду, мелкой наждачной бумагой затирают воду пруда в мутную, мокрую байку.

Она сидела на лавочке в короткой кожаной юбке, в кожаной куртке, прикрывала зонтом не себя, а изрезанную, перекошенную столешницу. Носком туфли она подкидывала мшистую, набухшую землю, старалась добросить до золотистой бутылочной пробки.

Разговор не получался. Молчали, когда шли к автобусной остановке по единственной аллее, оставшейся от старого парка, среди высоких дубов с ярко-жёлтой листвой.

Время от времени, в ритме капель, с деревянным стуком тыкались в ветви, летели вниз сорвавшиеся жёлуди, дополняя лёгкое, ненавязчивое шуршание опавших листьев.

Уверенная рука откинула прядь волос за ухо, похожее на вывернутую наружу нежно-розовую, перламутровую створку раковины, открыла профиль лица с ясными, немного резкими контурами.

Робкая иллюминация, развешенная по столбам, вспыхивала неожиданно приятным оранжевым светом, повторяя полосу Млечного Пути, скрытого за облаками, прорисовывала между камнями домов тоннель улицы. Жёлтые и синие фонари рассыпались в кронах деревьев фосфорицирующими многослойными клипсами.

Истёртый пешеходный переход дробил размеренными паузами асфальт.

В подъезде панельной многоэтажки пахло кошками. Задрипанный лифт с бьющимися в конвульсиях стенами, превращёнными в журнал комиксов, раздвинул заскрежетавшие двери.

Она уселась на подоконник спиной к стеклу окна последнего этажа, быстро спрятала мелькнувшие под кожаной юбкой белые кружева, стукнула по подоконнику донышком пивной бутылки. Её силуэт прятал моё отражение от мутного стекла.

Снаружи, на стекле отпечаталось серо-синие вечернее небо городской осени, раскрошенная, щербатая линия крыш.

В конце улицы, над домами торчат два высотных дома-близнеца с переломанными рёбрами.

Внутри них, примерно в двух третях двадцатиэтажной высоты, теряется чувство пространства-времени. В этом доме время сжимается, а в этом растягивается. И совершенно невозможно сориентироваться, который лифт открывается левой рукой к выходу, а который правой...

Стекло незапертой рамы задребезжало от удара в спину, упругий ветер бросил на подоконник горсть холодных капель.

На лестнице, неосвещённой, с выбитыми лампами, тихое ерзание подошв, растянутое в высоту полумраком, стёрло шелест опавших листьев, оставило начальную пустоту.

Вспыхнули в чистом воздухе янтарные глаза свернувшейся на лавочке кошки.

Негромкий, мягкий блюз, безразличный к дождю, звучащий ускользающим ароматом дубовой коры, проводил до улицы, невидимой за зарослями шиповника и боярышника.

Земля ещё на один день приблизилась к убегающему краю Вселенной.

## Глава 2 БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

БУЛАТ И СЕРДЦЕ.

Одна из особенностей современной цивилизации в том, что современные города строят Вавилонские башни приданий и сказок, выставив на вершину сияющую кость официальных признаний.

Расплющенный, прижатый к земле тяжёлым облаком пыли, мегаполис втягивает в себя фольклор, рассказанный оригинальным языком провинциалов, обманутых городскими сказками.

Легенды местного значения, отличающиеся музыкальностью, очень личными, почти интимными интонациями, легенды, жизнь которых ограничена внутренностями небольшого города или двух-трёх деревень, платят за выход на столичный уровень потерей орнаментального построения. И к вершине подходят сглаженными, обглоданными, с подогнанными, обрубленными сюжетами, приемлемыми для официального признания.

Прозрачные в своей невинности и наивности, грёзы и желания, пролетев по центральным проспектам и престижным кварталам, отшвыриваются на сквозняки переулков обрастать пёстрыми перьями и пухом общипанных городских пьес.

Для того, чтобы сохранить свою тиражированную индивидуальность, бегая от одного пересказчика к другому, переплетённые и обросшие столичными обертонами, почти все приезжие истории остаются в изрисованных столичных подъездах, сохраняя призрак утерянной неповторимости. Большинство легенд, живших до времени свободной негородской или нестоличной жизнью, возвращаются туда, где родились, бросив на произвол судьбы свои оригинальные одёжки разного размера и фасона, нанизанные на веточки и косточки коренных столичных историй.

Города пригородной зоны, выросшие на местах иссыхающих деревень, принадлежавших князьям, графам, купцам, фабрикантам и жизнелюбивым богатеям различного пошиба, соседствующие с затягивающим пространством пока ещё не тронутого леса, охотно дают приют выхолощенным, поиздержавшимся легендам, одевают их в неброские одёжки городских окраин. Жизнь, безразличная к человеку и его легендам, затирает особенности былей, небылиц и, со временем, невозможно отличить реальные события от вымышленных, изначальные, природные кристаллы сложившейся провинциальной мудрости от хрусталя местной шлифовки.

Но, в каждом городе, среди дворовых пересмешек и сказок есть одна, реальность которой не оспаривается. Это повесть о несчастной любви и/или кладе, оставленном эксцентричным богатеем или лихими разбойниками.

Клады! О, клады столичных волшебников спекуляции и грабежа! Сколь многочисленны и потаенны легенды о денежках, спрятанных в изгибах проспектов и переулков.

Со времён основания, в болотистом изгибе спокойной реки, под сваями и фундаментами города спрятано столько золота, что хватило бы нашей Московской области на несколько лет спокойной жизни.

Отогревшись, отъевшись в пригородных дворах, выпотрошенные и пообкусанные, истории чаще всего объединяются в одну, добавляют к сюжету местные колыбельные о страшном оборотне, гуляющем по огородам между банями, а по праздникам по центральному парку в виде голого кота или дворняги с бриллиантовым ожерельем вместо ошейника.

Прославленный на всю страну Дирижабельным заводом, Институтом Физики, Гранитным комбинатом, Театром, на всю область Химзаводом, а среди узких специалистов спиртзаводом, построенный во времена, когда любовно оберегаемые границы поместий и полевые межи раздвинулись до самых дальних границ страны, прославленный на всю Страну, наш город сохранил в мутном пространстве задушенных сказок чистый, прозрачный взгляд.

Поставленные на перекрёстках степных дорог собирать каменеющую любовь скифских женщин по погибшим мужьям и нерождённым детям, каменные бабы скифских степей, потревоженные и растащенные по музеям и встроенные в фундаменты городских амбаров, сбросили накопленные за века рыдания. И невыплаканные слёзы рухнули обломками не родившегося ангела: корпусами заводов и блоками фабрик. Не избежал печальной участи и наш город, в котором до сих пор гуляют где-то светлые годы моего детства.

Истории начинаются не на Земле и живут, пока сохраняется тайна их рождения. И, если разгаданная тайна, брошенная на письменный стол сборником сухих анекдотов или учебником литературы, остаётся жить в параллельном мире детсадовских страшилок и полупьяных кухонных сказок, значит не всё потеряно для этого мира.

Последние частные бани в нашем городе исчезли задолго до моего рождения. А пустыри, оставшиеся на окраинах города, напоминающего столичный микрорайон, раскроенные невысокими заборами и раскопанные под огороды, постепенно застраиваются многоэтажками и закатываются под автостоянки.

