# Мифы и легенды Беларуси

Елена Евгеньевна Левкиевская

Будучи неотъемлемой частью восточнославянской традиции, белорусская мифология обладает своими уникальными чертами. Она гармонично сочетает в себе собственно белорусские сюжеты и заимствованные у соседних народов образы и характеры. Эти переплетения создают причудливую ткань мифологических сюжетов, персонажей и явлений, собранных в этой книге.

Перед вами сборник мифов, легенд, поверий и быличек белорусского народа, записанных белорусскими, русскими и польскими этнографами в XIX–XX веках. Все рассказы представлены в переводе составителя, с сохранением особенностей оригинального текста.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.


Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.


© Левкиевская Е., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

## Предисловие

Перед вами сборник белорусских мифологических рассказов (быличек и поверий), записанных в конце XIX – первой трети XX века. В отличие от описаний низшей мифологии, сделанных исследователями народной культуры[1] и так или иначе отражающих взгляд стороннего наблюдателя, эта книга представляет точку зрения тех, кто более чем сто лет назад сам являлся носителем мифологического знания, – белорусских крестьян. Их рассказы об упырях и волколаках, русалках и черте, заклятых кладах и цветущем на Ивана Купалу папоротнике, к счастью для нас, были собраны белорусскими, русскими, польскими этнографами и опубликованы в изданиях, в основном известных сейчас только узкому кругу фольклористов. Сборник, который вы держите в руках, возвращает широкому кругу читателей целый пласт ценных материалов, раскрывающих картину белорусской мифологии со всеми ее особенностями от последних десятилетий XIX века до 30-х годов XX столетия.

Эти особенности касаются как состава мифологических персонажей, так и различий в сюжетах и мотивах, связанных с этими образами в разных белорусских областях. Будучи частью восточнославянской традиции, белорусская мифология при этом обладает индивидуальными чертами, «лица необщим выраженьем» (слова Е. Баратынского). В первую очередь нужно вспомнить о том, что белорусская традиция отнюдь не однородна. Если мифологические представления восточных областей страны, соседствующих с русской традицией, по составу персонажей и связанных с ними поверий достаточно близки русской мифологической системе, то на западе, а особенно на юго-западе белорусских земель, где народная культура формировалась под сильным влиянием польской мифологии и отчасти католической идеологии, они отличаются. Это, в частности, можно наблюдать на примере западнобелорусских представлений о ходячем покойнике, которые, помимо общих для всех восточных славян связанных с ним мотивов, включают в себя специфические польские поверья о покутниках – душах умерших, избывающих на земле покуту (временное наказание за грехи, после которого они смогут подняться на небо). Кроме того, в западных и центральных частях страны практически отсутствует привычная для русской традиции система духов-хозяев домашних и природных пространств: домовых, банников, леших, водяных и прочих (быличек, связанных с подобными персонажами, совсем немного). Всех этих существ практически единолично замещает черт – пожалуй, самая важная и распространенная фигура в белорусской мифологии. Об этой ее особенности упоминал еще в середине XX века известный польский исследователь славянской народной традиции Казимир Мошиньский (Kazimierz Moszyński), подробно описавший мифологию Белорусского Полесья: «Можно смело сказать, что в народной религии полешука[2] лишь две разновидности мифических существ по-настоящему чего-то стоят, а именно: это неисчислимое множество чертей и бог-громовник, стреляющий молниями в эту злокозненную, но глуповатую бесовскую рать»[3].


Марья Поликарпчук с детьми. Местечко Любешов Пинского уезда. Фотограф И. Сербов, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections


Описанный К. Мошиньским бог-громовник в белорусских этиологических легендах лишь частично напоминает христианского Бога-Творца, поскольку в его образе присутствуют важные архаические черты праславянской эпохи, которые лучше всего сохранились именно в белорусской традиции. Речь идет о сюжете, объясняющем гром и молнию как противостояние Бога (иногда святого Ильи) и черта: последний укрывается под разными живыми тварями (под человеком, лошадью, коровой) и природными объектами (под деревом, камнем, в воде под корягой), а Бог посылает в него свои огненные стрелы-молнии и в конце концов убивает. Некоторые исследователи даже видели в этой легенде один из древнейших мифологических сюжетов, восходящий к праславянскому периоду: о борьбе громовержца Перуна с его демоническим противником Велесом. Нужно заметить, что это только гипотеза, которая нуждается в более убедительных доказательствах. Однако это не отменяет древности и своеобразия тех сюжетов, которые содержатся в белорусской мифологии.

