Ardabayev Saken
Клетка

Глава 1

Я медленно шёл по дороге. В шестьдесят лет спешить уже некуда – дорога всё равно никуда не денется. Асфальт тянулся вперёд серой, выцветшей лентой, по которой редко проезжали машины. Мысли крутились в голове тяжело и неторопливо, как старые воспоминания, к которым давно не возвращался. Автобус, привёзший меня из Москвы, скрылся за поворотом, и вместе с ним исчезли голоса, шум, суета. Осталась только тишина – густая, почти осязаемая. Я шёл к своему месту рыбалки. Туда, где меня никто не ждал и где никому не нужно было ничего объяснять. В колене сухо хрустнуло, и я сбавил шаг, прихромал. – Что за напасть… – тихо сказал я сам себе и остановился. Помассировал колено, будто уговаривая его потерпеть ещё немного. В шестьдесят тело живёт своей жизнью и всё чаще напоминает, что оно не вечно. До любимого места оставалось ещё три километра. Рюкзак тянул плечи, пенал с удочками оттягивал руку. Когда-то такие расстояния не замечались – шёл и шёл. Теперь каждый километр чувствовался отдельно. Через несколько шагов боль отпустила, шаг стал ровнее, но осторожность осталась. Погода была прекрасной. На рыбалку я собрался на пару дней – дом тяготил. Старая сварливая жена, шум города, вечная необустроенность, недовольство детьми, ощущение упущенной жизни. Только на рыбалке я находил утешение. С этими раздумьями я дошёл до места. Но там меня ждал сюрприз – из припаркованной машины гремела музыка. Пришлось менять место и уходить на запасной аэродром. Это был ещё час ходу. В расстроенных чувствах я брёл дальше. Когда наконец дошёл, меня встретила тишина. Пели птицы. Настроение немного поднялось. Я, не снимая рюкзака, наклонился к воде – хотел испить. Но рюкзак надавил на плечи, равновесие ушло, голова ушла в воду. Руки скользнули, и я оказался под водой. Вода была холодной. Не ледяной – просто чужой. Она сразу забралась в нос, в рот, в горло. Я дёрнулся, но тело не ответило так, как раньше. Спина будто заклинила, и вместо движения вышло только неловкое барахтанье. Руки не слушались, пальцы скользили по мокрой глине, не находя опоры. Мыслей сначала не было. Только паника – глухая, животная. Я пытался вдохнуть, но вместо воздуха в лёгкие пошла вода. Грудь сжало, словно кто-то навалился сверху всем весом. В ушах зашумело. Потом стало тише. Сознание вдруг прояснилось странным образом. Я перестал дёргаться. Понял, что сил уже нет. Что тело больше не вытянет. Всплыло глупое, ненужное: как в детстве учили плавать, как легко раньше держался на воде. Когда это ушло? В какой момент? Перед глазами мелькнул дом. Кухня. Старая клеёнка на столе. Жена – недовольное лицо, вечные упрёки. Я не чувствовал злости. Только усталость. Глубокую, давнюю. Такую, что уже не хочется спорить. Подумал о сыне. Коротко. Без слов. Просто образ. И мысль: я сделал, что должен был. Машину продал не зря. Вода стала будто мягче. Тело – тяжёлым. Боль ушла. Исчезло желание бороться. Я понял, что больше не держу дыхание – просто позволяю всему происходить идти своим чередом. В голове мелькнуло: вот так, значит. Без свидетелей. Без суеты. Последним ощущением была тишина. Настоящая. Та самая, за которой я шёл всю дорогу.