Маленькая Швейцария, - берёзовая роща, место, где соприкасались, не претендуя не на одно дерево, межи трёх поместий, росла на месте Гранитного комбината, Заводской улицы и Проспекта Пацаева. Центральный парк, участник почти всех городских историй, остаток славной рощи, в которой, по преданию, был зарыт клад из обоза стряпчего Семёна Пустошкина. Клад отрыл, во времена помещика Бучумова, приезжий неизвестного сословия, тело которого было найдено, через несколько дней, в Неглиной, а вещи из клада, по преданию, видели в избушке смотрителя рощи. Избушка, переходившая по наследству от одного смотрителя к другому, стояла на краю берёзовой рощи, перед прудом, у переезда, за кинотеатром, на том месте, где коротает долгий век заброшенный склад.

Пригороды! О, Пригороды, сохранившие кучерявость лесопарковой зоны! Пригороды, не тронутые кладоискательской лихорадкой, испытавшие единичные посягательства на тайны своих приведений.

Кладоискатели! О, Кладоискатели, сколько ваших костей лежит в подземных ходах крепостей, в лесных трущобах, в пещерах, на дне горных ущелий! Кладоискатели, сколько вас бродит по извилистым городским переулкам и просторам холмистой равнины, потеряв всё, кроме надежды.

Кладоискатели, сколько вы знаете историй, услышанных за время поисков! Поэтому, необязательно начинать с длинного вступления, подводящего кладоискателя к основному повествованию, а начнём с главного.

Если хочешь увидеть Душу зарубленной Колдуньи, чтобы понять, где зарыт клад с бутылью Брюса, начинай тёплым летним полднем с берега Канала. Если всё сделаешь правильно, если вовремя прочтёшь, не забудешь, заклинание, сложенное на посиделках, на девичьих гаданиях, в прокуренных кухнях, вернёшься обратно. Если не с планом поисков, если не с кладом, то, хоть, с чистым, ясным рассудком.

Так становись же, милый, спиной к воротам Гранитного комбината, на «железку», и иди вперёд, не оглядываясь.

Почему отсюда? Кто знает. Вероятно, и легендам не хватает мягкого света синеватых ив, музыки проплывающих по каналу прогулочных кораблей, невидимых с «железки», направленной крутыми берегами глубокого русла, словно рупором, вверх, в небо.

Иди, смешно семеня по разбитым, неритмично набросанным деревянным шпалам. Иди по неживому, отполированному позвоночнику рельсины, смешно балансируя раскинутыми руками безкрылой птицы.

Иди... Глыбы, глыбищи и глыбки гранита и мрамора приветствуют тебя холодными, скорыми искрами Солнца, отразившегося на свежих, сверкающих изломах, словно оголившихся от застывшего вздоха рёбрами, со следами буров на скомканных плоскостях, с именами, торопливо и неровно намалёванными на сырых каменных пластях. Не оглядывайся...

К началу двадцать первого века от груд навалившихся друг на друга каменных блоков, привезённых в год открытия завода, остались редкие, прячущиеся под заборами в зарослях полыни полурассыпавшиеся, расслоившиеся обломки. И на Гранитный их не забирают, и горожане не раскалывают на щебёнку. Но кто считает смельчаков, проходивших по «железке».

Железнодорожная колея выходит из виража перед кочегаркой, вытягивается перед винным магазином, вдоль жилого дома, пересекает Лихачёвское шоссе, ведёт мимо автобусной остановки, поставленной на месте керосиновой лавочки, ведёт между второй кочегаркой и школой, пересекает Спортивную улицу, ведёт между Центральным парком и микрорайоном Центральный и, заложив вираж вокруг пруда и старого склада, уходит перед Водниками на Москву.

Перед алюминиевыми ангарами, у переезда через Спортивную улицу, недалеко от входа в парк, корявой запятой торчит последняя застава, ручная железнодорожная стрелка. От стрелки ещё можно повернуть обратно безо всяких потрясений. Многие так и делали, особенно после встречи с одичавшими собаками, в опустевшую летнюю ночь сбивающихся в торжественную стаю и острым лаем прощупывающих Центральный парк.

Иди... Расчитай время так, чтобы летней ночью подойти к бывшему складу, в котором сейчас автомастерская.

С первого раза редко кому удавалось сделать всё правильно. Дворняги шастают поперёк «железки», зыркают крепкими глазами. Не встречайся взглядом с хитрым, жестоким, безжалостным вожаком. Сказывают, что вожак несколько раз бывал во власти Бригадира, и поговаривают, что становился человеком. Если поймает вожак твой взгляд, никто и ничто не поможет тебе в узком тоннеле между забором автомастерской и забором микрорайона.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Да на Море-Окияне, да на острове Буяне стоит бел гора Алатырь. На той горе берёза, да овца, дуб, да сосна, ива, да вяз, да орлиный глаз. За ним чугунна доска, на доске письмена, да овёс, за доскою цепь, на цепи рыжий пёс. Синий месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Жёлтый месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Красный месяц разгорается, Царь-огню поклоняется. Да на белой горе Алатырь Горынь-цвет открывается. Пестик котлянный, лист голубой. Клёкот кливый, горыний мех, избави от собаки одной и ото всех. Забери же, пёс, свой гнев, свою ярость, острый зуб. Иль отлипнет псово мясо от раздробленных костей, оголеет псова шкура, затерзает пса репей, разорвёт гвоздём рудяным псовые кишки. Будь моё слово крепким крепко, твёрдым твердо, со красными воротами, со серебряным замком. Воротам не открыться, замку не отомкнуться. И свидетель в том бел-Старичок бела борода, что сидит на бел горе Алатырь. Аминь.

Почувствует пространство в себе молодого, храброго рыцаря и сгущается похолодевший воздух вдоль разряжённого узкого тоннеля в прозрачные стены, обозначенные сталью рельс. Утихнет в Центральном парке гуляние и разбуженный пьяными песнями и криками Дух старого склада погонит неприкаянную Душу Бригадира приманивать одиноких, напившихся до отключки мужиков к оврагу, на дне которого тощая речка собирается в маленькое проточное озеро. Духу Бригадира всё равно, кого мытарить. Духу Бригадира всё равно, кого таскать за пьяные виски, да бросать о земь, выбивая последний дух из безчувственного пьяного тела, не подпуская к своей заветной сердечной любови, к своей последней земной радости, к Духу Фиолетовой принцессы.

А Центральному парку хочется зарасти орешником, малиной, крапивой и ландышами.

Любовь! О, любовь! Ещё никто не смог определить, где начинается любовь, а где, Правь. Может, это и стремятся понять фанаты спрятанных чувств, старательно перечитывая в столичных и пригородных библиотеках в поисках древних карт пыльные, хрупкие листы трактатов по истории?

Местный сторожил, обработчик камня с Гранитного, хронический передовик и отчаянный чифирист, дед Мороз, ушедший в нирвану в середине семидесятых годов прошлого века, уверял, что, напившись до безпамятства, однажды, на девятое мая, проснулся у Центрального парка, напротив старого склада, на берегу озера. Проснувшись, вспомнил, что встретил женщину, удивительной красоты, светящуюся в ночи, в изумрудном платке, переливающимся синими и фиолетовыми всполохами. Но где, не помнит.