Чем же для нас интересны былички и легенды, записанные сто, а то и сто пятьдесят лет назад? Во-первых, они отражают более ранний и, если так можно выразиться, «естественный» этап развития белорусской традиции, еще не искаженной влиянием кинофильмов, телевидения и средств массовой информации в целом. Сегодня исследователи-фольклористы замечают, что современные медийные квазимифологические образы вампиров, драконов, ведьм, русалок, а также всевозможные сведения об экстрасенсах, астрологах, инопланетянах и прочих значительно влияют на традиционную культуру, в результате чего народные мифологические образы постепенно утрачивают изначально присущие им мотивы и сюжеты и приобретают черты, заимствованные из медиасреды. Во-вторых, сравнивая записи фольклористов прошлых эпох с материалами современных фольклорных экспедиций, мы имеем возможность проследить изменения, произошедшие в белорусской мифологической традиции в течение целого столетия.

Говоря о значимости публикуемых здесь записей более чем столетней давности, мы должны хотя бы в нескольких словах рассказать о той эпохе, в которую они были сделаны. Рубеж XIX–XX веков стал временем активного накопления знаний в области славянского фольклора и мифологии. Вместо пренебрежительного отношения к народным верованиям как к вредным «суевериям» отсталых, неграмотных крестьян, столь характерного для XVIII столетия, XIX век принес принципиально иной взгляд на традиционную культуру. К ней стали относиться уважительно и видеть в ней ценные свидетельства архаических представлений народа об окружающем мире, свидетельствующие о его древних обычаях, особенностях образа жизни, путях формирования национального характера. Необходимость систематически записывать образцы фольклора, полученные от его непосредственных носителей – крестьян, – была осознана уже в 40-х годах XIX века, но только в его последние десятилетия пришло понимание, как это нужно делать правильно, чтобы максимально точно передавать слова рассказчиков. Еще в середине XIX века этнографы (по большей части это были любители, не получившие специального образования), собиравшие фольклорные материалы среди крестьян, достаточно вольно передавали их рассказы, нередко искажая народные представления или приписывая им собственные трактовки. Во многом так получалось из-за отсутствия каких-либо технических средств записи – ведь в те времена еще не было не только магнитофонов (или хотя бы граммофонов), но даже и авторучек, с помощью которых можно долго писать, не отрывая пера от бумаги. Собиратели были вынуждены сначала запоминать рассказанную им информацию, а потом записывать ее своими словами. Только к концу столетия исследователи традиционной культуры стали уделять особое внимание достоверности собранного материала и его аутентичности. Так постепенно родилось понимание, что фольклорные тексты нужно не просто пересказывать, а фиксировать максимально близко к рассказу носителя традиции на его родном языке, а также указывать место, где происходила запись, хотя бы с точностью до волости или уезда и, если повезет, фамилию рассказчика. Такой подход к собиранию фольклора уже был очень близок к современным научным принципам, принятым в фольклористике.