Глава 2

Сознание вернулось рывком. Резко, больно, будто кто-то дёрнул за верёвку. Я закашлялся, и изо рта хлынула вода. Горло жгло, лёгкие сводило судорогой. Я лежал на боку, уткнувшись лицом в мокрую траву, и хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кто-то бил меня по спине. Сильно, не жалея. Дыши, отец, дыши… – доносился голос, будто издалека. Я снова закашлялся, тело выгнуло, и ещё одна волна воды вышла наружу. Перед глазами всё плыло, мир качался, как лодка на ветру. Я попытался что-то сказать, но вышел только хрип. Меня перевернули на спину. Надо мной склонилось чужое лицо – мужчина лет сорока, загорелый, с прищуренными глазами. Рядом стояла женщина, испуганная, с прижатой к груди рукой. Где-то неподалёку кричали птицы, и от этого крика становилось странно спокойно – значит, я ещё здесь. Ну ты и напугал нас… – сказал мужчина. – Лежи. Не вставай. Я послушно лежал. Тело было ватным, чужим. Каждая мышца ныла, спина горела тупой болью. Сердце колотилось тяжело, неровно, будто работало из последних сил. Я смотрел в небо – оно было чистым, высоким, совсем равнодушным ко мне. Значит, не сегодня, – мелькнула мысль. Меня усадили, дали воды. Я пил маленькими глотками, стараясь не закашляться. Руки дрожали. Мужчина что-то говорил, спрашивал, есть ли телефон, нужно ли вызвать скорую. Я покачал головой. Не хотелось ни скорой, ни объяснений. Хотелось просто сидеть и дышать. Ты тут один? – спросил он. Я кивнул. Он вздохнул, посмотрел на меня внимательно, без жалости, но с пониманием. Один – оно всегда опаснее, – сказал он. – Особенно в нашем возрасте. Я не стал спорить. В шестьдесят спорить уже не тянет. Когда они ушли, я остался сидеть у воды. Рыбалка больше не радовала. Удочки так и остались в пенале, рюкзак – на земле. Я сидел и думал о том, как близко всё подошло. Как легко можно было не вернуться. И как странно – мне не было страшно. Было тихо внутри. И пусто. Я понял, что больше не хочу проверять судьбу. Ни сегодня, ни завтра. Я встал медленно, осторожно, как старик, которым, по сути, уже и был, и пошёл обратно. Дорога ждала. А за дорогой – жизнь, которая, как оказалось, всё ещё не закончилась. Пока.