В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году попытку найти клад Брюса предприняли студенты Московского Архивного института. Под предлогом начала капитального ремонта, студенты перекопали почти весь пустырь вокруг склада. Строительный отряд был арестован в полном составе во время подкопа фундамента склада. Этот случай обратил внимание администрации города на пустующее помещение и, после настоящего ремонта, проведённого тем же строительным отрядом, но безплатно, склад использовался по своему прямому назначению до конца семидесятых. За это время были предотвращены: две попытки подкопа, одна попытка грабежа и один пожар.

Будничным утром лета тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, без документов, в грязной одежде, с трясущимися руками, не бритый, в перевозбуждённом состоянии, с ввалившимися глазами, с лопатой и огромной сумкой, был задержан аспирант Исторического факультета Московского Университета Сибуров Иван Григорьевич. Задержанный не сумел внятно объяснить цель своей поездки, и был оставлен в городском отделении милиции до прибытия следователя по особо важным делам. На следующее утро, задержанный найден в камере совершенно потерявшим рассудок. Задержанный не помнил ни своего имени, никто он, не помнил названия города, в котором задержан, название страны, в которой живёт, не узнавал своего отражения в зеркале, не ориентировался во времени. Через несколько месяцев, оправданный, с белым билетом, Сибуров Иван Григорьевич вышел из больницы, оставил аспирантуру и уехал в сторону Уральских гор. И след его затерялся.

Никто не знает, сколько молодцов, ради встречи с Фиолетовой Принцессой и клада Великого Брюса, поставили на карту свою жизнь и рассудок.

Вокруг Виноградова, Дирижабельного завода, вдоль Канала, обычно после праздников, находили безумных людей, лишившихся языка. В подвале городской больницы до сих пор лежат в пыльном шкафу истории болезней этих отчаянных смельчаков. До сих пор причину их безумия объясняют чрезмерным употреблением алкоголя. Большинство героев приходят в себя после лечения, но некоторые, чудесным образом, обретали рассудок, когда машину скорой помощи встряхивало на железнодорожном переезде у Центрального парка, напротив оврага с озером на дне.

Иди... Если правильно расчетать время, то к часу тёплой летней ночи, подойдёшь к началу основных событий. Справа, пустой, онемевший Центральный парк, слева, за забором, заросшем полынью, алюминиевые ангары. Впереди овраг с озером на дне, за оврагом, Дирижабельная с редкими, испуганными легковушками, быстро и безшумно прошмыгивающими через переезд. Ушедшие за шоссе, словно за черту, спокойные и равнодушные ко всему миру девятиэтажки, неспеша, постепенно гасят свои окна, оставляют тебя у поляны один на один с самим собой. И набухшей каморой склада. Вверху высокое-привысокое, глубокое-приглубокое, котляное небо. И ночной воздух настолько приятен, насколько может быть сладка жизнь. И к людям, засыпающим в равнодушных домах, чувствуешь такую любовь, что веришь, что встанут они из своих безопасных кроватей и уведут тебя отсюда. От склада, от внимательной, безпощадной силы, овладевающей тобой и отнимающей самое дорогое.

А вверху столько места, сколько простора... И только звёздам интересно наблюдать неспешно разворачивающиеся события.

Не кричи, не ругайся, не суетись, не спеши, не беги, не споткнись... Иначе потеряешь сознание... События идут своим чередом. Ожил, разбуженный пьяной праздничной радостью, Дух склада. А у склада нет никого, кроме тебя. Если захватил с собой бутылку водки, остаётся шанс выжить. Но, тогда навсегда забудешь, зачем приходил сюда, забудешь о кладе Брюса и никогда не встретишься с Фиолетовой Принцессой. Если Дух твой алкает жизни, то остаток ночи терпи в себе тоскующий по колдунье Дух Бригадира и броди с ним по окрестностям города. Тогда, если выдержишь, приведёт тебя к кладу. Услышишь голос внутри: «Стань, топни ногой». Топнешь ногой и обернёшься человеком. И там, где вернулся тебе облик твой, клад зарыт. И отрыть клад следует до следующего утра. А, если не сумеешь, то скитаться тебе по окрестностям. И через три дня и три ночи свезут тебя, милый, в скорой помощи мимо Центрального парка, и забудешь ты о кладе, если не прочтёшь заклинание:

Иду-шучу, приду-кручу.

Вернусь-найду, найду-поверну.

Мою память оставь, тайну мне расскажи,

либо лик свой открой, либо клад укажи.

Всё затихло кругом. Серебряными пиками стала нежная, ласковая, изумрудная трава. Дома прижались к земле, изо всех сил извивается «железка», старается сорваться со шпал, уползти отсюда. С дальней стороны поляны ивы и таволги высвечиваются светлыми сгустками на плоском, бусом полотне ночного полумрака, выпихивают из оврага рыхлое облако комаров, мошкары, ручейников, скользким, шуршащим ковром выползают на поляну лягушки и жабы. Разбегаются серебряными ежами кустики пырея, ползут сизые ужи и вёрткие медяницы, сверкают по ближним далям жёлтые и красные глаза бездомных собак. Птицы смолкают и неожиданно мелодично, красиво и негромко вычвиркивают воробьи. И откуда-то издалека, сквозь неподвижный воздух, словно колокол: буум, буум. И из озера, в котором ничего, кроме звёзд, никогда не отражается, в том облике, в котором её видел в последний раз Бригадир, по измятому, крутому берегу оврага, поднимается Фиолетова Принцесса.

Если пространство, окружающее субстанцию, не раздражать звуками или предметами, безформенное прозрачное облако постепенно густеет и осыпается серебристой пудрой. Оставленная на открытом воздухе на несколько часов, пудра превращается в воду.

Многочисленные опыты, проведённые для определения химического состава пудры, помогли составить единственное мнение: и пудра, и конус состоят из материала, в земной природе существующего, но не соединяющегося подобным образом. Если, находясь рядом с облаком, произносить некоторые простые словесные формулы, то поднимающееся облако воспроизводит картины мира и различных времён; простые предметы, жидкости, металлы, минералы, продукты, а также любые вещества, которые вообразить возможно, производятся силою мысли. Если подносить к облаку предметы, соответствующие или пропорциональные размерам конуса, то облако воспроизводит оригинал соответствующей формы и качества. Живые растения, помещённые в облако, копии не давали, но приобретали здоровый, глубокий, природный цвет, растут не в пример быстрее, дают множество соцветий и богатый урожай, значительно превышающий

прежний. Семена растений, помещённые в облако, образовывали свои копии, превосходящие оригинал по качеству и по всхожести.

Опыты, произведённые докладчиком в присутствии господ офицеров, в оригинале указаны одиннадцать фамилий, показали, что возможно производство в любом колличестве некрупных металлических предметов, в том числе из драгоценных металлов.

Женские духи и мужские одеколоны в пузырьках, украшения и табаки различных сортов.

Устройство же сие, суть копия более совершенного и крупного механизма, устройство которого следующее.

