Вита Градская
Васькино солнце

Васькино солнце.

После объявления победы в 1945 году, война, отряхнувшись от кровавых жертв, убралась в свои смертельные трущобы зализывать раны, но её злобный оскал, еще тут и там рыскал по стране. То на руинах разгромленных городов, то во вдовьих проклятьях, а то и детских домах, среди невероятно быстро взрослеющих сирот.

Васька уже целых четыре минуты искал под столом несчастную пуговицу. Вчера, рано утром, его привела в детский садик мамка, быстренько помогла раздеться, клюнула носом в щечку и клятвенно заверила прийти за ним вечером. И была такова.

И не сказать, что пуговица Ваське была нужна позарез. Нет. Ваське не хотелось вылезать на свет Божий. Над столом рокотала привередливая Гальванна и мерно постукивала карандашом по столу. Ее ноги в стоптанных тапочках также не давали покоя мальчишке. «Интересно, она зашила дырку на пятке?» мелькнула мысль, но он брезгливо отдёрнул руку. Вспомнил, как в тихий час, в тазу, в умывалке, она долго скоблила и мыла свои синие-черные ноги, стригла на них ногти и мазала какой-то вонючей мазью.

И все-таки пуговицу нужно найти. И не подумайте, что Васятка озаботился спадающими штанами ― да фиг с ними! Штаны он прикрутит и проволокой если нужно, а вот красивенную пуговицу подарила ему бабка Анисья, которая приехала к ним на какой-то загадочной галерке, в ошеломительном капоте, огромных ботинках и вещевым мешком за плечами. Она так и сказала мамке:

– Утрясло меня, Дуняшка, на галерке этой. Волны поднялись, продуло всю, ― и крякнула над мензурочкой с самогоном.

Самогоном она лечилась. От любых напастей бабка Анисья прописывала себе мензурку самогона, и поэтому хроническими заболеваниями она не страдала. Высокая, строгая бабка Анисья, приезжала к ним не часто, но в ее бездонном мешке для Васьки всегда таился подарок.

– Что Вы, мама! Галеры уже давно в прошлом. Вы на барже, верно, плыли? ― смеялась мама, убирая от пронырливого сына мешочек с пряниками.

Галерка тоже не давала Ваське покоя, но пока первым делом нужно разобраться с пуговицей: ее можно выменять на три глоточка компота, например. Дюха уже оценил товар и утвердительно кивнул головой.

– Ваше сиятельство, ― прогудело над головой, ― вы долго под столом приклудничать собираетесь?

«Хана всему, ― подумал Васька, ―не успокоилась Гальванна».

Воспитательница читала детям книжку про «Мальчиша Кибальчиша», зябко куталась в полушалок и выдыхала в него горячий воздух изо рта. Ее очки на кончике носа, норовили в вовсе свалиться, но прозорливая Гальванна привязала их за душки тугой резинкой, и этим обозначила очкам местожительства.

– Галиночка Ивановна, а этот грузин уже все ноги отдавил, ― затараторила Пипетка, ― Галиночка Ивановна, накажите его снова, пусть в чулане сидит.

Пипетка, Света Лапшина ― вертлявая девчонка, доносчица и кляузница, являлась непримиримым противником всех мальчишек, и безусловной любимицей воспитательницы.

– Ну, Светочка, ― зарокотала Гальванна, ― не грузин, а Вася. А чулан по нему с утра плачет, еще с урока арифметики. С таким пытливым умом его впору в старшую группу переводить.

– Что Вы, Галиночка Ивановна, мы же уже в подготовительной группе, ― угодливо напомнила Пипетка.

– Вот и именно что в подготовительной, ― поощрила ее улыбкой воспитательница, ― а ему самое место в старшей. Давай, Николаев, вылезай из подполья.

Васька словно ненароком, наступил коленом на Пипеткину тапку, получил ответный тычок, и покорно вылез на свет.

– Тут в светлицу входит царь, стороны той государь, ― ехидно продекламировала толстая нянька Федя, оторвавшись от своего важного дела ― уборки группы.

Нянька облокотилась свое орудие ― швабру, и поправляла выбившиеся из-под платка волосы.

Васька тоскливо посмотрел на руки, перевел взгляд на собственный нос, отчего глаза сошлись на переносице, и без того смешной вид стал еще образнее.

Носом наградил его батька ― огромным, горбатым. Наградил, и был таков. Только его и видели. А мамка подарила ему веснушки. Она сама так сказала, смеясь, ему об это. «Хороши подарочки от родителей», думал всегда Васька. Из-за этого носа его все «грузином» дразнят, а про веснушки на подаренном носу еще обиднее ― вороны нагадили (правда, досаднее говорили). А могли бы и скинуться родители, и подарить ему черные глаза, волевой подбородок и самокат. Самокат больше всего хотелось.

– Галиночка Ивановна, ― не унималась подлая Пипетка, ― дак чего с чуланом-то? Проводить его туда, вот пускай подумает над собой там. Ишь чего удумал, отвечать взрослым.

Пипетка уже соскочила на своих тонких ножках со стула, поджав губехи, с угодливым укором смотрела на Ваську.

– Подожди Светочка, мы сейчас его послушаем, что он сможет нам сказать в свое оправдание. Ну, Николаев, давай говори, ― подтянула повыше очки Гальванна, но продолжала все-равно смотреть поверх очков.

Вот чего привязались к нему? Ну, положила сегодня воспиталка на стол эту одноглазую утки и кривое, обдрипанное яблоко, ну, спросила в чем отличие, ну, ответил он ― «а чего их отличать, их жрать надо». Ну, и началось тут! Батюшки!

Утка вправду казалась страшная, а яблоко облезлое. Хотя про яблоко Васька кривил душой: яблоко из папье-маше было некогда красивое. Васька даже однажды пытался откусить от него, но зубы заскрипели, по спине мурашки поползли, а на глаза навернулись обидные слезы.

Сегодня он очень хотел есть, а яблоко напомнило ему о лете, о чужих огородах, о немытой моркови, горохе, луке… И вообще, зачем ему эту утку от яблока отличать, если он моряком станет? Накупить себе целый чемодан яблок, придет в группу и спросит:

– А ну-ка скажи, Гальванна, чем чемодан от яблок отличается?

А та заплачет, запричитает, ей так яблок захочется. А Васька захлопнет чемодан и скажет: из светлицы уходит царь, стороны той государь. И фиг ей, а не яблочко! А Пипетку и вовсе обольет водой из бидона. Привезет с моря соленой воды и скажет:

– Давай до чулана провожу, там и умою тебя.

Но все-таки пару яблок он отдаст Боке, соратнику и другу. Бока неизменно выручал его в трудную минуту. Только сейчас почему-то виновато уткнулся в газету и чего-то малюет там химическим карандашом, подтягивает лямки штанов, носом хлюпает, вроде как при деле. Хотя, чего тут гадать: Бока тоже попался сегодня, когда у Дрюхи хлеб стрескал. Дрюха ему вчера в фантики продул на хлеб, и за обедом Бока справедливо его хлеб слопал. Все по чесноку.

– Смотрите, Галиночка Ивановна, ― снова заегозила Пипетка, ― ровно немтырь молчит. Это он Вас дозоряет, досадить хочет. ― Отвечай Николаев, тебя взрослые спрашивают.

– Это ты что ли взрослая? ― наконец не выдержал Бока, ― ябеда-корябеда. А кто вчера фартуком стол обтирал, а?

Пипетка вспыхнула, зашлась в злобе, подскочила к Боке и огрела его по спине.

– Гальванна, а Пипетка дерется, так, что, теперь её в чулан вести? ― справедливо поинтересовался Васька.

– Николаев! Молчать! Лапшина, сядь на место. Куликов, хватит малевать на газете. Все сели по своим местам, ― наконец-то прекратила детский балаган воспитательница.

Васятка занял свое законное место, жалко посмотрел на стремительно темнеющее окно, скучно почесал пузо и уныло взял в руки бесколесый деревянный паровоз. Значит, сегодня мамка за ним снова не придет. Ее вчера вызвали на работу, в поезд. Она сказала, что на один денек ― только туда и обратно. Набрехала опять. Вот всегда так: на денек, туда-обратно. А сама умотает на три дня. Кондуктор она. Это слова Васька выучил вместе с бабкой Анисьей. Вспомнив про бабку, Васька снова загрустил по пуговице – вот напасть с этой пуговицей. И о еде затосковал. До ужина еще далековато, а обед провалился совсем.

Вчера на ужин дали много-много хлеба. Прасковья Григорьевна, директор сада, величественно вплыла в группу с большим подносом, на котором лежало несколько буханок черного хлеба.

– Дети, ― торжественно сказала она, ― сегодня у нас большой день. Можно сказать, значительный прорыв на трудовом фронте. Сейчас вы можете взять себе столько хлеба, сколько захотите, ― и… заплакала.

Странная такая: день значительный, праздничный, а она слезы льют. Хлеба – завались, а она разревелась.

Воспиталки резали хлеб, клали его на столы, снова резали, и снова клали. Детвора поначалу переглядывались, заворожено на хлеб смотрели, друг на друга косилась: не розыгрыш ли? А потом набросилась на блюдо и только в путь. Когда в рот уже не входило, стали про запас в карманы совать, но нянька Федя пресекла эти уловки окриком «Но-но, икру метать. Будет!». А утром снова дали по одному кусочку хлеба, и в обед тоже. А вот как на ужин снова праздник случиться?

Только он подумал о празднике, как в группу вошла Прасковья Григорьевна. Без подноса. Молча постояла у дверей, пристально, и как показалось с жалостью посмотрела на Ваську и кивнула Гальванне, приглашая к себе в кабинет.

К директорше без подноса Васька сразу утратил интерес, и они с Дрюхой принялись гонять по столу карандаши: это были танки. Сейчас Советские танки разбомбят вражеский эскадрон фашистских войск в лице Пипеткиной куклы.

На правах воспиталкиной любимицы Пипетка потрусила за взрослыми, но строгий взгляд директора вернул ее на место. Та опасливо посмотрела на Ваську, пометала взглядом по комнате, деланно вытерла руки об фартук и заголосила:

– Бабочка Феденька! А тарелочки уже ставить на столы?