Глава 3

Глаза резанул холодный свет. Я зажмурился, потом открыл их снова – и сразу ослеп. Снег. Белый, плотный, без конца и края. Он слепил глаза, отражая свет так, будто я лежал внутри лампы. Я лежал на спине, почти упираясь затылком в человека. Мужчина был в ватных штанах и фуфайке. От него пахло дымом, морозом и чем-то тяжёлым, земным. Я попытался пошевелиться – тело слушалось, но было ватным, чужим. Впереди, в обозримом пространстве, что-то двигалось. Чёрная, мохнатая туша поднимала клубы снежной пыли, тяжело и быстро. Я понял, что это животное, ещё до того, как осознал – кабан. Руки сами ощупали снег вокруг. Пальцы наткнулись на дерево. Деревянный дрын, грубый, тяжёлый. Я оторвал его от земли, посмотрел на заострённый конец, потом снова на приближающуюся тушу. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я инстинктивно пополз назад, пока не упёрся спиной в мужчину.– Не толкайся… тише, – шепнул он. От страха я сжал кол крепче и замер .Визг животного был таким, что свело зубы. Мужчина резко обернулся и сделал два выстрела в сторону кабана. Но расстояние было ничтожным. Всё произошло мгновенно. Я выставил кол навстречу зверю. Заострённый конец вошёл в глаз. Обратный конец палки упёрся в промёрзший приямок, и кабан, подлетев, насадился на кол всем весом. Нас обдало брызгами крови, снег окрасился тёмным. Животное билось, визжало, а потом рухнуло. Мужчина сделал ещё два выстрела в уже осевшую тушу. Кабан затих.– Ох, блин… – выдохнул мужчина, вытирая кровь с лица рукавом фуфайки. Он повернулся ко мне резко, глаза горели.– А ты кто? Откуда ты тут взялся? Я замер. Лес. Снег. Фуфайка. Кабан. Всё переплелось в голове.– Я… я из Москвы, – выдавил я, сам не понимая, что говорю. В голове пронеслось: где я? Это точно не ад и не рай. Я умер?– А ты кто? – спросил я в ответ, почти шёпотом. Мужчина нахмурился, удивляясь не меньше моего.– Я спросил первый, – сказал он. – Я Брежнев. Леонид Ильич.– Я смотрел на него и молчал. Имя прозвучало так, будто кто-то бросил камень в замёрзшую воду. Мозг отказался сразу принимать сказанное. Брежнев. Леонид Ильич. Не может быть. Просто не может.– Вы… – начал я и осёкся. – Вы шутите? Он прищурился сильнее.– А похоже, что я шучу? – спросил он сухо. – Тут, знаешь ли, не цирк. Я снова оглядел его: фуфайка, ватные штаны, шапка, ружьё в руках. Лицо – тяжёлое, знакомое по чёрно-белым фотографиям, но живое, настоящее. Не экранное. Не памятник.– Брежнев умер, – сказал я наконец. – Давно. Он хмыкнул, устало.– Все когда-нибудь умирают, – ответил он. – Это не новость. Потом добавил, чуть тише:– Вопрос в том, где потом оказываются. У меня пересохло во рту.– А где… мы сейчас? – спросил я. Он посмотрел вокруг – на лес, на снег, на мёртвого кабана.– На охоте, – сказал просто. – Под Завидово.– Был. Я сел, опершись руками о снег. Тело слушалось, но внутри всё дрожало.– Сейчас… – пробормотал я. – Сейчас две тысячи какие-то… годы. Вас нет. Страна другая. Всё другое. Он молчал, потом медленно кивнул.– Значит, и ты не отсюда, – сказал он. – Слишком уж смотришь, будто всё впервые видишь.– Я… – я запнулся. – Я утонул. Потом сердце. Я упал. Я посмотрел на него. – Я должен был умереть. Он долго смотрел на меня, потом перевёл взгляд на кабана.– А должен был не значит – умер, – сказал он. – Иногда человека просто… выдёргивают.– Для разговора. Или для напоминания.– Для кого? – спросил я. Он усмехнулся уголком рта.– Вот это ты и узнаешь, – сказал он. – Если доживёшь. В лесу стояла тишина. Снег медленно оседал с веток. Я вдруг понял, что не чувствую холода. И это испугало сильнее всего.– Скажите честно… – начал я. – Вы настоящий? Он посмотрел на меня внимательно, почти строго.– А ты? – спросил он. – Ты настоящий? Я не нашёлся, что ответить.– Ладно, – сказал он наконец и взялся за ружьё поудобнее. – Пошли. Тут долго не стоят. Он шагнул вперёд и бросил через плечо:– Раз уж ты из будущего… расскажешь по дороге, что мы там натворили. Ты откуда здесь взялся? Я вдохнул – и понял, что воздух входит в грудь слишком легко. Без боли. Без усилия. Так не дышат люди, которые только что умерли.– Не знаю, – сказал я честно. – Последнее, что помню – вода. Потом боль в груди. Потом темнота. А дальше… выстрелы. Кабан. Вы. Брежнев пошёл первым, не оглядываясь. Снег под его сапогами хрустел глухо, тяжело. Я поднялся и пошёл следом. Следы кабана уже затягивало порошей, будто лес спешил стереть случившееся.– Значит, умер, – сказал он наконец. – И не умер. Он остановился, повернулся ко мне вполоборота.– Знаешь, – продолжил он, – со мной это тоже уже было. Только без кабана.– Когда? – спросил я.– В сорок четвертом, – ответил он. – Сердце. Минуты три… или четыре. Врачи потом говорили – клиническая смерть. А я помню другое. Он замолчал, будто взвешивал, стоит ли говорить дальше.– Тишину, – сказал он. – Не пустоту. А именно тишину. И ощущение, что за тобой смотрят. Не сверху. Откуда-то сбоку. Мы шли между сосен. Лес был странный – слишком чистый, будто вымытый. Ни птиц, ни ветра.– И что потом? – спросил я.– Потом вернули, – сказал он. – Сказали: рано. Делай своё. Он посмотрел на меня внимательнее.– А тебя, похоже, не вернули. Тебя… перевели.– Куда? – вырвалось у меня .Он остановился снова.– А вот это и есть главный вопрос, – сказал он. – Либо ты здесь для меня. Либо я – для тебя. Он усмехнулся коротко, без веселья.– А может, мы оба – для кого-то третьего. Мы вышли на небольшую прогалину. Там стояла охотничья вышка и старый УАЗик , припорошенный снегом. Машина выглядела так, будто ждала нас давно.– Садись, – сказал он. – Поговорим по-человечески. Я открыл дверь и вдруг почувствовал запах бензина. Настоящий. Реальный. До боли знакомый.– Леонид Ильич… – начал я. Он посмотрел на меня уже из кабины.– Давай без отчества, – сказал он. – Здесь они ни к чему. Я сел рядом. Двигатель завёлся сразу, будто и не стоял на морозе.– Ну, – сказал он, глядя вперёд. – Рассказывай, Москва. Что там дальше с нами стало? И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.