По внешнему виду своему, механизм похож на гончарный станок с кругом, приводим в движение ручкой, соединённой с кругом передаточным узлом. Сотворён механизм из горного хрусталя высочайшей чистоты. Все детали соотносятся по правилу золотого сечения и собраны с величайшей точностью.

Почти из центра верхнего круга вырастает на короткой хрустальной ножке конус, широким основанием верх. Формы конус неправильной, словно измятой, слегка отклонён в сторону и в ту же сторону вспучен. Не вспученная сторона проходит точно по центру круга. Соотношения радиусов неровностей, порядок их расположения, не поддаются современному математическому анализу. При небыстром вращении, создаётся впечатление переливающейся живой жидкости, извивающейся по поверхности конуса.

Овеществление субстанции возможно после помещения внутрь конуса капли чистой воды. Субстанция появляется внутри конуса при значительной скорости вращения. В начале образование субстанции, стенки конуса начинают светиться матовым белым светом, и, при максимальном выходе субстанции над верхней кромкой конуса, становятся настолько прозрачными, что видна капля воды, бегающая внутри поверхности конуса. Поднимающаяся из вращающегося контура субстанция тёмно-синего цвета, светлеет по краям до серебристо-голубого. При увеличении скорости вращения, конус становится прозрачным и создаётся впечатление, что отдельные слои его отделяются друг от друга. При этом субстанция, исходящая из конуса, исчезает, воздух вокруг становится свеж и оздоровляется, телу человеческому становится легко и свободно, исчезают нервные болезни, хорошеет кожа, волосы и ногти, излечивается мигрень, взгляд становится ясен и чист, легко даются интеллектуальные упражнения и занятия. Сопровождает действие никогда не повторяющаяся мелодия, воспроизводимая каплей воды. Единственный феномен, приводящий в замешательство, это не растекающаяся по стенкам во время вращения конуса капля воды. Потому, что не представляется возможным объяснение причины, почему капля воды сохраняет массу и объём.

Свободный пересказ, несколько листов, описания устройства, названного в народе «Бутылью Брюса», написаны рукой царевны Елизаветы Петровны. Подлинность её руки доказана, но листки, составлявшие государственную тайну в течение ста семидесяти лет, вырванные из рукописной книги, найденной после кончины Якова Вилимовича Брюса в его личной библиотеке, исчезли. Остаётся неизвестной причина, почему царевна осведомлена о книге, о которой знали только избранные члены Перунова общества. Автограф царевны исчез в пятидесятые годы двадцатого века, но в спецхране архива Академии наук можно найти фотокопию.

Во времена царствования Алексея Михайловича, у деревни Грибки, принадлежавшей семье Пушкиных, за усадьбой записного крестьянина Афанасия Иванова Сибурова, найдена языческая пещера, затопленная через двести пятьдесят лет Рыбинским водохранилищем. Описание найденных в пещере сокровищ составлялись царскими стряпчими и владельцем поместья Иваном Калиновичем Пушкиным, коему за сохранность пещеры, камней и предметов, найденных в пещере, за охрану и организацию обоза, дарован механизм, найденный в пещере, воспроизводящий музыку вельми приятную. Крестьянину же Афанасию Сибурову жаловано животины по разумению его.

Поговаривают, был в те времена проездом через Москву иностранец италийской странной внешности. Гостил иностранец в Виноградово в ночь того дня, когда граф Брюс докладывал на заседании тайного Перунова общества о механизме, найденном в Сибуровой пещере.

Вечером, в конце марта, в начале Великого поста, у ворот центральной усадьбы встал человек трёхсаженного роста с саженными плечми. Тёмно-синяя накидка его при каждом движении в сыром, прохладном воздухе проблескивала разбегающимися по складкам ворохами искр и делала огромную фигуру почти невидимой на темнеющем, чистом звёздном небе, на спокойной, фиолетовой полосе леса с воткнувшимися в землю молниями берёз. Светло-золотистая кожа непривычного к здешнему климату путешественника, отливала в сумраке зеленоватом светом. Без шапки, босой, без бороды, без волос, с чёрной повязкой вместо носа. Дворовые, поначалу, решили, что беглый и гнали сперва криком, а потом вывели из овчарни отборную свору охотничьих собак. Натасканные псы, коих боялись и ценили во всей округе, гордость Ивана Калиновича, понюхав воздух, покружились вокруг псаря и легли на лужайке около ворот.На шум вышел сам Иван Калинович и, поговорив с прохожим по -латински, пригласил в дом. Всю ночь просидели они за беседой, а на утро Иван Калинович велел закопать подаренный механизм у дальней границы усадьбы. И, чтобы не рыскали люди в поисках сего клада, решили построить на том месте дом. Но начать строительство не было никакой возможности. Сначала воевали Балтийское море, потом Чёрное. Пока отдышались, пришли французы. И, только после французской компании, через сто двадцать три года, управляющий Аким Павлов поставил на краю оврага, над проточным озерцом, на опушке берёзовой рощи, летний, охотничий дом.

В усадьбе же осталась точная копия закопанного механизма.

«...и молитвенно прошу Вас, Ваше Высочество, императрица моя, мать Земли Русской, выкупить за деньги ими названные, для развития науки Российской и возвеличивания Вашего, вещицу, под названием «Рог изобилия». Описание прилагаю». По высочайшей просьбе, Иван Калинович подарил императрице копию механизма, закопанного у дальней границы усадьбы.

Примерно через два года, за год до кончины, граф Брюс отправляет в Санкт-Петербург тайный обоз. В газете «Московский вестник» публиковались подробные отчёты об уголовном расследовании дела об ограблении обоза. Невиновность графа Брюса была доказана, но ходили слухи, что граф Брюс сделал копию диковинного механизма и в обозе везли копию, а настоящий механизм остался в Москве, у графа Брюса, в Сухаревской башне. Чем же тогда объяснить изготовление графом Брюсом для императрицы Анны Иоанновны нескольких обещанных пудов золота.

Существует ли вторая копия «Бутыли Брюса», неизвестно. Но французы, во время оккупации в тысяча восемьсот двенадцатом году имения Виноградово, принадлежавшее тогда Бенкендорфам, искали опись Сибуровой пещеры, составленную Иваном Калиновичем Пушкиным. Бенкендорфы поручили сохранность имущества и архива управляющему, Акиму Павлову. «Старостам выбрать места для хранения указанного имущества, и прибыть в усадьбу с подводами. Остальное имущество хранить по возможности. Что касаемо кормов, то потрава возмещена будет сполна». Имущество сохранено почти полностью, за исключением части, которую укрывали в четырёх сгоревших во время оккупации домах в селе Грибки. Граф Бенкендорф писал об этом в счётную палату. Список укрытого имущества, неизвестным образом попавший к французам, утерян.

Первая история о поисках клада с «Бутылью Брюса» отмечена в тысяча восемьсот пятнадцатом году, когда отряд лихих людей с атаманом, имя которого забыто, перекопал усадьбу вокруг дома старосты села Архангельское, умершего во время оккупации. Потрясая написанной царским стряпчим описью сокровищ Сибуровой пещеры, атаман обещал сжечь Грибки, если крестьяне не откроют место засыпанной пещеры, из которой сто двадцать пять лет назад в государеву казну доставлено: «... самородных и драгоценных же камней в друзах, россыпью и штучно, общим весом шестьдесят семь пудов, золотого и серебряного литья одиннадцать пудов, бронзы девять пудов и неизвестного металла три пуда. В гроте, отдельном же от общей пещеры, найден механизм диковинный, гончарный круг напоминающий, из горного хрусталя чистейшей воды, с чашею на верхнем круге из того же неизвестного металла.