Таким образом, на рубеже XIX–XX веков были опубликованы первые крупные собрания мифологических рассказов: быличек и поверий, которые отражали особенности мышления и языка самих рассказчиков – носителей народной традиции (преимущественно крестьян, реже мещан). Впрочем, с фиксацией особенностей языка не все шло гладко – ведь по большей части собиратели фольклора того времени не были профессиональными лингвистами и диалектологами. В основном это были представители сельской интеллигенции: учителя, врачи, священники, управляющие помещичьих хозяйств, а иногда и сами помещики. Местный диалект, на котором говорили их собеседники-крестьяне, они передавали как умели, иногда просто переводя его на литературный русский язык. В то время еще не были выработаны единообразные правила записи фольклорных текстов и единая система передачи диалектных особенностей речи рассказчика, поэтому многие собиратели публиковали рассказы на русском языке и передавали таким образом только смысл оригинального текста, лишь в отдельных его фрагментах сохраняя лексику и фонетику белорусских говоров. Так, например, поступали Евгений Александрович Ляцкий (1868–1942), Павел Петрович Демидович (1871–1931), Николай Яковлевич Никифоровский (1845–1910), Юлиан Фомич Крачковский (1840–1903), Александр Казимирович Сержпутовский (1864–1940), Евдоким Романович Романов (1855–1922), оставившие нам подробные описания мифологических верований из центральных и восточных регионов страны (преимущественно из Минской, Могилевской и Витебской губерний). Многие их записи вошли в этот сборник. Кроме того, в него включена часть материала из обширнейшего трехтомного собрания белорусской традиционной культуры, составленного Павлом Васильевичем Шейном (1826–1900), респонденты которого записывали фольклор в разных частях белорусской земли – от Витебской губернии на востоке до Гродненской губернии на западе.


Старшина Хвэдор Крупэнич и староста Кондрат Кононовыч. Село Хотыничи Пинского уезда. Фото И. Сербова, 1912 г.

Vilnius University Library Digital Collections


Среди собирателей белорусского фольклора были и польские этнографы-любители: прекрасный знаток Речицкого Полесья Чеслав Петкевич (Czesław Pietkiewicz, 1856–1936) и столь же дотошный исследователь традиции западных уездов Гродненской губернии, в которой он прожил многие годы, Михаил Федеровский (Michał Federowski, 1853–1923). Федеровский оставил после себя колоссальный корпус текстов, записанных им с 1877 по 1905 год и собранных в восемь томов сочинения Lud białoruski na Rusi Litewskiej большая часть которых была опубликована уже после его смерти. К сожалению, богатейший свод сведений, оставленных этими собирателями, в нашей стране известен лишь узкому кругу славистов, поскольку Федеровский и Петкевич записывали тексты хотя и на белорусских диалектах, но в латинской транскрипции, слишком сложной для неспециалистов, а этнографические комментарии к текстам, разумеется, сделали по-польски. Мы ставили своей задачей хотя бы частично познакомить широкий круг читателей с наследием этих двух замечательных этнографов, поэтому включили в наш сборник наиболее интересные былички и поверья из их собраний, переведенные на русский язык.

Отбирая материалы для настоящего издания, мы стремились публиковать такие тексты (былички и поверья), которые в максимальной степени отвечают принципам автохтонности материала, сохраняют целостность сюжета, особенности изложения самих рассказчиков-крестьян и не слишком подверглись обработке собирателей. Именно по этой причине среди источников, составивших основу этого сборника, отсутствует знаменательный труд Николая Яковлевича Никифоровского «Нечистики. Свод простонародных в Витебской Белоруссии сказаний о нечистой силе», изданный в Вильне[4] в 1907 году. Нет сомнений в том, что Никифоровский, происходя из семьи витебских крестьян и сам будучи носителем местной традиции, прекрасно знал витебскую мифологию и вполне точно ее описал. Однако его книга представляет собой не строгое этнографическое изложение материалов, а скорее вольное беллетристическое описание витебских нечистиков, выполненное в едином и довольно романтическом авторском стиле. Она определенно заслуживает быть переизданной, однако вычленить из нее отдельные сюжеты и рассказы, пригодные для сборника мифологических текстов, невозможно.

Настоящее издание выходит под названием «Мифы и легенды Беларуси», идея которого принадлежит издательству. Все материалы даются в русском переводе, специально выполненном составителем для этой книги. Мы постарались по возможности сохранить особенности изложения, присущие оригинальным текстам и отражающие специфику белорусской культуры.