Глава 4

– Молодец, – сказал он и вдруг усмехнулся. – Мы же с тобой, выходит, ровесники. Он покосился на меня, уже без той тяжёлой, давящей строгости.– Давай без отчества. Я – Лёня. А ты – Степан. Имя прозвучало просто. Почти по-домашнему. И от этого стало ещё тревожнее.– Степан, – повторил я вслух, будто проверяя, моё ли оно. Он кивнул.– Подходит. УАЗик катил медленно, переваливаясь на ухабах. За окнами тянулся лес – ровный, одинаковый, как декорация. Я всё ждал, что он исчезнет, рассыплется, но он был слишком настоящим.– Значит, Степан, – сказал Лёня, не отрывая взгляда от дороги, – ты из будущего.– Похоже на то.– И мы там… – он сделал паузу, – уже история? Я сглотнул.– Да. Он не спросил – хорошая или плохая. Это многое о нём говорило.– Знаешь, – продолжил он, – самое странное не в том, что ты тут появился.– А в чём?– В том, что я не удивлён. Он усмехнулся.– Я давно чувствовал, что всё это… – он повёл рукой, имея в виду и лес, и странную дорогу, и саму жизнь, – не заканчивается там, где нам говорят. Я посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.– Лёня… а если мы отсюда не выйдем?– Тогда, – спокойно сказал он, – значит, так надо. Он притормозил и посмотрел на меня уже совсем по-человечески.– Но раз уж мы здесь, давай поговорим честно. Без лозунгов. Без портретов на стене. Он усмехнулся.– Как ровесники. Машина снова тронулась. И в этот момент я понял: разговор, ради которого меня выдернули из смерти, только начинается. Лёня вёл молча минут пять. Дорога была узкой, колея – глубокой, будто по ней ездили всегда и никогда одновременно.– Скажи мне честно, Степан, – наконец произнёс он. – Человек вообще что-нибудь решает? Вопрос прозвучал не как проверка. Как усталость.– Думаю, решает, – ответил я. – Но не там, где ему кажется.– Вот, – кивнул он. – Я тоже к этому пришёл. Он усмехнулся.– Нам всё время говорили: история, народ, необходимость. А я смотрел – и видел конкретных людей. Слабых. Упрямых. Иногда глупых. Он повернул руль, объезжая поваленное дерево.– И каждый думал, что действует сам. А по факту – их всех толкали страх и надежда.– А вас? – спросил я. Он не ответил сразу.– Меня толкало чувство долга, – сказал он наконец. – Очень удобная вещь. Он посмотрел на меня мельком.– Под него можно подложить что угодно. Мы снова замолчали. Двигатель гудел ровно, почти убаюкивающе.– В будущем, – продолжил он, – меня будут судить?– По-разному, – сказал я. – Кто-то будет ругать. Кто-то ностальгировать.– А ты? Я задумался.– Я думаю, вы были человеком своего времени. И не самым худшим. Он хмыкнул.– Это, знаешь ли, слабое утешение. Снег начал редеть. Лес постепенно менялся, будто мы ехали не только вперёд, но и сквозь что-то.– А ты, Степан, – спросил он, – доволен своей жизнью? Вопрос ударил неожиданно.– Не знаю, – честно ответил я. – Я всё время думал, что потом. Потом станет легче. Потом пойму.– И?– Потом я умер. Он кивнул. Без иронии.– Вот это и есть главная ошибка, – сказал он. – Мы всё откладываем на «потом», будто нам его кто-то гарантировал. Он остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина накрыла сразу, густо.– Знаешь, что самое страшное? – сказал он тихо.– Что?– Что человеку редко дают второй разговор. Не шанс. Не жизнь. А именно разговор. Чтобы понять. Он посмотрел прямо на меня.– Если тебя сюда привели, значит, ты что-то ещё должен услышать.– А вы?– А я, – он усмехнулся, – возможно, должен наконец сказать. Я почувствовал, как внутри что-то сдвигается, будто лёд треснул.– Лёня… – начал я.– Подожди, – перебил он. – Дай сначала я. Он открыл дверь и вышел. Холод наконец ударил по лицу – настоящий.– Пойдём, – сказал он. – Некоторые вещи лучше говорить не в машине. Я вышел следом. Дорога за спиной исчезла. А впереди её ещё не было.