В центре главной пещеры найден большой медный котёл, поставленный прямо на пол, в небольшое углубление так, что над полом осталась треть высоты котла. Вокруг большого котла, на изумрудных подставках, стоят чаши размером с купель, общим числом восемь. Самоцветные каменья сгруппированы вокруг чаш по цвету и по свойству своему: вокруг отдельной чаши свой цвет. Все чаши наполнены густой жидкость цвета дубовой коры с весьма неприятным запахом. В жидкости плавают полуголовастики-получерви розоватого цвета, по форме своей напоминающие зародышей детёнышей. Содержимое чаш выплеснуто в угол пещеры. Пещера, по приказу митрополита, засыпана, как несовместимая с христьянским сознанием. Самая большая чаша, после освящения, оставлена в местной церкви для крещения младенцев и исчезла во время французской оккупации. Четыре чаши отправлены обозом в Соловецкий монастырь, но около Архангельска обоз был ограблен и нахождение чаш до сих пор неизвестно. Перед Отечественной войной тысяча восемьсот двенадцатого года, последние четыре чаши были отправлены на Урал в город ..., где ставили литейный завод. После большевистского переворота, чаши, в которых крестили младенцев, безследно исчезли. Местные следопыты, изучавшие историю родного края и фольклор последних двухсот лет, пришли к выводу, что чаши унесены водяными и русалками в озеро, образованное на месте языческого града, ушедшего под землю».

В начале двадцатого века, любимым местом для полупьяных девичников и тайных гаданий, оставалась баня. В банях и переплетался слух об Акимовской избушке, построенной на кладе, зарытым и заговорённым самим колдуном графом Брюсом ещё во времена Пушкиных, и что стерегут клад восемь окаменевших искателей, увидевших самоцветы, да забывших заклинание.

И всё бы ничего, так и остались бы эти слухи дворовыми сплетнями, да банными девичьими гаданиями, если бы не исчез в конце лета тысяча девятьсот четвёртого года приказчик, управляющий имением Виноградово московского купца М.Я. Бучумова. Исчез без следа, оставив семье двести золотых червонцев чеканки императрицы Анны Иоанновны и письмо, написанное крестьянскими закорючками. В письме приказчик просил не судить его строго, что пошёл он в далёкие края, и, может статься, навеки. В том же месяце газета «Московский вестник» напечатала заметку, что на Сухаревке, в лавке антиквара Алгизцуреева, неизвестный человек крестьянского вида выкупил, не торгуясь, за пятьдесят золотых червонцев, хрустальный круг с воронкою неизвестного металла, издающую очень приятный звук, если внутри воронки катать маленький камешек. Задержать неизвестного не удалось.

Эх, удала русская силушка молодецкая! Эх, горяча хмельная русская головушка! Да длинны-пыльны-ухабисты пути-дороги под небом русским! Эх, крепка водка русская! Кто подумал, что стоит избушка на простом плинфеновом фундаменте, что крытые косяцатой резьбой ставни да наличник, слетят с ржавых гвоздей с одного взмаха, что истресканные, некрашеные рамы затворены изнутри на слабенький крючок. Да, кто бы подумал, что расписанная в рассказах мужиков, видевших, по случаю, избушку изнутри, мол, хоромы малые, лепные, вельми уютные, бархатами да костью с позолотой красованные, окажется сараем с лавкой, не крашеными полками, разбитым шифоньером, рассыпающейся печкой, да поставцом задризганным. Смятошися парни, никак кто морок на них напускает. Поворачивают обратно, ели их не изнурил бы домовой, да в персть не загнал. Но ряжено у них было, а договор дороже денег. Взялись оне мость подымать. Поплевали на ладони, взяли, да во всю опору и потянули. Да, кто подумал, что стропила потолочные, в целый обоём, струкамиловыми перьями резанные, за сто лет подгнили. На омертвелых мужиков с превыспренни громызнулись, взламывая мость, вместе с дюймовыми дубовыми досками, соломою и визжащими мышами, восемь здоровенных каменных болванов!

Неспеша, словно выбирали заранее на кого упасть, вываливались оне с треском и скрежетом деревянным, но сами, молча, мертвяным светом опахнутые. И бежать бы мужичкам, да прибило двоих, почти что намертво, а третий чуть рассудка не лишился.

Пока суд, да дело, пока выздоравливали мужики в тюремной больнице, начали японца воевать. Делать нечего. Или на казённые щи, или под казённые плащи. Бог миловал. Вернулись все трое обратно в Виноградово, да, только, близко к тому месту не подходили.

Расследование, проведённое местным приставом, показало, что каменные болваны: амуры, четыре штуки, статуи римских императоров, три штуки, бюст римского философа, один, куплены по случаю разорения грота в сельскохозяйственной академии, по десяти рублей ассигнациями за штуку. При падении с потолка у амуров сломались луки и две руки, у статуй сломались руки, поднятые вперёд. Бюст сохранился в целостности, исцарапан гвоздями и щепой. Фигуры сии поставлены новым управляющим вдоль тропинки от калитки до двери избушки в назидание поданным.

В ноябре тысяча девятьсот пятого года избушка полностью была снесена взбунтовавшимися крестьянами. Фундамент изрыт, земля вокруг избушки ископана на пол - версты. Об этом, первом официально запротоколированном случае поиска клада, можно прочесть в архиве МВД, в папке с пометкой «особое внимание», «Дело о покушении на собственность московского купца первой гильдии М.Я. Бучумова в его поместье Виноградово в тысяча девятьсот четвёртом-пятом годах».

Дед Мороз, оставивший в упомянутых архивах глубокий и долгий след, в своих комментариях к эпопее о похождениях своих, утверждал, что причина, заставляющая людей закапываться в землю и взлетать в небо, одна и та же. Одинаково просто упасть с неба и врыться в землю, и одинаково трудно вылезти из-под земли и взлететь в небо. Ветераны Гранитного и Дирижабельного редко с ним соглашались, но ещё долго, после ухода деда Мороза в нирвану, считали его автором истории об Икаре. Каждый год, его самые близкие друзья поминали деда Мороза девятого мая на развалинах склада, который, согласно их пересказам Морозовских историй, был построен на воронке, оставленной Икаром от удара о землю.

Двадцать пять лет на месте Акимовской избушки ничего не строили. Первое кирпичное здание склада, разбитое во время Великой Отечественной войны, поставили только в тридцатом году для строящегося завода по производству гелия и водорода. Рабочие, ставившиеся склад и Дирижабельный в славные годы прорыва в освободившиеся небеса, жили в длинном, мазаном, вжавшимся в землю бараке.