Та подкат не оценила, фыркнула и двинула мимо ее с ворохом тряпок именуемых «полотенцами для персонала». Васька сразу смекнул: подслушивать пошла. Они же вместе с Бокой пододвинулись вплотную к Пипетке, уставились на нее с двух сторон, плотно сжали губы и замычали. Их мастерство доводить девчонок оценил бы сам инквизитор. Хиля подкрался на четвереньках сзади и заблеял дурным голосом, а в своем искусстве бякать на разные голоса, он по праву считался бесспорным виртуозом.

Пипетка съежилась на своем стуле, залилась пунцовой краской и крепко стиснула кулачки. Терпение ее закончилось, когда Ветка взяла ее куклу – ЕЁ КУКЛУ! Наглая Ветка не имела право прикасаться к ЕЁ СОБСТВЕННОСТИ! Ну, держитесь все! Ну, она покажет кто здесь главный.

– Дураки, дураки! Ненавижу вас всех. Отдай мою Лялю, отдай, она моя, она не твоя, – визжала она под грохот барабана дурковатого Глебки, – я сейчас все про вас расскажу. Дураки, дураки!

– Лапшина, ты с дуба рухнула, что ли? Чего заблажила тут? А ну быстро в угол. Кому сказала? – гаркнула вошедшая воспиталка.

Ребятня открыла было рот в изумлении, а Пипетка и вовсе села на пол. Галина Ивановна как-то рывком подошла к Ваське, подняла его подбородок, внимательно посмотрела в глаза, и вдруг…погладила по голове.

– Горемыка мой. Поди, Васятка, Прасковья Григорьевна тебя кличет, – и, без перехода продолжала, – Лапшина, ты с чего сочинила, что кукла твоя? Игрушки общие, и сегодня весь день будет ей играть Владлена, а Боря с Андрюшей помогут бабе Феде накрыть на стол. А ты, Лапшина, бери свой стул и ступай в угол думать над своим поведением.

Мелкота в замешательстве смотрели на Галину Ивановну, переводили взгляд друг на друга, и впервые в жизни учувствовали в свержении и развенчании кумиров. Трон «любимицы-красавицы-умницы» превратился в обычный обшарпанный стул «ябеды-корябеды» в позорном углу группы.

Новые помощники, увенчанные лаврами баловней судьбы и собственной важностью, представительно окинули взглядом детвору. Борька вытер руки о брюки, и с чувством гражданского долга двинули они на сотрудничество с нянькой Федей.

Вася остановился у дверей директора, потоптался с ноги на ногу, почесал нос, закрыл глаза, снова открыл, вытер рукавом рот и робко поскребся в дверь.

– Заходи, Васятка, заходи, ― тепло встретила его директор. – Вот давай, на стул присаживайся. Расскажи мне о своем житье-бытье. Расскажи, как с мамой живете? Что кушаете дома? Много ли у вас хлеба? Куда ходите? Может в гости к вам кто-нибудь приходит? Дяденьки всякие ходят к вам? А не обижаю тебя они, может на улицу выгоняют? Тебе, наверное, на улице холодно? Мама тебя часто одного оставляла? Не бойся, мой мальчик, не бойся, все говори мне, ― печально глядя на мальчика, задавала и задавала вопросы Прасковья Григорьевна, не дожидаясь его ответов.

Пожилая коммунистка, пример для подражания всего коллектива, серьезная и правильная женщина, сейчас растерянно смотрела на мальчишку, и в ее глубоком взгляде, читалась тоска и скорбь всего послевоенного женского рода.

Васька посопел носом, попереварил вопросы и нагло спросил:

– А сегодня хлеба много дадут?

– Так ты хлеба хочешь? Федора, ― позвонила в колокольчик, которым всегда вызвала к себе персонал, директриса, ― Федора Дмитриевна, принесите хлеба молодому человеку. Я знаю, что по норме. Отдайте ему мою пайку.

Васятка аж зашелся от собственной смелости, и уже хотел дерзко расспроситься постного масла к хлебу, как бабка Федя, с красными заплаканными глазами, протянула ему огромный ломоть с пахучим маслом и крупной солью, положила ему руку на голову и кажется…перекрестила.

– Ешь, Васятка, ешь, – вздохнула Прасковья Григорьевна, – молчи и ешь. Можешь ничего не отвечать мне. Просто посиди, покушай и ступай обратно. Ты пока у нас побудешь. Мама очень долго теперь работать будет. Может бабушка приедет, с ней поживешь. А пока здесь останешься. Конечно, никто тебя никуда не выгонит. Здесь, здесь будешь, – словно сама с собой, и, убеждая себя в чем-то, говорила директор, – поел, вот и славно. Иди, Васятка, ступай в группу.

Ничегошеньки не понял Васька из этой директрисиной комбинации: вызвала, потренькала чегой-то, накормила по-барски и снова в группу спровадила. Эдак он согласен каждый день так жить. А видеть Пипетку в углу согласен больше, чем директрисин хлеб лячькать.

Но в группе снова все было по старинке. Гальванна уже простила Пипетку, и та занялась своим легитимным ремеслом – подхалимничать и угождать. Бока с Дюхой безжалостно разжалованы из нянькиных помощников, Ветка снова нянчила безволосую Дуньку, а Ляля сидела на Пипеткином стуле.

– Николаев, мой руки. Все уже помыли и ждут тебя. Тебя Прасковья Григорьевна отпустила? Ты ей все рассказал?

Он как-то полуутвердительно потряс головой, поиграл бровями и попятился к умывальнику. «Интересно, – думал Васька, – если бы меня директорша не отпустила, как бы я в группе оказался? Совсем эти взрослые уже зафинтились, никакой соображалки нет у них. Только бы Гальванна про хлеб не узнала, а то, как на ужине мой отнимет и директорше отнесет. Ведь та так и сказала: отдай мой. А теперь, поди, одумалась, и за моим сейчас нагрянет». Ну что же, решил он, все по чесноку – было ваше, стало наше.

Но вопреки ожиданиям, Прасковья Григорьевна на ужин не пришла. Когда опасения у Васятки улеглись, он неторопливо допихал в себя остатки ужина, допил настой чаги и почувствовал себя самым счастливым на планете человеком – от пуза! Ого-го, как набил сегодня утробу. Вот счастье привалило-то!

Темнеет осенью стремительно. Васька уже и к Прасковье Григорьевне затемно ходил, а после ужина Гальванна плотно закрыла тяжелые шторы, и по привычке оставшейся с войны, убрала все щелочки, чтобы ни капельки света не проникало на улицу. Зеленые покрашенные стены группы отражали свет от керосиновой лампы. Театр теней из детских голов, что гурьбой сидели за столом слушая сказку, из черпака, торчащего из кастрюли, и нависшей над всем этим огромным призраком воспитательницы, создавал таинственность, призывал всех разговаривать все тише и тише. А затем и вовсе позвал ко сну.

Ночью спалось тревожно. Кусачее одеяло, то норовило упасть на пол, то сбивалось у Васятки на голове. Горячая подушка не давала охладиться ушам, а те горели, словно в бане. Нянька Федя, не снимая своего вечного халата, похрапывала в углу на маленькой кушетке, иногда перемежая храп неясным бормотанием. Наконец мочевой пузырь позвал Васятку в отхожее место.

Тихо выбравшись из группы, он, было, направился в сортир, но тусклая полоска света из-под двери комнаты воспитателей, привлекла его внимание. Тихонько, не скрипнув ни одной половицей (опыт ого-го!) Васька подкрался к дверям.

– Ну, что, что ее толкнуло на это? Голод отступает, мальчонку в саду кормят, и в дом по карточкам можно отовариться. Стыд какой, ― хлеб воровать! Небось, продать хотела.

– Да брось ты, Тоня. Какое продать… Верно, мальца накормить собиралась досыта. Вон, они всегда есть хотят. А растут-то как. Им сейчас есть и есть подавай. Она всю войну одна его тянула. Цыган ее сгинул – не вдова, не солдатка. Брошенка. И дите еще украл у неё. Нет, что не говори, жалко мне ее. Бедная баба. Ох, бедные мы бабы, бедные.

За дверями раздались шмыганье носом и скрип половиц. Васька сиганул в уборную и стал быстро соображать. «Раз про цыгана говорят, значит, про мамку трут». Это откуда у нее хлеб взялся? Дома у них никакого лишнего хлеба отродясь не было. Разве, что бабка Анисья как-то привезла бубликов. Вспомнив про бублики, Васька зашелся слюной. Директрисин хлеб уже проскочил все подобающие сытости пороги, и лежал теперь приятным камушком в животе, а есть захотелось снова. А вдруг завтра его снова вызовут на допрос?! А что, он же ничего не сказал директорше. А если его за молчание так накормили, то завтра он расскажет ей все-все-все. А если мало будет ей, то и наврет что нужно!

Довольный собственной находчивостью, Васька юркнул в койку, и уже было собрался засыпать, как новая мысль закралась в голову. Как это «поживешь у нас» как это «никто тебя не выгонит»? А мамка? Она же за ним вечером должна прийти. Подождите, подождите… Чего-то здесь не так…

Васька присел на койке, поджал ногу (так всегда думается легче), закутался в одеяло и засопел. Сопение – первый признак усиленной работы мозга. Из всего услышанного сегодня выходило, что мамка и какие-то дядьки ели какой-то хлеб, и теперь Васятка будет сидеть в садике и мамке его не отдадут. Значит и мамка, и Васятка сегодня от пуза наелись хлеба, и за это теперь они не увидятся долго-долго. «Долго-долго» в Васькином понятие было … ну, эдак так… ну, долго короче. По щеке текли слезы, пятки, не прикрытые одеялом, стыли, спина чесалась от сукна. Себя стало жалко. Жалость рвалась наружу в виде плача, самозабвенного припадка. Васька уже взахлеб размазывал по лицу слезы и сопли, а спасительное утешение так и не наступало ― ничего не слышащая нянька спасла на своей кушетке, закрывшись с головой. Наконец ему стало невыносимо одному бороться со своим горем, и подбежав к бабе Феде он со всего маха вдарил ей по одеялу.

– Куды, куды идтить-то? Ой, ничего не пойму. Чегой ты ревешь-то? От, дурной. Забирайсь ко мне, нагрею тебя.

– Няня, а пошто мамка хлеб без меня с дядьками ела? И теперь не придет за мной. Пошто, нянь Федя? – тоскливо и обреченно тянул Васька.

– Не ела она, не ела. Это кто ж тебе такое наговорил-то? Давай, лезь ко мне. У меня здесь тепло, жарко даже, а у тебя вона, все пятки ледяные.