## Глава 1. Происхождение мира, человека, животных и растений

В основе белорусских (как и славянских в целом) представлений о первых временах творения лежат народные интерпретации христианских сюжетов о сотворении мира Богом. Однако в народных легендах хорошо видны элементы дуализма: земля и все живое на ней создаются совместно Богом и нечистым духом, который может называться чертом, Антихристом, Сатаной, Люцифером и прочими. Но подлинная созидательная сила принадлежит все же Творцу – все, созданное им, является совершенным, а то, что создает черт, обычно ущербно, неполноценно или способно приносить людям только вред[5].


Сотворение мира. Фрагмент из Библии Франциска Скорины. Прага, 1519 г.

Скарына, Франциск. Библия руска. Книга Бытия. Прага: изд. Франциска Скорины, 1519


Бог и черт создают землю, растения, человека

Перво-наперво была только вода. По ней когда-то ходил Бог. Вот он идет и видит: плывет водяной пузырь. Вот и говорит Бог: «Стой!» Пузырь остановился. Говорит Бог: «Лопни!» Пузырь лопнул, из него выскочил черт и говорит: «Что тебе надо, Боже?» Тогда Бог говорит: «Надо бы сделать потверже, потому что неудобно ходить». Вот и стал Бог с чертом соображать, как это сделать надо. Тогда подумал Бог, что в воде лежит кусок земли, и говорит черту: «Достань ты ту землю». Черт как бултыхнул, аж через три дня выскочил, набрал полный подол земли, еще и за щеку запихнул. Тогда Бог стал раскидывать эту землю по воде. Куда ни сыпнет, становится земля, и рассы́пал всю землю из подола. А что заложил черт за щеку, про то смолчал и Богу не сказал. Тогда Бог сказал: «Чтобы на земле проросли деревья и трава!» Вот как стали расти по земле деревья и травы, и у черта за щекой стали расти деревья и трава. Раздуло черту рот, нельзя ему ни пить, ни есть. Однако долго крепился черт. Тогда видит, что невмоготу, а тут и Бог идет. Пустился черт убегать, да как плюнет, да как харкнет, так и выплевал всю землю изо рта. Куда только плевал черт, там и стала водяная земля с деревьями и травой – так вот как болота [образовались]!

> (Витебский у. Витебской губ., Шейн, 1874, с. 428–429)

Великаны и карлики

Раньше на свете жили великаны, а теперешних людей тогда еще было небогато. Великан – это такой большой человек выше леса; голова у него такая здоровенная, как кадка, а ноги как стропила на гумне у богача. Между зубами он ковырял лопатой, которой навоз кидают. Если нужно было сделать клюку, так он вырвет с корнем березу, ножиком обстругает ветки, оставит один корень, вот и готова клюка. Говорят, что еще раньше, перед потопом, жили ещебо́льшие великаны. Один этакий здоровяк, идя лесом, вырвал сосну да, подпираясь ею как костылем, пришел домой, поставил ее у плетня да стал приглядываться, что это по ней ползает: жук не жук, червяк не червяк. «Ага, – говорит, – знаю! Это паук, потому что он с какой-то ниткой, это, наверное, паутина». Взял да повесил на сучок под стрехою. «Пусть, – говорит, – повисит, привыкнет, да и будет предсказывать погоду». А это был пасечник с веревочной лестницей, это он делал борть тогда, когда великан вырвал сосну. Рассказывают богомольцы, что там, где-то возле Киева, раскапывая курган, наши кости великана, так вот чудо: если бы насыпать в череп десять мерок пахотной земли, то еще бы он был неполный, а голень – выше человека и толстая-толстая. Говорят, что люди будут родиться все меньше и меньше, а перед концом света станут такие маленькие, что двенадцать человек в одной печи поместятся и будут все вместе хлеб молотить.

> (Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 79)

Старая закрытая борть.