Каждую субботу собирались молодцы из двух соседних общежитий и шли, постепенно обрастающей ватагой, через город, через Водники в Грибки, удаль свою молодецкую потешить, хмель развеять. Всех местных незамужних девок сосватали. Кого замуж выдали, кого так обрюхатили. А в Грибках девки елика заговорённые. Ладони, груди теплом сердечным согреют, да смехом, росой холодной в лицо брызнут. К очам своим подпустят, да закрутят-заводят, елико тропку вокруг озера лесного.

Жила в те времена, в Грибках девка красная, зорька ясная, звезда дальняя. Хозяйка славная, работящая, плясунья да певунья, такая же, как её бабка, шептунья да ворожея. И зацепила парней досада. Водит их, словно овец, в лицо смехом пырхает. Да не накинуть аркана на облако. И затаили парни думку.

Двадцатый век на дворе. До Столицы Первого В Мире Государства Рабочих И Крестьян пять минут на электричке, а тут какая-то ворожея-колдунья передовому классу хвосты крутит. Итальянский товарищ Умберто Нобеле, передовой исследователь Арктики и лучший в мире воздухоплаватель, строит на Дирижабельном Первый Советский Дирижабль, а здесь не подступись. И девка так себе, не красавица, и хозяйство не так, чтобы богатое, и трудодней, как у всех.

И решили парни проучить девку. Да не просто, а опозорить гордость девичью. Всю дорогу от Гнилуш, где парни одолжились животиной, до Грибков, ветер свивал в зеленях, да в полыни высокие, тугие, быстрые вихри и бросал в лица то пыль, то песок. То табак в горле першил, то дым табачный глаза щипал, то козёл бился в задник брички, запряжённой коровой, то корова вставала и не шла. То гармонь сипела и ломала меха.

Через много лет, у станции, эту гармонь, меченную древней деньгой, вставленной в тогда ещё перламутровый, корпус, продавал какой-то человек.

От станции до околицы ехали до позднего воскресного утра. Пока брели по пустой улице в грязно-жёлтом, недвижимом воздухе, рядом с коровой, козёл, наряженный в красную рубаху и венок из полыни, бился всем телом в пол брички. У девичьих ворот растянул Гармонист меха тонцами, пробежал по ладам переборами. Сыпят парни частушками, стараются протолкнуть прокуренные голоса вдоль глухой, придушенной, лишённой эха улице. Падают сухими репьями их надрывные вопли в перетёртую дорожную пыль. Но не хлопали калитки, не мелькали рубахи сквозь редкие штакетины. Не подхватил никто скрипучие, раздавленные Солнцем переборы. Корова ревёт, козёл вопит, гармошка надрывается, парни частушки друг другу перебрасывают, в ворота стучат. Не открылись ворота.

С каждым вдохом Солнце тяжелело, тяжелело, тяжелело. Легло на спины и полечи раскалённой рубахой, въедалось горячим потом, стекающим из-под картузов, стянувших головы железными обручами. С каждым вдохом утро лезло внутрь, опустошая красными угольями. Постепенно стихло всё. Даже козёл дёргаться перестал.

Гул начался с низа живота неприятными позывами и медленно поднимался вверх, заставляя дрожать тело крупной дрожью. В голове, превратившейся в пустую бочку, гул свернулся в разрывающий голову изнутри, в упругий, скользкий, неухватный шар, заполнив все уголки. И каждое слово, произнесённое в центре шара приятным, мягким голосом, выскрёбывало мозги, словно нож кухонный стол. И откуда она взялась? Словно всё время здесь стояла.

- Гей еси, добры молодцы! Сватать кого приехали, али казаться?

И повернуться бы парням на голос, да приросли ноги к месту, сказать бы что, да срослись рты, рукой махнуть, да руки трипудовыми гирями связаны.

- Где тройка с бубенцами, полотенце с петухами? Или вашей машны только на коровье ботало хватило? Где вы резвого коня оставили, али удали молодецкой только тёлка впору? Почему к моим воротам подъехали? Али за старшую признали?

Прохладный ветер, посланный сквозь далёкий дождь, осторожно прикрыл калитку за вошедшей во двор девицей. Козёл дёрнулся в бричке, сбил в жёсткую, придорожную мураву взвизгнувшую гармонь.

- Ныне конь конём, а завтра кол колом. Ныне корова, а завтра стерва. Ныне золотая девица, а завтра холостяная полотница.

Высохшая под небом калитка осторожно царапалась о стойки у девичьих следов.

- Где это видано, чтобы лыковые холопы золотую девицу сватали!?

Звенящий голос щёлкнул бичом.

- Не гони постылого, не потеряешь милого. Первый нехорош, другой не пригож, третий беззубый, четвёртый нелюбый. Любовь зла, полюбишь и козла! Выходи, поцелуй жениха!

Синие огни лопнули вязким маслом в головах у парней, и закрытые веки с трудом удержали в глазницах выдавливаемые изнутри глаза.

- Куда ты, ерыжник, нежить поносная возглеватая, подёнщик безродный, ко мне, вящей упрестольнице со своим истомлённым зинутьём прёшь! Али прещения не понял!?

Голос гремел в пространстве, заполнил улицу, небо, рвал когтями растомлённое Солнцем тело, разъярённым ежом ворочался в мужицких головах. Калитка раскрылась резко, вколотило в пареньков что-то сухое, сделал их тела ломкими.

В девичьих глазах не было не злости, не ярости.

Только Гармонист привалился к бричке спиной, мелко елозил по земле ногами.

- Раскину печаль по плечам, пущу сухоту по животу. Кому на ком жениться, тому в того родиться. Собирай, лукавый, свою худобу-хворобу, да без почиву, как вреженный, во всю пору беги в свою нору.

Налетевшее облако рухнуло коротким грибным ливнем, смыло наваждение девичьим смехом.

Известный учёный-физик носил один и тот же костюм. Когда его спросили, почему его гардероб так однообразен, учёный ответил, чтобы не отвлекаться на выбор костюма. Представляете? В шкафу для одежды полтора десятка одинаковых пиджаков!? В двух томной «Энциклопедии лекарственных средств» описаны более двух тысяч лекарств отечественного и импортного производства. Да, процесс один.

Парни пили страшно. Очухались от сватовства через несколько дней. Почернели, с лица сошли. А Гармонист сохнуть начал. Места не находит. Смотрит своими опустевшими, большими глазами и молчит. На работе молчит, дома молчит. После смены пропадает куда-то. Через некоторое время Гармонист исчез.

Собаки! О, московские собаки! Сторожевые и гончие, болонки и терьеры, домашние и одичавшие. Разгуливающие стаями по ближайшим пригородам, посылающие самых отчаянных в городской центр, куда те добираются в электричках и в метро. И проводящие свою жизнь в квартире, отваживаясь на прогулку по балкону. О, собаки! Их используют для опытов и ставят им памятники. Собаки спасают людей из-под снежных лавин и от одиночества. Их считают священными и самыми кошмарными оборотнями.

Он не натаскивал ищейку, чтобы пробежать за ней с победным топотом по ночному городу. Он шёл по следу сам. Отшатнувшийся в высоту ветер, задёргивает, иногда, облаками звёзды. Послушное тело не видимо во мгле улиц, сливается с тенями домов и деревьев, отдаёт свою тень высокой полыни, торчащей пучками из-под безцветных заборов. Глаза, прищуренные даже в темноте, не выдадут желтоватым отблеском Лунного света, руки сами раздвигают податливые, влажные ветви, шлёпающие легонько по картузу, по плечам и бокам, осыпают невидимой росой, ноги сами чувствуют камни и ямы, сучки и корни. Он шёл по следу. Он выследил.