Нянькина жаркая норка манила Васятку, завлекала в свои недра. Тот немного похныкал еще и робко полез туда. Няня Федя прижала его к себе, накрыла теплым одеялом и замурлыкала:

Спи Васятка кроха,

Не кусает ли блоха?

Как мы блошку убьем

Васе шубку сошьем.

Васе шубку сошьем,

К бабе в гости отведем.

Баба Васю не узнала

Сковородничком погнала.

А аа ааа а, не кусает ли блоха?

Васька уже было открыл рот для нового рева – пошто еще и бабка его погонит каким-то сковородничком, а няня уже храпела себе по новой. Да и Васятка смежил веки, и ночь, наконец, угомонила его.

Утром в группе уже командовала другая воспиталка, Алевтина Николаевна. Ее Васятка любил, да и все детки радовались ее приходу. Они все были ее любимчиками. Пипетка в этот день недовольно поджимала губы, брезгливо отходила в сторону, а ее Ляля становилась всеобщей.

Живая и задорная Алевтина Николаевна, не стесняясь, на прогулку с ребятами, натягивала поверх юбки огромные штаны, отчего ее и так округлая фигура, становилась похожа на добродушную медведицу. Она играла с детками в вышибалы, зимой лепила снежную бабу, каталась с ними с горы, и, конечно же, пела с ними про «дедову бороду». И не только про бороду, но и про «веселое звено» и «ветер».

– Афталина Колаевна, а Афталина Колаевна. А мы сегодня про печурку петь будем? ― радостно встретили ее ребята.

– И про печурку споем, и про костер тоже. А еще сегодня будем игрушки на елку делать. Сейчас баба Тося вытрет полы, а мы пока пойдем на улицу, воздухом дышать будем. Сегодня командиром батальона назначается… ― она с хитринкой обвела взглядом группу, ― назначается…Василий Николаев! ― торжественно заключила Алевтина Николаевна.

Преисполненный собственной важности Васятка, зорко следил за ходом одевания ребят. Особенно хотелось к Пипетке поприставать, но аккуратная задавака все делала прилежно, и никак не хотела давать повода для Васькиного командного голоса. Вот ровно издевалась над ним. «Коза, тоже мне» подумал Васька. Дурковатый Глебка, как всегда, боты одел на «коровью» ногу, перекрутил шаровары, и блаженно улыбался на лавке. Васька по-взрослому сурово глянул на него, стянул валенки, переобул, а про шаровары подумал – и так сойдет. И к Пипетке подошел:

– Давай, чулки показывай. Не ровен час, на прогулке сползут, лечи тебя потом.

– А вот и нет! Ничего я тебе показывать не буду. Не имеешь права такого.

– Имею. Я сегодня командир.

– Командир полка, нос до потолка, ― съязвила Пипетка и показала Ваське язык.

– Щаз как вмажу за неподчинение, ― раздухарился Васька.

– А вот вмажь, вмажь, попробуй только! Ага, трус-трус белорус, на войну собрался, как увидел пулемет сразу о***ался!

– Афталина Колаевна! А Пипетка ругается всяко. И не подчиняется командиру. Давайте ее в группе оставим? ― совсем разошёлся Васятка.

– Ну, нет, братцы, мы так не договаривались. А если на нас враг нападет, мы что, будем друг с другом отношения выяснять? На фронте знаете, как друг за друга стояли. Ого! А мы? Эх, вы, бойцы невидимого фронта.

– А чего она не слушается? Я ее форму только проверить хотел…

– Все. Отставить разговоры. Сегодня батальон остается без командира, ― сурово пригвоздила она. ― Он ранен. И сейчас Света Лапшина окажет ему первую медицинскую помощь и выведет его из боя: на прогулку – под руку.

Такого позора Васька стерпеть не мог. Он сорвал с себя шапку и заголосил дурным голосом.

– Ого, да Николаев серьезно ранен, значит он сегодня гулять не идет. Сейчас батальон отправиться на разведку, а Василий в группу. Ему не мешало бы отдохнуть как следует.

Вот это поворот! Вот это унижение. Вот это Афталина Колаевна отмочила. Пока Васька пережевывал свой позор, Пипетка втихаря еще раз показала ему язык, а он ей кулак. Ну, Пипетка, берегись. Ну, будет тебе, будет… А что будет он пока не решил.

Няня Тося возила по полу мокрой тряпкой и заунывно мычала какою-то песню. Васятка взял деревянный танк, солдатиков, разложил свое богатство на столе и приготовился быть командиром танковых войск. Единоличное командование сегодня не радовало его, а наоборот нагоняло тоску. Хотелось на улицу, хотелось домой и хотелось… сахарину. Утренняя каша пролетела со свистом. Сегодня за завтраком, они играли в минеров: кто быстрее съест кашу, и найдет на дне тарелки рисунок. Каша уничтожена за две минуты, тарелка вылизана хлебом, рисунок найдет, игра закончилась. Даже вкус чая с сахарином уже выветрился изо рта. И только слюна теперь от воспоминания текла все гуще.

– Чего ты, горе луковое, гусаком давишься? На-ко тебе, погрызи чутка, вот, ― протянула няня Тося вожделенный сахарин Васятке.

Тот, не веря в свое счастье, опасливо протянул руку, взял в руку драгоценность и вдруг… снова разревелся.

– Не реви, малец. Тебе сейчас нельзя плакать. Взрослей теперяча. Силы береги и молись за мамку. Ей сейчас тяжело, сурово ей теперяча. А ты будь сильным, как папка. Да, чего это я говорю, какой у тебя папка? И все равно, ― прикрикнула она, ― не вой. Держи себя мужиком. Жуй, давай. Вкусно будет.

Васятка лизал сахарин и пытался не дать себе слабинку. А только дай, дак все во рту окажется сразу. И все. И снова-здорова. Теперь он решил твердо воспитывать в себе силу воли и пыжился с толком лизать сахарин. Только про мамку снова не понятно.

– Баб Тось, а чего мама не идет ко мне?

– А я почем знаю? ― отвела глаза та, ― ну, не идет и не идет. Надо будет, придет. Или бабка за тобой явится. Куда они денутся.

По тому, как тянула няня, Васятка еще больше утвердился в своих горестных подозрениях.

С улицы донесся рев. Группа возвращалась домой. Голосила Пипетка. Оказывается, она поскользнулась на улице, и со всего маха вдарилась об угол скамейки. Вот счастье-то! Ревёт как корова! Здорово! Так этой задаваке и надо. Это из-за нее Васятку из командиров разжаловали. «Ля-ля-ля» запрыгал он на одной ножке.

Васькин фокус не остался не замеченным радетельной Алевтиной Николаевной. Она, не спеша раздела орущую Пипетку, умыла ее и начала обрабатывать ранку на подбородке. При этом, громким представительным голосом дядьки из рупора, вещала:

– Сегодня, отражая напавшего на садик врага, Светлана Лапшина, проявила чудеса самоотверженности. Мы все гордимся нашей героиней. Сейчас я, в знак благодарности, за проявленную отвагу, крепко пожму ей руку, а Глеб выбьет дробь на барабане.

Пипетка разом замолчала и победно обвела взглядом детей. Глебка стучал в барабан, Алевтина Николаевна жала руку, а все ребята хлопали в ладоши.

Не ускользнул от нее и злой прищур Васятки. Ситуацию пора спасать, поняла она.

– После обеда, Вася, как настоящий боевой товарищ, соберет за всеми посуду, и поможет няне разобрать раскладушки для сна. Вася! Ты снова назначаешься командиром батальона.

Справедливость восторжествовала ― Пипетка скривила губы. А за обедом Васька незаметно от Колаевны прошипел ей на ухо:

– Воображуля номер пять, разреши по морде дать?!

Хоть как-то отомстил подхалимке!

Вечером за Пипеткой пришла мама. Увидела рану на подбородке, недовольное лицо дочери, и запричитала:

– Доню моя. Кто обидел мою доню? Что моя доню плакала?

– Наша Светочка, сегодня поборола невидимого врага, напавшего на наш сад, буржуина проклятого, и была представлена к награде, ― торжественно сказала воспитатель.

– Это она об лавку шмякнулась, ― перевел хронику событий Бока.

– Ну, шмякнулась и шмякнулась. А кто не шмякается? ― мудро рассудила Пипеткина мама.

Хорошая тетка, решили ребята. Своя! Не то, что ее доченька. «Доню, а доню!»

Детей на ночь осталось совсем мало. Баба Тося уже начала взбивать тощую подстилку на своем лежбище, как ее вызвала Прасковья Григорьевна. Запричитав «ох-хошеньки, грехи наши тяжкие» та нацепила свой некогда белый платок, а ныне жгуче серый от щелока, и зашаркала на выход. Бока вытащил замыканную с ужина горбушку, и величало сел на раскладушке. Деревянная раскладушка стала его звездным пьедесталом – все вокруг уселись рядом и с завистью созерцали за священнодействием Бокиного поедания хлеба. Нет, «жаба» ни к кому не пришла. Все просто лицезрели сакральный обряд. Это было вкусно. Так вкусно, что приход воспитателя они не заметили:

– Это что за ритуальные обеды Шер Хана? – рассердилась Алевтина Николаевна, – красиво царь на седалище восседает. Ты где хлеб взял? Снова с ужина спрятал? Значит, не хочешь кушать. Давай сюда остатки. Ребята, кто хочет хлеба? Все? Хорошо, все подходят по одному и делают по маленькому укусу. По-маленькому, кому говорю, Витюша. Васятка, а ты чего не подходишь?

– Это не мой хлеб, это Бокин. Он его заслужил. А мы свой уже слопали.

– Молодец, Вася. Но Борис знает, что в кровать еду брать нельзя, поэтому теперь этот хлеб общий. Ну, вот, пока ты кочевряжился, хлеб и кончился.

Как здорово, решил Васька, что это его спасло от согрешения. Ведь еще бы самую чуточку, ну совсем чуть-чуть, и он бы сделал этот позорный для него поступок – съел чужое. Нет, Васька не такой. Он пацанские правила знает! Мужик.

День следующий прошел пасмурно, нерадиво. Солнце так и не показалось, окна потели от дыхания борьбы межсезонья, нянька зафинтилила Ваське мокрой тряпкой, что бы не бегал по сырому полу, продул Левке пять «горяченьких», поборолся с Костиком, а мамка все не шла и не шла…

– Алевтина Николаевна, пока с Николаевым ничего не решено, он в сторожке, у Саныча побудет в выходные. Сейчас абсолютно не понятно, что нам делать, – потерла виски Прасковья Григорьевна. – Ну, не могу я его сегодня к себе взять. Не могу!