Глава 5

Мы прошли к строениям. Лёня шёл быстро, уверенно, будто всё здесь было ему знакомо до последнего гвоздя. У одного из домов стояли машины. Он коротко переговорил с капитаном, потом открыл дверцу другой машины и почти силой пересадил меня внутрь.– Потом поговорим, – сказал он сурово и захлопнул дверь. Машина тронулась. Я не успел ни спросить, ни возразить. Лес остался позади, а вместе с ним и ощущение странной свободы. Через некоторое время меня привезли в тюрьму. Да, именно так – тюрьма. Четыре стены. Шконка. Бетон, холодный и равнодушный. Запах сырости и старого железа. Я сел на край шконки и усмехнулся сам себе. Вот так и начинается новая жизнь в новой реальности, подумал я. Значит, я попаданец в прошлое. И увяз по самое не хочу. Попал так попал. Тем временем Брежнев, взяв с собой двух бойцов, привёз кабана к месту общего сбора. Охотники уже хвастались трофеями, шумели, смеялись, перебивали друг друга. Лёня без лишних слов открыл багажник, скромно вытянул тушу и сказал просто:– Повезло. Хрущёв подошёл ближе, окинул кабана взглядом, потом пнул его носком сапога и усмехнулся.– Небось всей армией, которую я тебе доверил, загнал бедное животное, – бросил он насмешливо. Хрущёв усмехнулся, покачал головой и оглядел собравшихся.– Повезло, говоришь… – протянул он. – У тебя, Лёня, всё время так: либо «повезло», либо «само вышло». Удобная формула. Брежнев спокойно закрыл багажник, вытер ладони о платок.– На охоте, Никита Сергеевич, как и в жизни, – сказал он негромко, – если слишком много объясняться, зверь уйдёт.– Зверь… – хмыкнул Хрущёв. – Ты всегда любил сравнения. Только вот зверь-то простой. А люди – нет. Он подошёл ближе, понизил голос:– Думаешь, я не понимаю, как этот кабан лёг? Думаешь, я не вижу, кто у нас метит первым? Брежнев посмотрел прямо, без вызова.– Я никуда не метил, – сказал он. – Я стрелял туда, где был зверь.– А если завтра зверем назовут кого-то другого? – прищурился Хрущёв. – Или тебя самого? Пауза затянулась. Где-то рядом смеялись охотники, щёлкали затворы, наливали.– Тогда, – ответил Брежнев, – значит, так решили те, кто громче всех кричит. Хрущёв резко рассмеялся.– Вот за это я тебя и не люблю, Лёня. Ты никогда не кричишь. Ты ждёшь. Он снова пнул тушу кабана, уже без злости.– Знаешь, чем хороша охота? – продолжил он. – Здесь всё честно. Кто промахнулся – тот и остался голодным.– Не всегда, – спокойно возразил Брежнев. – Иногда выигрывает тот, кто просто оказался рядом в нужный момент. Хрущёв посмотрел на него долго, внимательно.– Опасный ты человек, Леонид Ильич.– Времена такие, – ответил Брежнев. – Опасные. Хрущёв кивнул, словно подтверждая собственные мысли.– Ладно, – сказал он наконец. – Пойдём к столу. Сегодня можно и не думать. Он сделал шаг, потом обернулся:– Только запомни, Лёня. В политике, как и на охоте, – второй выстрел всегда важнее первого. Брежнев ничего не ответил. Он лишь посмотрел на мёртвого кабана – и впервые за день ему показалось, что тишина вокруг слишком плотная.

