Наталья Крылова
Земля богов

Богиня древних вод

В первозданной глубине, во времена, когда ещё не было берегов, проявилась богиня, имя которой было пульс прилива, глубокий шёпот бездны. Её тело было воплощением океана. Кожа отливала перламутром и глубокой синевой. По рукам и спине струились узоры, оставленные теплым гольфстримом и ледяными антарктическими реками. В струях её волос плясали бурые водоросли, в которых светились крошечные медузы. Когда она двигалась, вода вокруг неё пела тихой, песней, понятной китам и спящим на дне левиафанам. Её открытые глаза, освещали нежным светом темные воды, как две луны. В её святую обитель не проникал ни один солнечный луч. А живое сердце океана было её троном, там, где гигантский гейзер, бивший из трещин земной коры, окружён лесами из светящихся кораллов. Её дворцом были своды древних пещер, заросшие анемонами и черным жемчугом. Свет здесь исходил от самой жизни вокруг неё, от мерцающего планктона, от сифонофора, протянувшихся на километры, словно бусы из звезд, от гигантских кристаллов. Дни текли в плавном ритме вечности. Она не правила океаном – она была им. Её настроение определяло состояние вод, которые в спокойные эпохи были ласковы и прозрачны, но когда в её душе рождались сомнения, то вокруг бушевали бури. Всё изменилось, когда над бескрайними водами местами появилась суша. Появились первые люди, которые сначала показались ей вспышками света в толще времени. Но спустя некоторое время люди придумали деревянные ладьи, которые через секунду сменились гордыми каравеллами, а затем и стальными судами, чьи винты рвали воду на части, а дно скоблили ядовитыми красками. Их сети, невидимые стены смерти, прочесывали толщу вод, вырывая из рук течения целые поколения серебряных косяков. Их гарпуны, отточенные голодом и жадностью, впивались в спины древних исполинов, чьи песни были старше человеческого языка. И океан ответил. Ответил не яростью единого мгновения, а холодной, расчетливой памятью глубины. Рыба-меч устремился вперед, по команде старого кашалота. Он уже потерял икринки своего племени, выметанные, ещё совсем недавно среди безопасных кораллов. И теперь с великим отчаянием бил в самые уязвимые места кораблей, оставляя пробоины, в которые хлестала пена. Гигантские кальмары, чьих сородичей вытаскивали на палубы и резали на приманку, теперь оплетали своими щупальцами винты и рули, затягивая железные чудовища в объятия бездны. Даже киты, великие и терпеливые философы океана, по велению повелительницы начали менять миграционные пути, чтобы их исполинские тела, словно тараны, встречались с курсами кораблей в туманную ночь. Но самая страшная месть исходила от самой богини. Она не поднимала штормов. Она насылала тишину. Корабли застревали в мертвых штилях, окруженные неестественным, стеклянным морем. А потом из глубины доносилась песня. Это не был голос сирен, заманивающих сладкими мелодиями. Это был всепоглощающий шёпот бездны, гул, вобравший в себя скрип разламывающихся корпусов, предсмертные хрипы утопающих, леденящий душу вой течений в подводных пещерах. Эта песнь проникала сквозь обшивку, в самое сердце сознание матросов, доводя их до безумия. Люди в панике бросались за борт, предпочитая быструю смерть, этому всепроникающему звуку вечности, который напоминал им, как ничтожна и мимолетна их жизнь. Их выброшенные на берег корабли становились мрачными памятниками. На