– Не волнуйтесь Прасковья Григорьевна, он сегодня со мной пойдет. Вася, ты ко мне в гости хочешь? ― улыбнулась Ваське Алевтина Николаевна.

– Николаевна, сама смотри, ― предостерегла ее Прасковья Григорьевна. ― А как Сашка твой опять дебоширить начнет? Завтра выходной, опять датый придет. Снова за старое корить будет. Он же ж пьяный-то дурной у тебя. Подумай хорошенько, А́люшка.

Женщины разговаривали буднично, без подчеркнутого формализма, а у Васьки всё нутро спёрло – фига се, во фартануло! В самой воспиталке в гости попасть! Во, в понедельник он каким героем явиться. Все начнут приставать: а что у нее, а как у нее, а как она, чего ел, где спал? А он по-мужицки так скажет: отстаньте, ерунда какая. Ну, был, ну, все видел, а вам-то чего за дело? Но потом, конечно, Боке с Дюхой про все расскажет. Только внимательно смотреть нужно, не забыть бы чего, все-все внимательно рассмотреть. Там, небось, и занавески золотые висят, и самовар горячий на столе с бубликами. И яйца на нем теплые. И … граммофон настоящий. Вот он Васька сядет так к столу непринужденно, набултыкает ему Колаевна чаю настоящего, а не бурды садишной (у воспиталки все должно быть, это ж ого-го люди-то), скажет «бери, Васятка, сахарина скока хошь, и бублики не жалей!». А Васька как начнет бублики в себя запихивать. Все до одного запихает! И в садик принесет, аха, Пипетке дырку от бублика! Так смешно стало ему, так сам себя рассмешил дурень, что аж вслух брякнул:

– Ешь, Пипетка, не подавись тока!

Женщины вопросительно посмотрели на него, директриса укоризненно покачала головой, а Колаевна взяла за руку:

– Пойдем, Васятка. Бог не выдаст, свинья не съест.

Идти на удивление оказалось не далеко. Всего через дорогу. Старый деревянный дом пах отвратительно. Кислый запах прелых досок, нужника и клопов моментально разочаровал Ваську. Как в таком доме может быть золотая комната воспиталки? Ведь они такие особенные! Они королевы. Воспиталки, по мнению Васятки, никогда не стирают белье, сидят на пышном кресле, и даже в нужник не ходят. Как они это делают, Васятка думать стеснялся, но в общий нужник точно не ходят.

Двигая след в след за Колаевной, он готовил сам себя к приятному удивлению и вечерней расслабухе у самовара с бубликами. Колаевна достанет из красивого шкафа книгу с картинками, сядет в свое кресло, а Васятка станет прихлебывать чай и внимательно слушать сказку. Ой, только бы про природу чего не удумала читать. Сегодня Васятка хочет сказок. Про мамку он старался не думать: хлеб, мамка, дядьки…не догнать до всего. Явиться, сама все расскажет.

Колаевна толкнула какую-то дверь, и Васька пока не понял, куда они попали. Тусклая керосиновая лампа, рваным полукругом освещала убогую каморку, по стенам скакал отблеск, превращая тени в немыслимые сюжеты. Но было тепло, уютно, пахло хорошо.

– Мама, опять керосин экономишь? Зачем сидишь в темноте? Я не одна, сегодня у нас мальчик переночует. Ну, тот самый, я говорила про него.

– Ой, Алюшка, не ровен час, твой домой завалиться. Сама знаешь какой он лютый приходит. Опять поди-ка в чапке валындается. Его давяча Барон энтот кликал. Не дело ты задумала, дочка, не дело совсем. Будет нам с тобой от Саньки, припрется ночью, бузить начнет. Ой, не дело совсем.

– Ничего, мама, ничего. Что же теперь делать. В садике нет никого. У Саныча в сторожке ему туго будет. А завтра может бабушка его приедет. Ей телеграмму третьего дня послали. Раздевайся, Васятка, ужинать будем.

Васятка разочарованно стягивал с себя ботинки, развязывал шарф, и все-таки поискал глазами граммофон. Не нашел. И кресла пышного тоже не было. И книги на столе не оказалось.

– Ну, внучек, давай знакомиться. Меня бабой Маней зовут. А тебя ― Васятка, я про тебя все знаю. Ты любишь рисовать и петь про огонь. Сейчас поужинаем, и ты мне споешь.

Картошка, томленная в печи на сале, оказалась вкусной. Мамка тоже такую делала. Баба Маня не поскупилась, вдоволь наложила в тарелку. И хлеба отрезала и в блюдечко постного масла налила. С солью! Только себе самую малость положила, сказала, что не хочет, наелась уже. И как можно такую вкуснятину не есть?! Ничего эта баба Маня в жизни не понимает. А потом пошебершила в буфете и… вот это сюрприз ― фруктовый сахар! Вот праздник, так праздник! Колаевна тоже сбегала куда-то, быстро обернулась. В руках у нее была кружка с холодным молоком. Вот Васька попал. Барин, одним словом – барин.

Пока Колаевна гонялась за молоком, Васька в благодарность за щедрость хозяев декламировал бабе Мане:

Тетя Мотя на работе потеряла кошелек,

А милиция узнала – посадила на горшок.

А горшок горячий, тетя Мотя плачет.

А горшок-то тук-тук-тук, тетя Мотя – пук-пук-пук.

За такой щедрый ужин он был готов простить и граммофон, и кресло, и книгу! Рассказав стих про пушку, спел песню про самолет, сбацал «ковырялочку» (да так, что на Васькиных притопах подпрыгивала и баба Маня), начал прикладываться на подушку. Но благодарность звала на отданье долга: собрав последние силы Васька с пафосом, выставив вперед ногу читал длиннющий, и, по его мнению, красивенный стих:

Мишка, Мишка приходи,

Будем целоваться.

Мамы с папой дома нет

Нечего боятся!

Здоровый сон брал свое. Колаевна вытащила настольную игру, но Васька уже не реагировал на гостеприимство. Сквозь сон он слышал, как баба Маня его раздевала, почему-то называя «горемыкой», куда-то несла его, гладила по голове, а потом все пропало.

– А, сука такая! Притащила все-таки щенка своего! Я тебя всегда подозревал! Нет, я про тебя все знаю! Значит, пока я на фронте кровь проливал, ты с мужиками тут таскалась. Сейчас добренький Сашка примет щенка твоего. Да я тебя… да я вас всех, – сквозь сон услышал Васятка.

– Санька, брось, ты чего опять нажрался и борогозишь? Уймись, говорю тебе. Это мальчик из садика. Мамку его посадили. Он завтра в детский дом уйдет. Не дури. Давай спать ложись.

– Да я тебя урою, сука. Да ты у меня сейчас кровь хлебать начнешь. Выкидывай выродка своего к чертовой матери.

Страшный дядька уже откинул ногой табурет и пер на Колаевну. Этого стерпеть Васятка не мог.

– Не трожь ее, щаз как врежу!

Очнулся он уже на полу. Под головой хлюпало что-то липкое, в комнате кричала баба Маня, Колаевна на кровати отбивалась от дядьки. Васятка попытался подняться, но все закружилось, к горлу подступил неприятный ком.

– Убью, всех зарою. И щенка твоего забью, и матку зарежу!

Наконец бабе Мане удалось прорваться к мальчонке. Прям в капоте выскочила с ним из комнаты и опрометью бросилась вниз по лестнице. Бежала босиком, через дорогу. В сторожку к Санычу. Васька не кричал, не плакал.

– Саныч, родимый, открывай скорее. Околела вся. И мальчонка сейчас помрет. Саныч, Саныч!

Ваську вырвало прям на бабу Маню, но та даже не обратила на это внимания. Прижимала его к себе и ногой долбила в дверь. Наконец та открылась.

– Воды дай, ― скомандовала баба Маня, ― не лупай зенками, воду тащи. Я пока здесь побуду, сами разберутся. Говорила я Алюшке, зачем привела, горе будет. Он же дурной, бандит прямо. Воевал он! Все бы так воевали, так Гитлер уже в Кремле сидел, а эти басурманы ему ноги мыли. Воин, тьфу ты. Не бойся, парень, не плачь. Вымою тебя сейчас.

Голова ныла, от рубахи воняло кислятиной, живот крутило. Но больше всего, больше пропавшей из пуза картохи, было жаль Колаевну. Страшный дядька сейчас убивает ее, а они здесь, в сторожке у Саныча прячутся. Все это он хотел сказать вслух, но язык не слушался, сделался словно ватный. Пока баба Маня мыла, его снова тошнило. А затем он провалился в забытье. Спасительное забытье. Утром уже не тошнило. И голова болела меньше. Затем пришла баба Маня с молочной кашей и ситничком. Принесла стиранную рубаху. Странным образом, но кушать не хотелось. Кашу уплетал Саныч. А баба Маня говорил:

– Нюрка милицию привела. Гад этот угомонился уже. Наподдавал Алюшке и спать завалился. Я пришла, кровь убрала всю, а в дверь колошматят. Нюрка на пороге, змея стоит, говорит «вот мальца убили». Я глаза круглые сделала: какого мальца, говорю? А милиционер-то энтот, как его, да вот дай Бог памяти. Он еще к Алюшке ходил. А Тоха, вот. Мигает мне, дескать понял все. А Нюрка все снует: «проверь, Тоша, проверь. Они, поди, мальца уже закопали. Манька с ним убегала куда-то, а вернулась одна». А он ей: проверим все, Анна Егоровна, проверим. Ой, что будет… Говорила я Алюшке, не води к нам, не води. Не ровен час, твой пьяный придет. Он и трезвый дурной, а зенки зальет, так и вовсе звереет. Все женихи ему чудятся. Сейчас встал, басурман, все воду хлебает. Молчит. Пожрал и опять в койку завалился. Алюшка плачет, говорит, как мой Васятка там?

Каши все равно не хотелось. И вставать тоже не хотелось. Ничего сегодня не хотелось Васятке.