Глава 6

Прошло два дня. Меня кормили и поили. Было тепло. Дали матрац – мягкий. Солнце я видел только в маленькое оконце под самым потолком. Мысли роились в голове. Я вспоминал истории про попаданцев и приходил в ужас. Я же не спецназ, чтобы всех убить и выбраться из каземата. Я не учёный. Я простой электрик. Обычный человек, который даже толком ничего из будущего не помнит. Старик. Импотент. Просто старый и больной человек. Что из меня можно выжать? Когда они это поймут – я труп. Но раз уж я дожил как‑то до шестидесяти, то умел успокаиваться и находить приятное даже в камере. Ночью меня перевезли в другое место. Уже без окна. Комната была больше, стены чище, еда вкуснее, матрац мягче. Четыре дня я предавался размышлениям. Я выжил. Я оказался в прошлом. Не помолодел. Не приобрёл сверхнавыков. Но у меня перестали болеть колени. Я прислушивался к своему телу и осознавал: нет боли. Ни в коленях, ни в плечах, ни в пояснице. В свои шестьдесят я, по сути, и не болел – просто ныло на холод, просто скрипело по возрасту. А сейчас – ничего. Я находился в эйфории. Может, это был шок. Я мечтал – потому что в мечтах находил утешение. Что бы ни было – я жив. Нет жены. Нет мира, который меня тяготил. Меня кормят. Мне тепло. Правда, хотелось водки. Вспомнилась сцена из фильма: «Муся… Муся хочет водочки…»На следующий день пришёл Лёня. Он сел на стул напротив меня и произнёс: – Что будем делать с тобой? Я усмехнулся. – Лёня, я уже умер один раз. Умру и ещё разок. А ты делай что хочешь. – Не дури, – строго сказал он. – Ты умер раз, а сейчас жив. И я сделаю так, что ты умирать будешь в муках. Я приподнялся и кивнул. – Хорошо. Я не горой и не провидец. Я просто из будущего. Я могу быть тебе полезен живым. Мне нужно немного: литр водки и закуска. Леонид задумался. – Что меня ждёт в будущем? – спросил он негромко. – Ты уберёшь Хрущёва и займёшь его место. Погрязнешь во власти и лести. Станешь царьком. И приведёшь страну в бездну. Ты похоронишь СССР, – вырвалось у меня. Он вскочил и нервно зашагал по комнате. Минут через пять сел обратно. – А ты сможешь мне помочь избежать ошибок? – спросил он почти восторженно. – У тебя хватит знаний из будущего? Я задумался и приуныл. Он внимательно смотрел на меня. – Нет, – сказал я честно. – Моих знаний не хватит. Мозг деградирует. Память слабая. Я даже рыбак посредственный. Я много читал, много видел – но передать тебе не могу. Если ты найдёшь психолога, который сможет покопаться в моей голове и встряхнуть меня – возможно, что‑то получится. – А ты сам хочешь улучшить жизнь в СССР? – спросил он. Он помолчал и сказал: – Я тебя не спрашиваю, как будет в будущем. Я вижу – плохо. И слышу, что я в этом причастен. Я помогу тебе. А ты поможешь мне. – Водочки… – тихо сказал я. – Нет, – ответил Лёня и вышел. Я пролежал три дня, утешая себя тем, что ничего не болит. Пытался вспомнить прошлое – но в голове была каша. Я смотрел фильмы про Брежнева, читал книги про попаданцев, про их геройства и про то, как они меняли жизнь. Но ничего толком не помнил. На четвёртый день пришёл Лёня и спросил: – Как дела? – Мне нужны тетради и ручка. Я попробую вспомнить. Он ушёл сразу. К вечеру мне принесли стопку тетрадей и три авторучки. Я писал всё, что всплывало. Обрывки. Мысли. Фразы. Имена. Писал три дня подряд. Когда пришёл Брежнев, он молча забрал мои рукописи и ушёл. На следующий день он пришёл снова. Сел. Долго смотрел на меня. – Ты знаешь, – сказал он наконец, – самое страшное не то, что ты написал. Самое страшное – что я это чувствую. Он помолчал и добавил: – С сегодняшнего дня ты не заключённый. Ты – мой риск. И впервые за всё это время мне стало по-настоящему страшно.