Marandela, Старая борть (бортя) (фото), 04.08.2014. Wikimedia Commons. CC BY-SA 4.0


В начале света были такие люди громадные, что идет себе через лес, возьмет за верхушку огромной сосны, вырвет с корнем и подпирается как посохом. Один из этих великанов шел себе один раз, вдруг встречает нашего человека, едущего на коне; так, не зная, что это за творение, взял его с конем на руку, принес матери и спрашивает: «Мама, что это за червячок?» – «Это не червячок, но люди такие малые будут, когда мы поумираем». <…> Сгинуло уже поколение великанов, только один еще долго волочился по свету, но он уже был слепой, поэтому носил у себя на закорках нашего человека, чтобы тот ему дорогу показывал. Тем временем однажды зацепился за пригорок ногой и так рухнул, как сосна о землю, и сам разбился на куски, и человек также на клочки разлетелся.

> (Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 201, № 783–784, 786)

Бог и черт создают каждый своего человека

Бог первого человека вылепил из глины да, поставив под плетень, чтобы просох, сам куда-то пошел. Тогда прибежал черт, да из той глины, что осталась, вылепил такого же самого другого человека, да и говорит сам себе: «Когда Бог оживит обоих, как же я узнаю, который из них его, а который мой. Нужно как-то своего отметить». Посмотрел кругом, нет ли какого-нибудь обломка ветки, а тут слышит, что Бог подходит, так плюнул в лоб своему созданию да и побежал. Бог пришел оживлять да видит, что стоят две вылепленные фигуры, одна на другую похожа как две капли воды. «Неужели, – говорит, – я две вылепил? Кажется, одну… а может, и две. Не припомню». Взял и оживил обоих, а когда они зашевелились, то из Божьей фигуры вышел хозяин-пахарь, а из чертовой – некое благородие в казенной шапке с кругленькою бляшкой аккурат на том месте, где черт плюнул. Тогда хозяину Бог сказал: «Иди да хозяйствуй!» А благородию, взяв за шиворот, дал коленом под зад, то есть выгнал, не дав никакого предназначения.

> (Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 78)

Бог превращает человека в медведя

Был себе пасечник, старый дед, человек очень тихий, не настырный, да всегда целое лето жил в шалаше в лесу возле пчелок, а было их порядком – может, с половину копы[6], а может, еще и больше. Бог ходил тогда еще по земле, да и к нему заходил, а пасечник был этому рад, потому что пчелки очень-очень хорошо велись под его благословением. И все было бы хорошо, если бы не черт, без которого нигде не обойдется. Когда пасечник заснул, то тот ему через сон внушил, чтобы пасечник принес себе из корчмы водки да, смешав с медом, напился, тогда будет очень счастливым. Пасечник ее сроду и в рот не брал, поэтому, проснувшись, трижды перекрестился, трижды плюнул да и забыл. Но на другую ночь тот же самый сон [снится], а потом снова, да еще, да так ему это надоело, что таки принес водки, налил патоки да, смешав, попробовал – хорошо! Потянул еще и еще – славно! Выпил-таки прилично, стало ему так весело, что такого сроду не чувствовал. И в этот раз аккурат подходит Бог, а уже хорошо смеркалось; пасечник быстрее встал за елку и, когда Бог с ним сровнялся, давай бормотать, а Бог, не останавливаясь, погрозил пальцем и сказал: «Не делай больше этого!» – и неведомо куда делся. Пасечник с перепугу онемел, а потом, как опомнился, то зарекся и насмешничать, и водку пить; но где же это видано, чтобы кто-то, попробовав чертовой воды, когда-нибудь с ней расстался? Ведь недаром говорится: «Зарекалась свинья нечистоты есть». Также и пасечник так сделал: помаленьку, понемножку до вечера так набрался, что хоть куда. Рассчитывая, что, может, скоро Бог подойдет, накрылся кожухом шерстью вверх да встал на четвереньки за елкой, и как только Бог приблизился, то он давай бормотать и рычать, а тогда Бог говорит: «С сегодняшнего дня ты уже совершенно медведь; бормочи себе и реви сколько хочешь, покуда свет кончится. Лазай по деревьям да разоряй чужих пчел, а лестницы тебе не нужно, потому что у тебя когти хорошие, только водки не достанешь, хоть до нее будет у тебя большое желание». Так и случилось: медведь бормочет, ревет, разоряет пчел и очень падок на водку.