Баба Маня ушла домой, а Саныч в углу стучал молоточком, подбивал сапоги, затем шилом в них ковырялся, а потом пододвинул Васятку и завалился к нему на топчан. Вечером пришла Колаевна. Обняла Васятку, прижала крепко, и долго не выпускала из рук. За эти сутки Васятка повзрослел, посуровел, жизнь повернулась другим боком. Теперь он знал точно: мамка не придет. Долго-долго не придет. И загадочное слово «детдом» станет ему новым домом.

– Не плачь, Афталина Колаевна. Я люблю тебя. Вырасту и женюсь на тебе. И дядьку страшного я убью. Мы знаешь, как с тобой жить станем?! Ситный хлеб каждый день есть будем.

Затем вспомнив про чемодан с яблоками, который он привезет с моря, добавил:

– А яблок у нас много будет. Целый чемодан, ― и Ваську снова затошнило.

Утром Саныч отвел его в группу. Голова уже не болела. И снова хотелось есть. А в группу пришла Верочка! Она долго болела, а сейчас снова пришла в сад. Верочка! Общая симпатия! Не то, что эта Пипетка. У Верочки длинные красивые волосы, которые ей мама плетет в тугую косицу, огромные серые глазищи, и всегда красивые платьица. И не задавака она, как другие девчонки. А папка у нее самый хороший. Всегда подмигнет Васятке, рукой волосы взъерошит и засмеется громким таким смехом. У Верочки братик маленький Павлик в их сад ходит, правда в другую группу. Так вот она каждый день туда бегает, проверяет брата. А на прогулке к нему уходит. Верочка играла с ним и Бокой. А Пипетку тоже не любила.

– А у меня вона чего есть, ― сказал Васятка, ― смотри шишка какая на башке! Это я… это я…, ― замялся он, ― ну, об порог шмякнулся.

Нельзя про Колаевну говорить, вдруг понял он. Молчать нужно.

Днем его вызвала к себе директор.

– Расскажи мне, Николаев, как ты выходные провел. Все рассказывай. Где был? Что видел? Не обижал ли тебя кто? Давай, Василий, все выкладывай. И смотри: я все знаю.

Васятка поежился, поерзал на стуле, закатил глаза и глубоко вздохнул.

– Ну, я.. нуууу…я в гости ходил.

– Это я и без тебя знаю. А дальше, что было?

– А чего говорить, если все знаете?

– Сильно головой ударился?

– Когда?

– У Алевтины Николаевны тебя били? Где ты пробил голову?

– Я гулял. А у Афталины Колаевны, ― тут директор поморщилась, она терпеть не могла, когда так говорили, ― а у Афталины Колаевны…картошка вкусная была, ― нашелся вдруг Васятка.

– А еще что у нее было?

– Лампа горела. Сначала тихо, а потом хорошо.

– А дальше?

– Я бабе Мане «ковырялочку» плясал.

– Хороший танец, ничего не сказать, ― начала терять терпение Прасковья Григорьевна, ― а голову тебе кто разбил?

– Никто. Я сам. Я об скамейку ударился.

– А скамейка где была?

– На улице.

– Хорош врать, Николаев. Я все знаю, давай выкладывай.

– Еще Саныч сапоги стукал.

– Ну, все, сочинитель. Сейчас придет милиционер, и ты ему все это расскажешь, ― как-то торжественно прочеканила директриса.

Вечером Васька слово в слово повторил свой рассказ. Милиционер внимательно слушал его, не перебивал.

– Ну что, молодой человек, все сходится. Нет потерпевшего, нет и дела. А что там Анна Егоровна наплела, так никто ничего не видел. Сочинила все старая, совсем слепая видимо. А ты ведь вечером в сторожку ушел, да? Вечером ушел. Тебя Алевтина Николаевна проводила. Да? А сама ушла домой? А ты у Саныча остался, да? Все верно. И Саныч так говорит. А голову ты на утро разбил, да? Вот видишь, все верно. Значит никакого состава преступления здесь нет. Все, малец, свободен.

Взрослые переглянулись, и Ваське показалось, облегченно вздохнул. Каким-то шестым чувством, он сейчас чувствовал, как они с Колаевной помогли друг другу. Она его картошкой накормила, спать уложила, а он ее не сдал. Теперь точно жениться придется. Вырасти бы только.

В группе Верочка расставляла на столе детскую посудку. Бока был папа, Дрюха сын, а Ваську назначили быть дюдькой. Он, было, поспорил ― хотел быть моряком и в дальнее плаванье уйти, но Верочка сказала, что в плаванье и дюдька уйти может. И дала ему в руки бесколесный паровоз ― типа езжай в свое плавание.

Неделя тянулась тягуче, нудно шли дни. Радовала только еда и Верочка. На красивую Верочку он был готов смотреть часами. И быть у нее кем угодно – хоть дюдькой, хоть козленочком. К концу недели в дверях нарисовалась бабка Анисья.

– Вася, собирайся! Пошли домой.

По дороге они молчали. Зашли в магазин, купили крупы, молока, и снова молча пошли дальше. Знакомым бабка только кивала, и, не отвечая на вопросы шла дальше.

Дома стылая печь встретила их ледяным осуждением. Так же молча, бабка натаскала дров, воды и только тогда посмотрела на Васятку.

– Завтра в другой сад пойдешь. Я тебя к себе взять не могу. Не осилю тебя. Денег у меня нет. А там ты сытый и обутый будешь. Мама уехала далеко. Отсюда не видать. Позор-то, какой, Господи. А ты большой уже. Осенью в школу поступишь. Учиться там будешь.

– Бабушка, скажи мне правду. Ты ведь сама говоришь, большой уже. Каких дядек она хлебом кормила?

– Это тебе кто такую ерунду наговорил?! Никаких дядек она хлебом не кормила, ― пристукнула по столешнице бабка Анисья, ― не мели чепухи. Она хлеб для тебя украла. Да, украла! Но для тебя. Для тебя, глупого. Не смей про мать такое говорить. Она любит тебя. И сестренку твою любит. Мы найдем Музу. И батьку твоего цыгана найдем. Видимо ли дело у матки дите воровать? Она тебя накормить хотела, за всех. За сестренку. За меня. За всех короче. Вся душа у нее извелась по дочке. Где она там, в таборах своих оборками у костра машет? А может, побирается где? Они ведь попрошайки все, цыгане эти.

Эту старую песню про цыган, Васька слушал каждый бабкин приезд. И угрозу найти сестру тоже. Сестру Музу он себе представлял почему-то Пипеткой. Кривлялка, наверное, раз оборками крутит. Она была старше Васятки, и, наверное, не ходила бы так за ним, как Верочка за Павлушей. У Верочки оборок нет, крутить нечем. Только коса толстая. И ей она не крутит. А может тогда на Верочке жениться? Зачем ему старая Колаевна нужна? И верно, чего это он решил на Колаевне жениться?! Женюсь-ка я на Верочке лучше. У нее папка вон какой добрый. И, наверное, еды у них много дома. Все, порешил Васька, не видать Колаевне его в мужьях. Но потом вспомнил, как та всю неделю виновато сторонилась его и украдкой совала, то пряник, то сухарик сладкий, то тянучку однажды в сон-час дала, и снова заскучал – ну как их тут поделить? И Верочка красивая, и Колаевна добрая. А может на Колаевне понарошку жениться?! Походит к ней, поживет, и уйдет потом в Верочке. Мудрое решение!

Пока он свадебные дела обмышлял, бабка закончила свою речь и смотрела на Ваську, ждала ответа. А он ведь ее не слушал. Решив спасать положение, он сдвинул брови и выдал:

– Да, так и будет.

– Чего будет? ― не поняла бабка Анисья.

– Женюсь, ― робко пролепетал Васятка.

– От, дурной. У него мамку в тюрьму запрятали, а он жениться надумал.

Ночью Васька слышал, как жалобно поскрипывала железная сетка под бабкой Анисьей. Та все ворочалась и шморгала носом. Плакала.

В старый садик Васька больше не пошел. Утром они с бабкой бегали по каким-то конторам, хлопотали «по казенному», метрики какие-то искали в доме. Вечером бабка упаковывала Васькины вещи в узелок, перетрясала их, чинила латки, прикидывала, чего не забыла ли, и махнула рукой.

– Я к тебе ездить буду. Если чего и забыла, так там дадут.

А наутро Василий переступил порог нового своего дома.

Хмурый дом на окраине города жил своей жизнью. Во дворе копошился дед, елозил по дорожке метлой, дымил самокруткой и смачно сплевывал в сторону. Теперь Вася понял, почему называется детдом ― здесь живет дед! Вот в честь его и зовется: дед дом. Только если это дом для дедов, то, причем здесь он? Издалека доносились крики ребят. Ага, значит и ребята здесь есть. Это уже лучше. Страха у Васи не было. Даже с бабкой Анисьей расставаться не страшно. Он еще верил, что это ненадолго, что мамка скоро придет за ним. И они снова пойдут домой. Мамка жарко натопит печку, нажарит ему драников, нальет цельную кружку молока. А потом они станут играть в лото:

– Гуси лебеди, ― закричит Васятка.

– Утя, ― засмеется мамка.

– Сено косим, половинку просим, ― снова заважничает Васятка.

Цифр он еще не знал, но все бочонки мог уже отличить. Так его мама научила.

– Проиграла я со своими топориками, ― улыбнется мама, ― давай книги читать. Сначала я, а потом ты мне.

Васька притащит ей потрепанную «Сказку о Мальчише-Кибальчише» и заберется с ногами на кровать. Мамка подкрутить лампу, чтобы свет озарял картинки и начнется чтение. Читала мамка хуже, чем воспиталки в садике, но он любил слушать ее грудной певучий голос. А затем, Васька забравшись на стул брал любую газету и читал наизусть отрывок:

Если мальчик любит мыло

И зубной порошок.

Этот мальчик очень милый,

Поступает хорошо!

При этом он значительно косился на мать, дабы понимала она, кого он имеет в виду.

– Васятка, это прямо так в газете и написано?! ― смеялась она.

– Ну, почитай сама. Вот же, вот ― «мальчик очень милый» так и написано.

А потом они завалятся в кровать, и мамка начнет долгую, как портянка, сказку. А за печкой станет стрекотать сверчок.

Но пока нужно немного потерпеть. Это как в садике на «круглой сутке», р-а-а-а-з, и неделя закончится. Только в выходные мама не придет, а в понедельник снова начнется как раньше.

– Это кого привели к нам? ― из дверей показалась огромная копна сена. Сверху вниз все плавно обтекало необъятным зипуном серого цвета, а заканчивался стог двумя столбами в ботах.