их обломках не было водорослей или ракушек. Древесина и металл были чисты, будто вылизаны, но пропитаны таким холодом, что даже в зной от них шёл морозный пар. Местные рыбаки, глядя на них, шептались, что океан больше не просто стихия. Он живой противник, и у него длинная, очень длинная память. Люди могли строить всё более крупные корабли и бороздить всё более дальние моря. Но с каждым таким походом они чувствовали на себе тяжелый, немигающий взгляд из темноты под килем. Взгляд безмолвной ненависти. Тишина. Смолкли все звуки океана. Замерли песни китов, умолкли щелчки дельфинов, замолчали даже скрипящие голоса ракообразных на дне. Море застыло, как черное, отполированное стекло, отражающее неестественно бледное небо. Воздух стал густым и тяжелым, им было невозможно дышать. Потом пришло давление. Необъяснимое, сокрушительное, будто сама атмосфера сжималась в тисках. Корабли, застигнутые в врасплох в открытом море, начали трещать по швам, будто скорлупки. И только тогда вода отступила. Она не отхлынула, как перед цунами. Она словно сползла, шлейфом с материка, показалось дно, которое не видело солнечного света миллионы лет. Обнажились трещины, каньоны, поля затонувших кораблей и кости древних чудовищ предстали перед потрясенным взором тех, кто осмелился смотреть с берега. Это был не отлив, а последний, тяжелый вздох, прощание богини. И из центра этой обнажившейся пустыни, из вечной тьмы, что теперь предстала перед небом, восстала она. Она представляла собой величественное, гигантских размеров существо, которое когда-либо видел мир. Её тело, сложенное из самой субстанции глубины, отливало мраком абиссальных впадин и мерцанием далеких галактик, пойманных в ловушку вечной ночи. Водоросли, когда-то свободно плясавшие в её волосах, теперь струились, как реки черного шелка, унося с собой последние капли земной воды. Её глаза, не выражали ни гнева, ни ненависти. Лишь бесконечную, леденящую усталость. Она вознеслась, поднимаясь в воздух, как ступала когда-то на дно океана. И с её первым шагом обрушилась настоящая буря. Не стихийное бедствие, а агония самой планеты. Вода, лишенная своей хозяйки, взбесилась. Волны росли до небес, неся в себе не ярость, а отчаяние. Вихри выли похоронным плачем по уходящей душе что держала этот мир в покое и безмятежности. Молнии били в опустевшее ложе океана. Она уходила, пробиваясь сквозь этот хаос, не обращая на него внимания. Её шествие было медленным, неумолимым и бесконечно печальным. С её уходом цвет утекал из мира. Настоящий, глубинный синий, цвет жизни, исчезал, оставляя после себя лишь грязно-зеленые и серые оттенки бушующей, но уже мертвой воды. Морские обитатели, от крошечного планктона до великих левиафанов, замерли, ощутив страшную пустоту в самом своем естестве. Их мир лишился сердца. Последнее, что увидели смертные, – это её силуэт, поднявшийся выше туч, вознёсшийся над штормом, к самому куполу неба. Она, не оборачиваясь, не бросив последний взгляд на землю – просто растворилась. Исчезла в космическом вакууме, унося с собой тишину глубин, песни течений и душу всех морей. А на земле осталась лишь соленая, безумная вода, навсегда потерявшая свою богиню. И больше ни один корабль не мог нарушить покой океана, потому что в нем больше не было никого, кто мог бы возмутиться. Лишь безжизненная, тоскующая пустота, шептавшая на языке штормов одно-единственное слово «пустота».