> (Речицкое Полесье, Pietkiewicz, 1938, s. 70–71)

Медведь и пчелиные ульи. Картина С. Ховита, к. XVIII – н. XIX в.

Yale Center for British Art, Paul Mellon Collection


Бог превращает человека в аиста

Однажды Бог собрал всех гадов и лягушек в кожаный мешок, отдал их человеку и велел утопить их в реке, строго-настрого запретив ему развязывать мешок. Человек пришел к реке и, подстрекаемый сильным любопытством, посмотрел, что именно принес топить. Но не успел он развязать мешок, как оттуда выпрыгнуло множество гадов и лягушек, и разбежались они по болоту. Тогда Бог сказал человеку: «Собирай же, пока не соберешь всех!» А чтобы ему было удобнее собирать, превратил его в птицу.

> (Минский у. Минской губ., Шейн, II, с. 350)

Черт создает волка

После сотворения света черт сделал волка из дерева, но такого большого, как коня. Пришел к Богу и говорит: «Хорош ли будет?» – «Э, нет, слишком большой». Черт снова стругал, стругал, сделал как хорошего жеребенка и принес Богу, а Бог говорит: «Все еще слишком большой!» Так он снова давай стругать и выстругал уже как раз. Принес Богу, Бог говорит: «Теперь хороший». Тогда черт крикнул: «Куси, волк, Бога!» А Бог: «Куси, волк, черта!» Волк сунулся к черту, а тому негде спрятаться, тут, где стоял, уцепился за ольху и был разодран. Теперь вот как сдерешь кору на ольхе, там древесина красная, а это кровь черта.

> (Волковысский у. Гродненской губ., Federowski, s. 191, № 726)

Волк. Иллюстрация И. Э. Ридингера, 1751 г.

The Rijksmuseum


В начале света черт слепил волка и все ходит возле него, то в морду ему дыхнет, то тут, то тут и все говорит: «Вставай, волк, по моей силе!» – никак не встает. Вдруг идет Пан Иисус и говорит: «Что ты, черт, делаешь?» – «Слепил волка, а он никак не хочет вставать!» Так Пан Иисус говорит: «Скажи: “Вставай, волк, по Божьей силе!” – то он встанет». Но черту это не по нраву, и он все свое; наконец он тихонько шепнул: «Вставай, волк, по Божьей силе!» Так волк как воспрянул да кинулся на него, а ему негде [спрятаться], он на ольху, так волк за ним и отодрал ему бедро. По сегодняшний день есть знак на ольхе: под корой красно, так это кровь того черта.

> (Слонимский у. Гродненской губ., Federowski, s. 193, № 735)

## Глава 2. Люди с демоническими свойствами и результаты их деятельности

Ведьма

Ведьма (знахарка, колдунка, ворожка, чародейница) – один из наиболее популярных и наиболее зловредных белорусских мифологических персонажей. Это обычная сельская женщина, наделенная демоническими способностями и употребляющая их, как правило, во благо себе и во вред людям. Ведьма опасна тем, что разными магическими способами отбирает чужое благосостояние (молоко и сметану у чужих коров, урожай с чужого поля), наводит порчу на людей и скотину, превращает людей в волков (см. «Волколак»), делает заломы в поле (см. «Залом»). Также она обычно знается с нечистой силой, летает на шабаши. Смерть ее трудна и мучительна, а душа поступает черту, поэтому после смерти ведьма становится ходячей покойницей (см. «Ходячий покойник»).


Ведьма отбирает молоко у чужих коров

Знахарки[7] отнимают молоко от чужих коров и придают его своим. Для этого они берут по девяти камней в Чистый четверг с нивы того хозяина, которому хотят оказать такую неприятность, для этого они выпаривают ими свои крынки, то есть накаливают их в печи и бросают их в крынку с водой, отчего последняя накаляется почти до кипятка. Чтобы противодействовать злому делу, нужно то же самое делать и по отношению к обидчице, то есть с ее же полосы взять девять камней и парить ими свою крынку.