– Мы по направлению к вам. Василий Николаев. Пока не известно на какое время, но вот все справки. Мне его взять некуда, ― начала было оправдываться бабка.

– А и не надо к себе. Советская власть обогреет любого ребенка. Он получить образование, заботу и родительскую ласку. Товарищ Сталин чутко следит за каждым сыном нашего Отечества. Мальчик ни в чем не станет нуждаться. Будет сыт, обут и вырастет достойным членом советского общества. Партия ― наш рулевой. Наши цели ясны, задачи определены. Воспитывать детей нужно с помощью педагога, а не Бога. Давайте документы.

Позднее Вася узнал, что встречать его вышла сама директор детского дома. Он ни капельки не сомневался, что в этот момент она специально поджидала его, и вышла навстречу, накануне заготовив приветственную пламенную речь. «И не сбилась ни разу» восхитился он.

Где-то вдалеке раздавались детские голоса ― слава Богу, не один значит здесь будет тут, подумал Вася, значит еще ребятня есть. Может и не только дедов дом тута, а и пацаны есть еще? Жить с деда́ми ему не хотелось. Если здесь одни деды, то какая радость? Это значит, что сидеть с дедушками на лавке и слушать их покашливания. Деды станут гонять его за махоркой и стучать своими молотками по сапогам. А если здесь есть мальчишки, то значит, есть и жизнь. Слова «дедовщина» Вася пока не знал.

Они поднимались с бабкой на второй этаж, вслед за толстой теткой-копной. Она хрипло отдувалась на всех ступеньках и сипло пыхтела. По пути тетка не унималась ни на секунду:

– Здесь из вашего мальчика сделают достойного гражданина. Товарищ Сталин на семнадцатом съезде коммунистической партии обозначил важность уничтожения беспризорщины. Победа коммунизма неизбежна. Мальчик получит достойное сопровождение по жизни, а его товарищи по несчастью возьмут на себя опеку за младшим товарищем. С врагами народа у нас с товарищем Сталиным одна линия борьбы ― уничтожать массового врага в тылу. Мальчик вырастет у нас достойным продолжателем коммунистов. Сталину спасибо, мы умножим могущество Родины. Мы завоевали счастье для наших детей. В будущем все спортивны рекорды будут советскими. А пьющие родители, своих детей губители, ― зачем-то ляпнула она в конце.

Бабка Анисья тихонько чертыхнулась и потуже затянула платок.

Короче трындела и трындела тетка, пока Вася с бабкой тащились за ней по лестнице. Обогнать ее или заткнуть вместе с товарищем Сталиным не предоставлялось никакой возможности. Копна вместе со своими ботами еле двигала вверх, а Вася с бабкой скреблись за политинфораторшей сзади.

Все оформление в кабинете в памяти у Васятки осталось смутным пятном. Копна с пристрастием расспрашивала бабку о цыганах, о спрятанных облигациях, о троцкистах, которые ходили по городу и вступали в сговор с мамкой, об мешках с мукой и количеством золотых зубов у мамки, затем вспомнила про подпол, к котором, по мнению директрисы, мамка прятала банки тушенки, и под конец расспросилась о мужчинах, которые ходили к мамке.

– Да тьфу на тебя, ― наконец не выдержала бабка, ― ты говори да не заговаривайся вместе со своим товарищем Сталиным. Ну, сперла она хлеб, но профурсеткой никогда не была моя дочь. Вот давай, оформляй мальца, да пойду я. А то взяли моду, чуть что ― враг народа. Да жрать они хотели! А не будешь бумаги оформлять, так я найду на тебя управу. Вместе с твоим товарищем Сталиным не поздоровиться тебе.

Александра Александровна, она же директорша, она же Сан Санна, она же Стопочка, она же Тумбочка, теткой оказалась не злобливой. Хоть пришибленная слегка на коммунистических тезисах да партийных шаблонах, только не могла прийти она мимо детского горя. Баюкая, бывало, на своей бескрайней груди обиженного ребенка, нежно гладила его материнской лапищей и ворковала:

– Ничего, радость моя, все пройдет. Товарищ Сталин всем родной папочка, он всех утешит. Ты только повторяй про себя ― великий Сталин, наш друг и опора. И верь в это непременно. Наша партия не бросит на произвол судьбы ни одного ребеночка. Все, всех обогреет, каждому рубаху даст. Ты хочешь рубаху новую? Знаю, хочешь! Товарищ Сталин обо всех заботиться. Всем-всем выдаст.

– Он их сам шьет на машинке, што ли? – в недоумении останавливал рыдания малец.

И ощутив ласковый укоризненный шлепок под мягкое место, вновь затягивал свою печально-плаксивую песню.

– Что ты такое про Сталина говоришь? Это кто тебе наплел такое? В нашем коммунистическом доме завелись троцкисты? Гриппа, Агрипинушка Федоровна, Гриппа, да куда ж ты всегда деваешься не вовремя?! А вот, появилась… Агрипинушка, скажи мне, кто до вчерашнего к нам приходил? К кому посещения были? Не унимаются никак враги народные. Пакостят налево и направо. Вот кто Гришатке внушил эту гадкую мысль про нашего Сталина?! Рубашки шьет! Сталин войну выиграл, дал всем счастливое детство, школы бесплатные открыл.

– Дык школы-то вроде Ленин дал нам, – перебивала её тетя Гриппа.

– Верно, Ленин, – с горячностью подтверждала директорша, – а Сталин умножил школы, и в войну они были, школы эти, – снова жарко зайдется она.

За эту любовь к Сталину она получила еще две дополнительных клички: «Партбюро» или «Политбюро».

Встретили Васю спокойно: хоть и не враждебно, но и не совсем дружелюбно. Марья Пахомовна, местная начальница, мыла и шмоток (а по-простому Костеля́на), выдала ему бэушную, но чистенькую рубашку, слегка стоптанные тапки, длиннющие штаны и синюю пилотку.

В каждой группе цвет пилотки был свой. Авторское сочинение Партбюро. Соответственно и дразнили друг друга по этим пилоткам:

– А, синюха, здорово!

– И тебе не хворать, желторотик!

Глупые девчонки эту игру не поддерживали, они звали себя: Небушко, Осень, Солнышко, Василек. Но официально каждая группа носила свое название: Орлята, Ударник, Сокол, Ритм.

Бдительная Стопочка категорично пресекала всякую отсебятину и требовала, чтобы при встрече разногрупные ребята приветствовали друг друга, собственно ею сочиненными лозунгами: «здравствуй Орленок революции ребенок». «Приветствую Сокола быстрого, под Красной звездой лучистого!» Или еще экзотичней: «в Ритме марша, в Ритме смеха, на крыле летим успеха». Естественно, никто эти дурацкие приветствия никому не говорил, чем сильно огорчал Политбюро. Ах, вздыхала она, везде происки контры, везде троцкисты. И до деток добрались.

В детском доме половину детей ― круглые сироты. Были сироты наполовину (полукруглые, решил Вася), и такие, как он, от тюремных родителей. Вася уже понимал, что мама совершила дурной поступок, постыдный, и клеймо стало не смываемым позором. Здесь его прозвали Цыган, это, конечно, не обиднее Грузина, но намекало на нечистоплотность рук. Якобы цыгане все воры, а мамка за кражу сидит, значит и Васятка воренок.

В первую ночь Ваське попытались устроить «темную», но за него вступился третьеклассник, сосед по комнате.

– Хэрэ, шакалье, ша, упритесь, – глухо услышал Вася из-под ударов по одеялу. – Щаз как врежу промеж глаз.

Сразу стало легко дышать, и одновременно что-то тяжелое, тупо брякнуло о стену. Это «что-то» утробно завыло и прогундосило:

– Ну, погодь, Пика драная, я тебя урою ужо.

Колька Фетисов, он же Пика, сочетал в себе не сочетаемые качества: атлетический рост выдающегося спортсмена, любви к чтению, светлой головы, умелых рук, и любимчика всех девчонок. В школе слыл крепким хорошистом, а в среде пацанвы ценился справедливым чуваком. С ним считались и заслуженно уважали. Отпетые хулиганы при встрече с ним протягивали ладонь первыми, а воспиталкины подхалимы угодливо заискивали. Колька шел по жизни «по понятиям», и твердо знал, чего хочет от жизни: он станет инженером. Он изобретет такую машину, которая проедет по самым дремучим лесам, по самому глубокому снегу. Он будет ехать и месяц, и два, и целый год. И внимательно смотреть по сторонам: где, где же ты, мой папка? Мама перед смертью так и сказала: на Севере отец наш, в глухой тайге лес валит. Он жив, сынок, жив. Ты верь в это! И тогда ты найдешь его. А потом закрыла глаза. Больше Колька ее живой не видел. Поэтому он обязательно изобретет такую машину и поедет искать отца. Конечно, можно и на летчика выучиться, но как же тогда с высоты разглядеть папку?

Больше Васю никто не трогал. Нашелся у него и друг ― Гринька. Петька Гринев, первоклассник и второгодник, но все вокруг подозревали, что в ближайшем будущем он станет одноклассником Васьки. У Гриньки родители сгинули, как он выразился. Папка на войне без вести пропал, а мамка ушла за хлебом в дальнюю деревню и больше не вернулась. Его соседка полуживого в детдом привела.

В садик теперь ходить было не нужно, просто встать, умыться, убрать раскладушку, строем пойти на завтрак и вернуться обратно. Школьники уходили в школу, а малыши оставались здесь же, в детдоме. Васятка скучал. По мамке, по Верочке, и даже по Гальванне. Особенно хотелось увидеть Колаевну. Он так и не решил, на ком же ему жениться в будущем.

По утрам бдительная Костеляна следила за умыванием. Васькину гигиену «двумя пальцами по лицу» пресекла в первый же день и теперь коршуном следила за его санитарией – всей пятерней три морду! Он плескался под холодной водой, чистил зубы так долго, что сводило скулы, утирался жестким полотенцем и косился на надзирательницу.

За это Васька мстил ей. Когда она приходила в группу, подкрадывался к стеклу и начинал скрежетать по нему пальцами. Костеляна взвизгивала, выгибали спину и громко бранилась. Ага, неприятно? А ему утром в холодном умывальнике приятно, да?