Новый, размером с русскую печь, крытый рубероидом сарай стоял на краю сарайного городка, через картофельное поле, на берегу затхлого, цветущего, неглубокого пруда. Узкое, длинное окошко, задёрнутое изнутри, законопаченные щели. Несколько раз из-за тонкой стены слышалось шевеление и мекание. Открывающаяся наружу, обитая изнутри дверь раскрылась не сразу, а после угрозы собрать сюда весь барак. За своё молчание о тайне, Он взял с Гармониста пол-литра водки в день.

Молчал Авдей, что скрипел плетень. Говорили в ухо, а разлетелось эхо, что скорлупа ореха. Скоро весь район, от Гранитного до Гнилуш, знал, что Гармонист из Дунькиной Деревни живёт в сарае с козлом. Компетентные органы оперативно отреагировали на городские слухи. Пригласили Гармониста для беседы, выясняли, почему тот ушёл из дома, достойно ли советского человека жить в одном помещении со скотиной, проверили разрешение на строительство сарая и содержание мелкого рогатого скота. Взяли расписку о сотрудничестве и отпустили.

А народ проходу не давал. На Дирижабельном, где Гармонист работал, виду не показывали, но за стол в обед с ним не садились. На улице бабы скалились, девки по вечерам пели обидные частушки, парни да мужики в него пальцами тыкали и плевали в его сторону сквозь зубы.

К концу лета иссох Гармонист до обглоданной шишки. Вместо глаз тусклые стекляшки.

Мать изошлась: Гармонист лекарств не пьёт, травы не помогают, молитвы не спасают. И порешили на барачном собрании: спасение одно,- Бригадир с его булатной шашкой.

Ай да в степи далёкой, ай да в широком поле, ай да ковали великие кузнецы мечи-кладенцы булатные. Ай да велик Силай ковал, ай да велик Наг заговаривал. Ай да сколь тех мечей выковано!? Ай да где те мечи!? Сгинули ль, ай да в курганы закопаны, неведомо. Ай да татарский хан, да ордынский шах, царь Ассатор, хранил один из этих мечей-кладенцов. Пуще вздоха Величайшего, пуще шепота Великого, строже ока своего. Ай да источается гора железная от клюва соловьиного, так текут времена, ай да в жизни человеческой и мгновения, - года.

Долго не могли красные отряды одолеть хана Ассатора. Подползали побитой собакой, получали удары сильнее прежнего. Мурлыкали кошкой, кусали собственный хвост. Налетали червлённой бурей, встречали зимнюю метель. Что придумали красные, чтобы победить хана Ассатора, не узнает никто. Одни в битвах полегли, другие в тюрьмах, да на каторгах сгинули. Ай да достался обломок заговорённого булатного меча-кладенца красному конному командиру. И выковал он из обломка меча шашку. И не знала та шашка поражения не в битве, не в бою, не в стычке. И висит та шашка на стене, в комнате сына красного конного командира, в соседнем бараке.

Здоровенный дед Демьян, отсидевший первый срок ещё при царе за потраву барского луга и вернувшийся недавно из очередной ходки за дебош в поезде, запойный Землекоп, копавший Канал и уважаемый за то, что мог выпить зараз огромное количество водки, выбраны были для сопровождения Гармониста к Бригадиру. Чахлого Счетовода с Дирижабельного отправили с ними потому, что только он мог рассказать, более-менее связно, историю сватовства.

И откуда сила взялась в иссохшем теле Гармониста!? Евонные ноги обхватил, прижав к своей груди руками, Землекоп, здоровенный дед Демьян держал Гармониста за подмышки, спиной открыл дверь соседнего барака. Да схватился Гармонист руками за косяки, чуть бы не вырвал из стены, да посмотрел на Землекопа, взвыл дико, вперив побелевшие глаза в небо, дёрнул ногами, затих.

В комнате, обставленной экспроприированной в Виноградово мебелью красного дерева, инкрустированной орехом и базальтовой пальмой, и сохранившейся кое-где слоновой костью, повыковаренной на домино, Гармонист заговорил второй раз за лето, после кабинета особиста.

Пристёгнутая поясным ремнём к левому боку, чуть наискосок, чтобы не мешала при ходьбе, отцовская шашка всё же топорщила полу пиджака.

Где-то в кабинетах Дирижабельного Умберто Нобиле и его передовые итальянские товарищи, поставив чашки с кофе рядом с чертежами, обсуждали устройство нового дирижабля, через год пролетевшего на воздушном параде над Красной Площадью. Где-то в Калуге, первый советский космоплаватель, товарищ Циолковский строил новые модели ракет. Где-то в Европе, известный физик, немецкий товарищ, Альберт Эйнштейн старался понять теорию всеобщего поля.

Никто не знает дороги, по которой шёл в ту безлунную ночь Бригадир.

Крепко ставил он свои сухие ноги, обутые в начищенные командирские сапоги, оставлявшие в размякшей земле полукруглые ямки подков. Но подготовленный кем-то город светился в самых тёмных местах новыми лампочками, сидели на цепях злющие псы, бросающиеся на прохожих, псы лишь сдавленно гукнули в след. Где-то спали ватаги полупьяной шпаны, задирающие всех и каждого. У Водников последняя московская электричка, не выбирая ритма для перегрохота колёс, разгонялась между двумя шлагбаумами. Со стороны водохранилища, затопившего деревню, выдохнул кто-то, разметал несколько созвездий.

А в Грибках горел свет в единственном окошке. Незамкнутая калитка открыла прибранный, свободный двор.

Затаил Бригадир дыхание и шагнул на крыльцо.

В тихом, остывшем ночном воздухе шашка выходила из ножен с тонким, переливчатым звоном, гремевшем между серебристыми звёздами громовыми раскатами. Дыхание рвалось на мелкие, судорожные сипения. Когда шашка тускло сверкнула тонким полотном булата, Бригадир глубоко вдохнул и с выдохом, плавно и сильно рубанул крест-накрест по дубовым доскам двери.

Эхо ударов раскатилось по двору, перевалилось через забор и улеглось среди кустов и деревьев. Только вверх, в свободное, пустое между звёздами небо, эхо неслось безпрепятственно. В сарае забарахтались куры, с огромного дуба напротив крыльца, зачирикали воробьи, каркнула ворона. Из-под крыльца выскочил огромный, зеленоглазый кот.

Дверь открылась не сразу. Через несколько минут дверь медленно и сильно наехала на Бригадира одним боком, выталкивая его с крыльца. Прикрытая рукой свеча наполнила светом плотную русую косу, зазмеилась по рукам, по рукавам опаловыми глазами, шевелила шаль, опахнувшую плечи невиданными переливами.

- Отдай паренька, не то зарублю.

Пересохшие губы не слушались, а сбившееся от ударов сердце не давало произнести ни слова.