> (Витебская губ., Шейн, III, с. 496)

Целебные травы. Иллюстрация К. А. Трутовского, 1881 г.

Журнал «Всемирная иллюстрация» т. 25, № 26(650), 1881 г.


В одной хате неделю работал портной, и он понемногу начал замечать, что его хозяйка – ведьма: коровы нет, а она каждое утро дает на завтрак картошку со свежим маслом. «Постой же, – говорит он. – Хоть сколько ночей не буду спать, но таки подкараулю, откуда ты его берешь». Легли все спать, а он все думает про это и не спит. Вот как только запели петухи, встала его хозяйка, зажгла лучину, быстренько пошла в сени и принесла оттуда помело. Потом взяла лоханку, поставила ее на припечке против печной трубы и давай молоть в ней помелом. Молола, молола, потом потрясла над лоханкой помелом, и в лоханке сделалось самое желтое и хорошее масло. Наутро она подает его с картошкой, а его аж передернуло от этого масла, и с этого дня он уже не мог есть масло у этой хозяйки.

> (Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 265)

Человек повторяет колдовские действия ведьмы – у него дома безостановочно течет молоко

Ведьмы больше всего проказничают на Яна[8]. Крестьяне рассказывают, что многим из них приходилось видеть, как известные в деревне ведьмы ходят в этот день до восхода солнца по лугам и полотенцем сбивают с травы росу, а дома из этого полотенца, говорят, течет у них молоко. Посему в этот день крестьяне не выпускают на поле скота, а особенно коров, пока не пропадет роса. Об этом между крестьянами есть такой рассказ. Некогда панский кучер рано на Яна вел на выгон коней, и, увидев, что ведьма рушничком сбивала росу, он давай ее дразнить и собирать росу скатертью. Придя на двор, он повесил скатерть в хлеву на колышки. Когда он зашел туда через полчаса, аж там натекла из скатерти целая лужа молока. Он побежал к пану и сказал ему. Поприходила вся челядь, поденщицы и работники и не могли надивиться, что это такое. Так и текло молоко из скатерти, пока не опала роса. Ведьма может отнимать молоко от чужой коровы и передать своей не только на самого Яна, но и во всякое другое время. Для этого ей только нужно ударить или хотя махнуть своим полотенцем или передничком на чужую корову, а потом тем или другим ударить свою. А когда зимой коровы стоят в хлевах, то ведьмы могут отнимать молоко через одолжение какой-нибудь хотя бы самой пустой вещи. А если им ничего не одолжат, то они стараются незаметным образом поднять на дворе хотя бы самую маленькую частицу навоза или какую-нибудь щепочку.

> (Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 263–264)

Шел один человек в Киев. По дороге он зашел ночевать к одной старой женщине. У нее был мальчик. Неизвестно, был ли это сын или сирота какой-нибудь. За некоторое время прихода человека к этой бабе она ушла куда-то. Мальчик остался один. Он вышел в сени и увидел, что камора[9], которая всегда запиралась бабой на замок, теперь отперта. Мальчик открыл дверь и вошел в камору. Видит: там в углу стоит короб. Он подошел к коробу и стал его рассматривать. Видит: в коробе два колышка. Он выдернул один колышек из отверстия. Молоко брызнуло и стало литься с такой силой, что мальчик никак не мог остановить его и закрыть отверстие. Мальчик перепугался, бросился в хату и начала просить человека, пришедшего к ним на ночлег, запереть отверстие в коробе. Человек пошел вместе с мальчиком в камору. Видит: весь пол залит молоком по колени, а из отверстия идет уже не молоко, а кровь. Человек, в свою очередь, испугался и поспешил скорее закрыть отверстие в коробе. В эту самую минуту вошла баба и, узнав обо всем, чуть не прибила мальчика. Человека же просила никому не говорить о том, что он видел. Для того чтобы не дать возможности ведьме выдоить коров, крестьяне употребляют различные средства. Накануне дня Ивана Купалы женщины освящают хлев святой водой, курят вокруг коров освященными на Ивана Купалу травами, бьют их вербой[10], над дверями хлева вешают серп и укрепляют громничную[11] свечу, на которой после ночи иногда замечают следы зубов. Место перед дверями или воротами хлева обсыпают крапивой, а в середине хлева и вокруг стен сыплют видук[12].