В спальне рядом с Васькиной кроватью спал маленький Валя. Головка словно одуванчик, сам тоненький-тоненький, и аж, светился весь. Он скользил по группе подобно тени, никогда не участвовал в проделках, а всегда послушно играл солдатиками сам с собой. А по ночам он слабо, тайком плакал под одеялом. Васька пытался играть с ним, вовлекать в общую жизнь, но Валя сторонился всех. Затем Колька объяснил Ваське, что главная мечта пацана ― узнать имя мамы. Она спасла Валю в блокаду, когда вымолила в какой-то машине место для сына. Валю вывезли, доставили до их города, а имя мамы Валя забыл. И теперь он очень переживал, что когда мама придет за ним, то он ее не узнает. Валя тайком уносил хлеб из столовой, воспитатели не ругали его. Он прятал хлеб под матрас, и когда Валя съедал его никто не видел. Васька восхищался Валиной выдержке ― свой хлеб он хранил только в воспоминаниях.

В детдоме блокадников всего несколько человек. Но те уже мам не ждали.

У Иринки мама умерла от тифа, а у Гали мама погибла под бомбежкой.

В тайне Васька немного завидовал Гале ― она видела бомбежку, а ему и похвастаться нечем. Но и радовался втайне ― за ним мамка обязательно придет. Он верил, что мама украла хлеб по ошибке, как бы понарошку. А за это ее скоро отпустят.

Детдом готовился к Новому году. Костеляна притащила в классную комнату целый мешок цветных тряпок, ваты, бинтов и ветоши. Отдельно под мышкой несла скрученную-перекрученную проволоку. Зойка Булкина (ой, какая же у нее вкусная фамилия, всегда восхищался Васька!) от изумления ойкнула и залилась пурпурным румянцем. Девчонки разобрали эти тряпки и начали выделывать всякое зверье на елку. Васька решил из проволоки скрутить звезду, непременно на самую верхушку. Он так и видел, как входит в группу, там стоит наряженная елка, а на её макушке, на самом-самом верху, сияет его звезда. Пыхтел он долго, даже язык высунул от усердия, но усидчивость снова подвела Васятку. Дальше кривого креста он не продвинулся. Пятый рог никак не давался. Он уже исколол все пальцы, переломал и без того перекрученную проволоку, а звезда не выходила. Это слегка огорчило Ваську, но в уныние не ввела ― ну, не будет его звезды на елке. Подумаешь, делов-то! Он сейчас из ваты танк накрутит.

Отжав у девчонок бинтов и тряпок, Василий с новым усердием занялся ремеслом.

– Николаев, это у тебя оса, да? Пока не очень похоже правда, но если ты еще немного постараешься, то непременно получится, ― похвалила Вера Сергеевна.

–Хи-хи-хи, ― обидно засмеялась Зойка, – это не оса! Это он танк мастерит.

– Танк? ― удивилась воспитатель, ― ну если только немецкий, и уже подбитый. А такой мы на нашу советскую елку вешать не будем.

Мысленно, не стесняясь в выражениях, он облил всякими словами и презрением всю женскую половину общества.

Девчонки расспросились белой бумаги. Им, видите ли, необходимо морды куколок намалевать на ней, и Васятку отправили с миссией попрошайнечества к Костеляне. Васька постукал к ней в кладовую, заглянул в кубовую, забежал в умывальник и отправился в бытовку посидеть в одиночестве, отдохнуть от девчачьей трескотни.

А там! Васятка остолбенел, потерял дар речи, опешил, обалдел, разинул рот – раскрасневшаяся Костеляна, до безобразия в неприличной позе, презрев всю благопристойность, и откинув руку с папиросой в сторону, жарко обнимала Лексеича. Обомлевший Васька оторопело пялился на бесстыжую сцену, выделываемую взрослыми, таращился на папиросу и даже слегка присвистнул.

– Чего, тебе? Что вылупился? Шагай, давай подальше!

– Бумажки, – пролепетал Васька.

– Вытереть какашки, – вдруг брякнул Лексееич.

– Выкопаю ямку, положу какашку. Вытру жопу язычком не нужна бумажка, – машинально продолжил Васька.

  Костеляна к тому времени уже потушила папиросу, поправила волосы, и как ни в чем небывало, почесала в кладовую. «Не фига себе, – думал Васька, – и эта тетка после всего, меня будет учить морду мыть? Хороша учительница ― не двумя пальчиками, – передразнил он, – а всей пятерней три».

Ага, видел он как она всей пятерней Лексеича терла.

– Иди, Николаев, я сама принесу все, – процедила она.

«Поди, ― подумал Васька, ― морду всей пятерней мыть пошла».

 В группе, не обращая внимания на девчонок, которые уже из тряпочек накрутили себе бантов и чванились друг перед другом, Васька первым делом дал сигнал Алешке следовать за ним. Пойдем, мол, дело есть. Пока он еще не знал с чего начать и как это преподнести Алешке, что бы тот сразу понял о финтах взрослых.

Костеляна лицом к лицу столкнулась с ними в дверях классной комнаты. Какая-то вся подавленная, она пришибленно бросила на Ваську взгляд, и мрачно, умоляюще подняла палец к губам. Ваське неожиданно для самого для себя вдруг стало пронзительно жаль эту несчастную тетку вместе во всем ее умыванием. Но Алешка жал обещанных сенсаций! Васька почесал затылок и выдал:

– Лексеич дров натаскал в столовую целую кучу!

– Дурак, – обиделся Алешка, – и треснул Ваську по уху.

Фига, дурак. А сам-то, пуканул вчера в столовой? В Алешкином ухе ответно зазвенело. Когда подоспела Костеляна, Васька с Алешкой катались по полу и лупили друг друга. Причина ссоры сейчас не волновала ни которого.

– Да что же это делается такое? Николаев, ты сегодня везде! Куда не кинь, везде Николаев. Тут Николаев, там Николаев. Ну, смотри у меня!

– Сама у себя смотри, – вдруг осмелел Васька, – и у Лексеича своего смотри! А я, я… умею хранить тайны!

 Костеляна в замешательстве ослабила хватку, а Ваське только это и было нужно.

– Бежим, Алешка, спасайся кто может!

Интерес к Новому году был потерян. В Деда Мороза Васька не верил, в подарки тоже. Хотя подарка очень хотелось. Вот бы мандаринов и пряников выдали на праздник. Мандарины в прошлом году приносила мама. Ну как мандарины, так, один мандарин. Пах он опупительно. Васька даже кошке давал его нюхать. Анфиска не оценила запаха, а только чихнула и убежала на улицу.

На следующий день праздник принес еще одно унижение ― Ваську выбрали зайчиком. Хана всему! Он, Васька Николаев, будет зайчиком. Больше Вере Сергеевне ничего видимо в голову не взбрело. Он станет дурным зайцем скакать у елки и догонять противную лису Зинку. Меньше чем на медведя Васька был не согласен. Хотя можно еще Кибальчишом быть. Во, Кибальчиш это как раз по нему.

– Не хочешь зайчиком, ― противно прокаркала Вера Сергеевна, ― спи один в группе, пока другие станут веселиться и делить подарки.

Вот это поворот. Подарки значит будут. Дилемма зайчик или подарок совсем не равнозначная. Поступиться своими принципами и получить подарок? Или спать в группе и остаться без подарка?

Васька разрыдался по-девчачьи. Самозабвенно. За все свои горести, которые он хлебнул за последнее время. Он уткнулся в недоделанный танк-осу и тешил себя слезами. Не будет он зайчиком, не будет. Он Кибальчишом будет…

В кабинет вплыла Александра Александровна. Притопала к Васятке и положила руку на голову:

– О чем слёзы льешь, о чем кручинишься? ― загудела она.

– Николаев не хочет на елку. Хочет в группе остаться, ― наябедничала Зойка.

– Так пускай остается. Пока товарищ Сталин собирает советским детям подарки, Василий будет сидеть в группе и думать о них.

– Я зайчиком быть не хочу, ― из-под тряпок проревел Васька.

– Зайчиком не хочешь? Это уже серьезно. Тебе Родина доверила роль зайчика на елке. Сам товарищ Сталин доверил. А ты… Эх, подвел ты товарища Сталина…

Как связаны зайчик и Сталин Васька не понимал, но упрямство уже полностью завладело им. Пусть, пусть он останется без подарка, пусть он подведет товарища Сталина, но унизительным зайцем он не станет.

– Эко, брат, да ты горишь весь. Ты не заболел часом, дружок?

Так Васька попал в изолятор. И избежал позорной роли зайца: когда он вышел оттуда, сценарий был выучен, и все роли распределены. Болел он не долго, и к празднику успел как раз.

Праздничная елка радовала глаз. На самой верхушке, вместо Васькиной звезды, сияла что ни наесть настоящая, стеклянная. Девчоночьи игрушки криво висели на ветках, вата, символизирующая снег, фасонилась рядом. Гигантское яблоко из папье-маше притягивало взгляд. Множество овощей ― морковка, огурцы, свекла, стручки гороха, все это из картона и фольги звали потрогать руками. И зубами. Но помнив про яблоко из детского сада, которое он однажды укусил, Васька спрятал руки за спину и с щенячьим восторгом любовался картиной.

Только за что-то невзлюбил его в тот год Дед Мороз. Возможно, за неверие в него, он наказал Ваську: следом за Васькой разболелся Минька Большой, и ему по наследству перешел костюм Петушка. Унизительные звери преследовали в тот год Ваську. Воевать с ними не доставало ни каких сил. Он обреченно надел постыдный хвост из разноцветных лоскутьев, и шапку-гребешок на голову.

– Николаев, время осталось мало. Давай быстро учи слова:

Важный пестрый петушок

Гордо носит гребешок.

На заре всегда встает,

На работу всех зовет.

Повторяй за мной: Важный пестрый петушок…

– Важный петух…

– Не «важный петух», а «важный пестрый петушок».

– Ну, важный пестрый петушок…

– Без «ну» Николаев, без «ну».

– Я важный петух…

– Нет, это уже слишком. Слушай внимательно: на утреннике смотри на меня, я тебе подскажу все слова. А пока иди к Гриневу, пусть он тебе слова прочитает. Хотя Гринев так прочитает… Иди, найди школьника и поучи слова. Хорошо?

Васька облегченно вздохнул и отправился по своим важным делам. Петушиные глупости абсолютно не волновали его. Вечером самодовольная Стопочка кликнула воспиталку, и они с Палычем долго таскали какие-то коробки в кладовую. Палыч числился в детдоме и завхозом, и ночным нянем, и столяром, и плотником, и огородником. Незаменимый фрукт получается. Политбюро сияла как начищенный самовар и делала загадочные глаза.