Бог, который сидит в пруду

Она ближе подошла к берегу озера. Оно звало её своим таинственным переливом. Ей казалось, что тёмная вода шепчет ей свои тайны. Она сделала несколько уверенных шагов и погрузилась в воду. Но произошло нечто непредвиденное – она вдруг стала частью странного мира. Её тело естественно двигалось в глубь, поддаваясь внутреннему течению. Она вдруг обнаружила что может дышать под водой. Её тело продолжало свой путь дальше, когда её окружили невероятные обитатели темных вод. В глубине, где едва проникает свет, пред ней возник таинственный образ Бога. Его очертания, лишь из далека напоминало человеческое. Он был больше похож на необыкновенное водное существо. Его кожа переливается, как вода, отражая свет и тьму. А глубокие глаза отражали всю холодность и глубину океанской бездны. Его голова покрыта странным капюшоном, из-под которого были видны прозрачные струи напоминающие волосы. В руках у него был посох, украшенный светящейся жемчужиной, от силы которой менялось течение, с его помощью можно было вызвать шторм или успокоить воды. Ей не пришлось ничего говорить. Как только она предстала перед Владыкой рек и морей, между ними возник молчаливый диалог. Ни ей ни Богу не надо было произносить слова. Он как будто бы знал всё на свете, неожиданно он взмахнул своим могучим посохом. И девушка в тот же миг очутилась в сердце огненного цветка. Белое пламя которого не обжигало, а давало новую жизнь, исцеляло и наполняло тело новой энергией. Так казалось ей. Когда её старое тело полностью прогорела, она проявилась совсем в другом месте. В преисподней, где тьма сгущается до непроглядной мглы, затянутый вечным вихрем пространства, беззвучно плывут тела тех, кто сгинул в мирах живых. Они медленно движутся в бесконечном потоке, словно тени, лишенные формы и голоса. Их черты размыты, словно стертые временем, а взгляды, если они еще есть, устремлены в пустоту, где нет ни прошлого, ни будущего. Воздух, если его можно так назвать, насыщен тяжестью безысходности, а вокруг лишь шепот забытых душ, сливающийся с гулом вечного вихря. Это место, где время теряет смысл, а существование становится бесконечным падением в бездну.

Забытый Бог

Была у меня в детстве кукла, в красивом платье. Её голова испортилась и потерялась. А пластмассовый крокодил Гена был с поврежденным туловищем. Выкинуть бы эти сломанные игрушки, да и дело с концом! Нет, я соединил туловище куклы и голову крокодила. Немного поиграл, и забросила её на шкаф, благополучно забыв на много лет. Свет вечерних фонарей мягко заливал комнату, играя на стеклах серванта., и освещая ту самую куклу. Когда-то нарядное платье, от времени и казалось старым. Но её голова… Я многое забыл. Проходя мимо этого шкафа тысячи раз, мой взгляд скользил по ней, не задерживаясь, словно это пыльная ваза или тарелка. Часть интерьера, тихого напоминания былого. Но сегодня, тишина изменила свою плотность. Она стала вязкой и напряженной, как тяжелый воздух перед грозой, хотя за окном был лишь обычный городской сумрак. Я поднял глаза, чтобы проверить, не забыл ли закрыть форточку – и встретился взглядом. Сквозь мутную желтизну пластмассы, сквозь нарисованные линзы очков на меня смотрело нечто. Это не была ожившая игрушка. Это было вторжение. В оживших глазах крокодила Гены пульсировала древнее знание. Взгляд был тяжелым, как свинец, холодным и безжалостным. Он оценивал. Наполнял пространство, между нами, не детской игрой, а напряженным молчанием. В воздухе запахло тленом – сладковатым и гнилостным, как запах давно затворенной гробницы. В ушах, под гул собственной крови, зародился шепот. Который был похож не на слова – а тени. Они всплывали передо мной обрывками, и их смысл мне был непонятен. "А-спид… За-бы-ли…" И шкаф, и комната, и весь мир за его пределами дрогнули, как изображение на плохо настроенном телевизоре. Краски поплыли, сплавились в грязно-серую муть, а затем вспыхнули снова – но уже другие. Стены стали влажными, похожими на стены пещеры, пахнущей грибами и немой вековой тоской. Пол под ногами превратился в неровный камень, холодный и шершавый. Свет исчез, его заменило фосфоресцирующее, болезненное свечение лишайников на сводах. Я стоял уже не в своей комнате. Я стоял в его мире. В кошмаре, который он выткал из моих самых глубоких страхов – страха темноты под кроватью в детстве, страха потеряться в чужом городе, страха одиночества, такого всепоглощающего, что оно становится твоим единственным спутником. Откуда-то из темноты, впереди, послышался сухой, шелестящий звук. Как будто кто-то огромный и сухой, как пергамент, медленно проводит чешуйчатой кожей по камню. И этот шепот в голове окреп, обрел форму: Я – тот, кому перестали молиться. Я – тень от угасшего огня. Я – Аспид. И ты будешь моей молитвой. Моим последним жрецом в мире, который меня изверг. Бежать было некуда. Тоннели этого кошмара петляли и замыкались, приводя обратно к сырому залу, в центре которого на груде темных камней лежала та самая кукла. Только её глаза теперь горели тем же фосфоресцирующим светом, что и лишайники. Он не хотел меня убивать сразу. Он хотел напомнить о себе. Через меня. Через мой ужас, мои крики, застревающие в горле, через леденящий душу холод этого подземного места. Каждый шаг рождал новые видения: тени на стенах складывались в лица забытых людей, шепот рассказывал истории цивилизаций, канувших в лету, и во всех них сквозило его имя – проклятое, стертое, но живое, как инфекция. Я нашел палку – обломок кости или окаменевшего дерева. Кинулся к кукле, чтобы разнести в щепки эту пародию, этот корень зла. Удар со звоном отскочил от пластмассовой головы, не оставив и царапины. Из глазниц брызнул едкий дым, и шепот. Это был смех – сухой, беззвучный смех, от которого кровь стыла в жилах. Борись. Это всё, что у тебя осталось. Борись, пока не забудешь, за что. Пока твое имя не растворится в моём, как соль в воде. И я понял. Это не ловушка, из которой нужно найти выход. Это новая реальность. Его реальность. Он – забытый бог обиды и тлена, и я стал его пленником, его живым доказательством того, что он ещё есть. И теперь борьба – не за победу. Победы – не будет. Борьба – за то, чтобы помнить солнечный свет. За то, чтобы в этом вечном шёпоте не потерять звук собственного голоса. Я со всей силы сжимаю кулаки. Шорох в темноте приближается. Глаза куклы, с головой крокодила Гены – горят ядовито зеленым огнем. Я делаю шаг навстречу шепоту. Потом ещё один. Борьба остаётся только борьбой. До конца. Которого, возможно, и нет.