> (Игуменский у. Минской губ., Шейн, III, с. 266–267)

Громничная свеча.

SmLyubov / Shutterstock


Ведьма превращается в жабу и в таком виде отбирает чужое добро

Относительно… жаб все крестьяне крепко убеждены, что они суть превратившиеся ведьмы и что они приходят в чужой дом не только за молоком; но они не прочь воспользоваться и другим, какое попадет, добром. Так, крестьянка деревни Ягнещиц, старуха Варвара, и теперь еще рассказывает: «Как-то на Яна прихожу я утром в кладовку за посудой, чтобы молоть муку. Как погляжу я туда, аж там сидит, вылупив глаза, некая большая черная жаба. Она вся обкаталась в муке и поглядывает на меня. Сначала я испугалась, но потом, вспомнив, что теперь Ян, я догадалась, что это не жаба, а ведьма. Тогда я зачерпнула ее ковшом, прикрыла фартучком и кинула в печь. Я чисто испекла ее и неживую выкинула на двор. Но как поглядела я потом, жабы не было на том месте, где я ее оставила, а вечером я узнала, что лежит больная моя соседка через три хаты Алена Кадовбичиха, на которую все говорили, что она ведьма. Говорили, что на всем ее теле были какие-то язвы, как будто обожженные. Значит, это она приходила за моим добром». Для того чтобы оградить коров от ведьм, на Яна, когда ведьмы имеют наибольшую силу, над дверями хлева вешают громничную свечку и освященные травы – ведьма боится святых вещей и не посмеет идти в тот хлев, где они есть.

> (Слонимский у. Гродненской губ., Шейн, III, с. 265–266)

Ведьма летает на Лысую гору


Полет ведьм на Лысую гору. Гравюра И. И. Матюшина по рисунку Г. Бролинга, 1874 г.

Журнал «Всемирная иллюстрация», 1874–1 / Wikimedia Commons


Ведьма ходит и собирает с жита росу, приносит домой и варит в горшочке на осиновых дровах, а потом, как попробует это, так в мгновение ока улетит на Лысую гору, чтобы вызвать чертей и заключить с ними договор.

# Notes

1

См., например: Левкиевская Е. Е. Белорусские мифы. От Мары и домашнего ужа до волколака и Злыдни. М.: МИФ, 2024. Здесь и далее прим. авт.

2

Полешук – житель Полесья. Полешукам приписывалось знание колдовства.

3

Moszyński K. Kultura ludowa Słowian. Warszawa, 1967. T. 2. Cz. 1. Kultura duchowa. S. 702.

4

Вильна – устаревшее название Вильнюса, столицы Литвы.

5

Подробнее о восточнославянских этиологических легендах см.: Белова О. В. «Народная Библия». Восточнославянские этиологические легенды. М.: Индрик, 2004.

6

Копа – единица измерения в 60 штук чего-либо.

7

В белорусских и украинских говорах слова «знахарка», «знахарь» часто обозначают вредоносных магических специалистов (ведьму, колдуна).

8

Ян – день Ивана Купалы, приходится на 7 июля (24 июня по старому стилю).

9

Камора – кладовка, хозяйственное помещение.

10

Имеются в виду вербные ветки, освященные в Вербное воскресенье.

11

Громничная свеча – свеча, которая зажигалась в церкви на Громницы, то есть на Сретение (15 (2) февраля), наделяется защитными и профилактическими свойствами.

12

Мак-видук – самосейный мак.