Наконец настал день праздника. Все нарядились в свои костюмы, волновались перед выступлением и водили хоровод. «Нечисть», сильно смахивающая на Веру Сергеевну, скакала с метлой и призывала звать Снегурочку. Снегурочка все не шла и не шла, а «нечисть» радовалась и радовалась, подначивая ребятню. Наконец завалился Дед Мороз и голосом Лексеича начал требовать концерта. Стопочка радостно ухала и притоптывала ботой. Только выступлением ребят, по словам Деда Мороза-Лексеича, его внучка Снегурочка получит освобождение из чертова плена. Зайчик потрусил за лисой, лиса его обманула, затем провела медведя, Петрушка надул лису, а Снежинки обдурили Петрушку. Праздник жулья честное слово. Всем было очень весело, а Снегурочка все не выходила из плена. Дошла очередь и до Васьки. Похоже, только его Петух мог выманить хитрую Снегурочку.

– Я Петух…петух… эта..петух.

– Я важный пестрый петушок, ― шипела Валентина Васильевна (Василек), ― Николаев, повторяй за мной: я важный петушок.

– Я петух…ой, ― и неожиданно даже для самого себя выдал:

Петушок, петушок, золотой… гребешок…

Масляная голова…важный я гусь…и всех бужу…

Положение спасла «нечисть»:

– Петушок очень рано встал и, наверное, устал! Ладно, будет вам Снегурочка.

Политбюро жизнерадостно захлопала в ладоши, призывая всех звать Снегурочку. Валентина Васильевна отвесила Ваське тумака, а Зойка обидно ущипнула где-то в районе хвоста.

– Ты не цыган, ты петух!

А праздник продолжался своим ходом. Только теперь Васька сильно переживал, как бы этот обидный петух не стал дальнейшим его посмешищем. Но подарка хотелось больше!

– Дети, ― торжественно произнесла Стопочка, ― товарищ Сталин (куда же без него, подумал Васька), ― договорился с Дедушкой Морозом и подарил вам…валенки! Всем, до одного! Теперь у каждого из ребят будут свои новые, теплые валенки!

Вот это да! Ну и товарищ Сталин! Ну, дал, так дал! Валенки даже не снились им в зимних студеных снах.

– Ура, товарищу Сталину!

– Ура! Ура! Ура!

– Так Сталин или Дед Мороз притащил нам валенки?

– Николаев, ты бы лучше стих про Петушка выучил. А не задавал глупых вопросов.

А потом и совсем небывалая щедрость не то Сталина, не то Деда Мороза упала на всех ― в бумажной обертке каждому дали по подарку. А там ― орехи, мандарины (аж целых два!), ириски, петушок на палочке и пряник. За такие дары Васька был готов простить и обидную новую кличку и даже выучить злосчастный стих про Петушка. Тем более его герой возглавлял подарок ― петушок на палочке! Вот ведь. А Васька думал, что петушком быть позорно.

Валенки выдали на следующий день. Черные, теплые, приятные. Теперь все путали свои валенки, дурачились и ходили в разных. Василек быстро пресекла забаву, и решила подписать валенки белой краской. А малышам нарисовали всякие рисунки. Ваське достался Петушок…

Как-то он проспорил Грине свой компот, который им давали раз в две недели. И спор-то глупый: кто сильнее слон или кит? Но Гринька сказал, что земля стоит на трех слонах, и Васька опровергнуть это не мог – Гринька в школе учится. Значит умный. Хитровымученный ученый такой, решил Васька. Компота жалко до слез. Он впервые не хотел, чтобы давали его. Но день расплаты нагрянул, и компот исчез в Гринькином животе. А вечером Васька решил поделиться своим горем с Колькой. С понурым видом он рассказал, как продул взвар другу.

– Хорош друг, ― рассудил их Колька, ― земля вообще не на ком не стоит. Она круглая, как шар, и вертится в космосе!

Теперь Васька расстроился еще больше ― если она как шар, то, когда перевернется, все полетят в этот самый космос вверх тормашками.

К концу зимы состав пополнился новобранцами, прибывшими из другого детского дома. С ними не смог справиться даже Колька Пика. Детдом приобретал черты колонии. Хлеб новенькие отнимали, заставляли отжиматься в одних трусах от холодного пола, били по лицу и вынуждали прислужничать. Политбюро увещевала их как могла, но товарищ Сталин здесь не проканывал. Они только ухмылялись и продолжали терроризировать младших. В Васькины валенки, когда он отказался чесать одному из них пятки, налили кипятка, и валенки сели совсем. Васька плакал, клялся отомстить хулиганам, а Гринька утешал, как мог.

– Давай, ― говорил он, ― я столярный клей из школы сопру. Мы им ночью задницы намажем.

– Аха, намажем! Они нам потом так намажут.

– Ну, тогда штаны им ночью скрутим.

– Бо́шки они нам скрутят, ― сокрушался Васька.

Теперь ему всегда хотелось есть. В столовой, незаметно от воспитателей, беспризорники отливали себе в тарелку добрую половину чужой порции. Хлеб и чай отбирали. Сахарин тоже оседал в их карманах. По ночам Васька чесал пятки Костылю, а Гриня пел заунывные песни. Отморозки храпели под одеялами, а мальцы нещадно мерзли. Кольку поколотили до коликов в боку. Он несколько дней ходил «по-маленькому» кровью. Чуть Богу душу не отдал. Но малышей старался защищать.

Стопочка, видя, как разваливается уютное гнездышко ее детдома, обивала пороги, в надежде перевести хулиганов куда подальше. Но результата это не приносило. Напрасно воспиталки усиливали патруль по спальням, беззаконие шествовало по детскому дому.

Однажды Ваську позвали на улицу. На тропке стояла Колаевна. Васька молча уткнулся в ее пальто и протяжно завыл. Выл он долго, нараспев, стонуще. Колаевна молча гладила его по голове, а когда он поднял на нее глаза то увидел, что и она была вся в слезах. Калаевна принесла ему гостинцев и велела есть при ней. Из окна наблюдала пара наглых глаз. Все, подумал Васька, бить будут сегодня. Но гостинцы уплел при Колаевне. Она пообещала теперь приходить почаще. И приносить еду. И даже пообещала взять на прогулку. Ненадолго.

Вечером Ваську били. Ночью он стоял у кровати ― лечь ему запретили. Единоличие, естественно, наказали.

Когда, Колаевна пришла в следующий раз, Васька не стал выходить к ней ― страшно. Он помнил ночные побои.

Политбюро пыталась бороться по-своему. Вызвала хулиганов к себе и долго увещевала, апеллируя к товарищу Сталину и советским законам. Те делали невинные глаза, аплодировали Сталину, соглашались с законами, уверяли, что они очень ценят Советскую власть, которая их накормила и приголубила, а ночью снова били мальчишек.

Жизнь невыносимо подминала под себя Ваську. Однажды пришло решение бежать из детского дома. На дворе стояла ранняя весна, ночью правда еще подмораживало, но решение требовало действий. Ночью, выйдя в туалет, Васька тихонько в коридоре надел штаны, накинул кофту и открыл окно на первом этаже. Не скрипнув не одной половицей, перекинулся через подоконник и …упал в руки Лексеича.

– Стоять-бояться. Тикать вздумал, хлопец? Не выйдет. Ничего у тебя не выйдет. Ладно, пойдем ко мне. Напою тебя чаем.

В жарко натопленной сторожке Лексеича, на его ладно сколоченном топчане, закутавшись в овчинный полушубок, прихлебывая настоящий чай с щедрым куском сахара, Васька отогрелся всей своей удрученной душей и худотелым туловом. Нос вероломно защипало, а из горемычных глаз коварно потекли слезы.

– Все мы видим, хлопец, все, – просек Васькино бессилие Лексеич. – А сделать с этими чертяками ничего не можем. Выгнать их не имеем права, бить тоже. Даже наказать толком не могём. А побить бы их не мешало. Так что, давай, смиряйся. Или стой за себя. Дерись, кусайся, лягайся! А в обиду себя не давай. Покемарь покаместь у меня, чутка. А утром пойдешь обратно. Я Сергеевну упрежу, скажу, что сам тебя взял сегодня. Помогал ты мне здесь, якобы. На вот, поешь еще и ложись. Поспи манёк.

Васька обреченно завалился на топчан. Все. Значить не утикать отсюда. Тюрьма.

По утрам, когда гопота уходила в школу, наступало временное облегчение. Дух переводили и воспиталки с директрисой. Но ненадолго, скоро кодла возвращалась.

Из школы тоже поступали тревожные сводки: украли обед у ребят, выдрали волосы у девочки, влезли в кабинет к медсестре, ругались на уроке матом. Все потихоньку выли от беспредела, но управы на них не находилось.

Васятка в их отсутствие отдыхал душой. Еще бы жизнь не портила медичка (Хлорка), со своим рыбьим жиром. Эта отрава стали небесной карой всех детдомовских птенцов. Хлорка каждый обед появлялась со своей бутылкой, где плескалось манящая на вид жидкость. Она напоминала Васятке о лете и меде. Медом однажды угостил их сосед, что жил на втором этаже. Но эта мерзопакастаная жидкость в Хлоркиной ложке не имела никакого отношения к лету. Не могла она удостоится и описания ― ничего мерзостнее Ваське пробовать не приходилось.

– Тот, кто пьет рыбий жир, – вещала при этом Хлорка, – вырастет богатырем. А кто не пьет рыбий жир, тот не вырастет совсем.

Васька уже понял, что без вездесущего товарища Сталина здесь не обошлось, но сейчас он был с ним не согласен. Почему рыбий жир, а не пряники объявлены ценным продуктом? Какая разница товарищу Сталину было назначать пахучую тошнотворную отраву на роль оздоровительного продукта? Сидит в своем Кремле и выдумывает разные вредные законы. Но вдруг Ваську осенило – троцкисты! Это все подлые троцкисты ему подсунули идею! Ведь не даром Политбюро так боится троцкистов. Они товарищу Сталину дали вкусного меда и сказали, что это рыбий жир. А он дурак, поверил.

Теория требовала подтверждения, и как можно скорее.

– Альсанна, Альсанна. Я все понял. Нашего товарища Сталина опять троцкисты надули. Провели его, как миленького. А он, дурак, и повелся!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.