Бог подземного мира

Спелые, резные тыквы, под воздействием магии Грибара ожили, и приняли облик тех, кто недавно был похоронен. Воспроизведя их память. Светящиеся, они направились в город, блуждая в поисках своих родственников, притянутые ими, как магнитом. Город-призрак ожил, повсюду были слышны счастливые возгласы воссоединения с дорогими, любимыми людьми. Дмитрий растерянно смотрел на свои светящиеся руки. Он не умирал и не растворялся в свете. Его мир перевернулся. Но вместо тяжести он почувствовал невероятную легкость. Его боль, сжимавшая сердце, ушла. А вместо неё, где-то внутри, он почувствовал необъяснимую звенящую радость. Он стоял в городском саду, когда трава и деревья стали светиться, а звездное небо будто-то опустилось на землю. Он вдруг почувствовал, всем своим существом что его ждут. И тогда, из-за ствола светящегося клена, свет в котором струился как жидкое золото, вышла она. Не призрак, не бледная тень, а такая какой он помнил её в лучшие дни, с ясными глазами, в которых плясали живые искорки, с нежной улыбкой, от которой щемило сердце. На ней было то самое сиреневое платье, в котором они встретились в далеком, уже почти стершемся из памяти августе. Они просто смотрели друг на друга, казалось, что уже целая вечность пролегла между ними. Он медленно, будто-то боясь пробудиться от дивного сна, поднял руку и легонько коснулся её щеки. Она была теплой. Не теплотой крови и плоти, а теплотой самой жизни, её сути, очищенной от суеты и страданий.

‎– Я пришла, – прозвучал её голос, в его голове. Её губы не шевельнулись. Слова родились прямо в его сознании, обволакивая его, как мёд. – Я знала, что ты всё ещё ждёшь меня.