- Здравствуй, суженный, здравствуй, ряженный. Не беда, что не зван, да горазд, если сам. Ведаю, с чем пришёл. Молодец, что один, что провожатых не взял. Твой знакомый оживёт, свой зарок он сам поймёт. А тебя не отпущу. Закружу, заговорю, заласкаю. Всех соперниц отведу, отвороты оторву.

В ту ночь Бригадир не вернулся домой. Через месяц Бригадир и Девица расписались.

Гармонист продал животину и сарай. Куда уехал, неизвестно. Как жил, где работал Гармонист, никто не знает. Во время Великой Отечественной его матери пришла похоронка.

Бригадир боролся за перевыполнение производственного плана на Дирижабельном, Девица выводила на опытном участке Тимирязевской академии в ДАОСе новые сорта пшеницы, да людей травами, да заговорами, да добрыми советами лечила. Жили ладно. Счастья не показывали, достатком не хвалились. Детей, вот, только не было. Всё у них в любви, да в согласии. Кроме одного. Строго настрого запретил Бригадир Девице подходить к шашке булатной. Снимет, иногда, шашку со стены, сверкнёт клинком, гукнет, гикнет по - степному, взвоет дико, по-конному, и рубанёт несколько раз. Со звоном и шипением резала шашка чистый, устоявшийся с запахом трав воздух комнаты.

Уже уехал в Италию передовой итальянский товарищ Умберто Нобеле со своей красавицей-дочкой Марией и преданной собачкой Титиной, оставив Советской Стране и рабочему классу передовое, крепко забытое искусство дирижаблестроения. Уже построили Гранитный. Взорвали церковь в Котово и разобрали все деревянные постройки в Виноградово на благоустройство бараков для рабочих.

Да вот, только, детей у Бригадира и Девицы не было.

Ай да, как загуляли по городу слухи, что приплывает в затон у Водников из далёкого моря-окияна Принц Русалочий. Да не просто так, а к Девице-красавице, Бригадировой жене. Не верил Бригадир шепоткам бабьим завистливым, отмахивался. Токмо возвращался Бригадир, однажды поутру, с продотрядом и увидел свою Девицу на берегу водохранилища у огромной ивы. Не придал бы Бригадир этому никакого значения, если бы не шаль, виденная им на первом свидании.

Слухи! О, слухи! Лживые, словно предвесенняя капель, вёрткие, словно позёмка, простые и правдивые, словно яичница. Да кто ж поверит, что Девица, - закладница, завещена родителями своими, ещё до рождения, Русалочьему Принцу, тайно приплывшему к пещере, найденной когда-то её прапрадедом!? Что творит Принц Русалочий блазу и родения коемуждо, кто помогает ему искать Бутыль Брюса и шашку, выкованную из меча-кладенца хана Ассатора. Что будет Принц Русалочий здесь столько, сколько нужно, что не может она дать слово не ходить к озеру, поскольку не в её это власти.

Простил Бригадир. Но встали между ними с того дня Принц Русалочий, шашка булатная, да чугунок с картошкой, разваленный шашкой, что кусок глины, да разрубленная столешница экспропреированного барского стола.

Прячется время за делами и заботами. Прошла зима. Вымела обиды метелями, выстудила боль морозами, загладила морщины снегом. Весной, на собрании, посвящённом первому мая и подведению итогов социалистического соревнования, Бригадиру не присвоили первого места из-за безпартийной жены. Да, к тому же, колдуньи.

Возвращался Бригадир домой после собрания поздним вечером. Шёл посередине пустого Лихачёвского шоссе. Дремлющий вечер окутывал его пряным запахом молодых берёзовых листьев. Раскопанный палисадник барака растекался ароматом цветущего табака. Жены дома не было. Резанул по глазам свежим шрамом выскобленный стол. Снял Бригадир со стены шашку, запахнул шинель и вышел из барака, раскидав по сторонам сладковатое дыхание палисадника.

Доподлинно известно, что шёл Бригадир в свою последнюю ночь по железнодорожной ветке, между переливчатыми сколами гранитных и мраморных плит и блоков, мимо кочегарки, мимо «керосинки», мимо деревянных, тогда, сараев склада слева от парка, мимо парка. Всю дорогу кидались Бригадиру под ноги камни и камешки, корни вздыбливали землю гибкими петлями, ветви деревьев и кустарников цеплялись за шинель. Взявшаяся невесть откуда стая бродячих собак кружила вокруг, подвывали, сверкали в Бригадира жёлтыми глазами. Но не подходили собаки, чуяли заговорённый булат. На том месте, где чернеет сейчас корявыми окнами избитый ветрами старый склад, на берегу овражка, встретил Бригадир Фиолетовую Принцессу. Срывались фиолетовые, синие, серебряные всполохи с накидки и рассыпались птицами звонкими, жуками и стрекозами твёрдыми, быстрыми, бабочками мягкими, слепящими, бились в высокие командирские сапоги ужи да медяницы. Ежи бросались под ноги, лягушки и ящерицы живым скользким ковром дорогу устилали. Через всё перешагнул Бригадир бездумно и твёрдо.

Подошёл по пищащему и хрустящему ковру к Фиолетовой Принцессе, посмотрел в запавшие, печальные глаза, в которых увидел весь мир свой и её, достал из ножен шашку булатную, из обломка меча-кладенца красным конным командиром выкованную, закричал страшно и рубанул от плеча.

В тот же миг гггромыхххнуло страшшшно, взззвыло пррространссство вокруг, закружилось оскаленными оранжевыми собачьими пастями, когтями да клювами жёлтыми, синими тигровыми клыками. Ожили Деревья, Кусты, Травы, рухнули с неба Звёзды, и рванулось на Бригадира из-за леса что-то яростное, маслянистое, душное и тяжёлое тонкими, жгучими, расплывчатыми, перехлестнувшимися перецветными прожилками явленного.

Скрутило, подхватило со страшным рёвом, выбивающим глаза и зубы, прижало к земле. Разбитые о Кусты и Деревья, разорванные о ветви и сучья, раздробленные Кустами и Травами, заглохли крики Бригадира. Не столько от боли, сколько от жути нечеловеческой и страха неземного дико кричал Бригадир, отмахивался шашкой. Да не отмахался.

Нашли его утром изломанного, рядом с разрубленной женой. Не было при нём шашки булатной. С тех пор поселилась неприкаянная Душа Бригадира сначала в развалинах акимовской избушки, а потом в складе. И пока не найдётся Бутыль Брюса, будет Душа Бригадира неприкаянной.

Легенды! О, легенды! Упругие и прозрачные, текущие прямой, широкой лентой и сверкающие тонкими оболочками, взбивающиеся кружевами сюжетных вывертов. Легенды, зреющие тысячелетиями и появляющиеся пред очами всполохами цветоскопа.

О, легенды! Живущие вокруг городов нежными перламутровыми раковинами.

То ли привиделось, то ли пригрезилось. Светлая полоса между небом и землёй. Солнце поднимает занавес. Очевидное, не меняющее формы, и, потому, не мешающее наблюдать величие ночного неба, днём запахивается в синий кафтан, чтобы не смущать наблюдателя. А вечером вновь оголяет плечи с жемчужной нитью Млечного Пути и раскиданными по груди каплями хрусталя.