Глава 7

Прошло ещё три дня. Водки по-прежнему не было.

Зато появилась тётка-доктор. Я ко всему происходящему относился философски. Если разобраться, будь я настоящим героем – давно оказался бы в шестидесятых, в Советском Союзе. И что дальше? Да ничего хорошего. Меня бы быстро вычислили, оформили как опасный элемент и отправили туда, где лечат не болезни, а несогласие.

Так что геройство – вещь переоценённая. Доктор оказалась удивительно милой. Говорила о прекрасном, о смыслах, о том, как важно внутреннее равновесие. Говорила так, будто мы сидели не в закрытом учреждении, а на скамейке в парке, кормили голубей и обсуждали жизнь. Потом предложили сеанс гипноза. Я согласился. Я не герой и ломаться не собирался. Люди в белых халатах всё равно всегда добиваются своего – вопрос лишь в количестве шума по дороге. Усыпляли меня три раза.

Каждый раз я просыпался в постели.

Руки и ноги не болели – значит, эксперимент удался. Что именно со мной делали, меня уже мало волновало. Кормить не перестали – и на том спасибо. С возрастом начинаешь понимать простые вещи. Человеку, если честно, нужно не так уж много: поесть и поспать. Всё остальное – избыточные опции. Интернет, свобода передвижения, чувство собственной значимости – приятные бонусы прошлой цивилизации, но без них тоже можно жить. Особенно если выбора не предлагают. Поэтому я решил не страдать. Страдать – занятие энергозатратное и бесполезное. Гораздо практичнее искать прекрасное в настоящем, даже если настоящее выглядит как коридор с облупленной краской. Я строчил в тетрадки как пулемёт – всё, что всплывало в памяти. Фразы, лица, куски прошлой жизни.

Лёня молча забирал записи. И, что особенно радовало, ни пыток, ни побоев не последовало.

Возможно, гуманизм всё-таки существовал. Пусть и в очень своеобразной форме На пятом сеансе гипноза я поймал себя на мысли, что вспоминать стало опасно.

Память перестала подчиняться. Она открывалась сама, без разрешения, и из неё лезло то, что я годами считал похороненным: обиды на жену, ошибки в делах, неверные решения, после которых всё и пошло не туда. От этих воспоминаний хотелось отвернуться, но отвернуться было некуда. Записи в тетрадках сократились. Я писал меньше не потому, что нечего было писать, а потому что слова начали пугать. Казалось, каждое записанное предложение кто-то потом обязательно прочтёт. Я ловил себя на том, что меняю формулировки, зачеркиваю очевидное, оставляю намёки вместо мыслей. И тогда пришёл Лёня. Он вошёл без стука и сел на стул так, будто сидел там всегда.– Есть улучшения? – спросил он. Голос был ровный, но требовательный, как у следователя, который уже знает ответ.– Да, – сказал я. – Я хочу водки. Брежнев поморщился, будто я выдал что-то лишнее.– Что ты вспомнил? – настойчиво повторил он. Я посмотрел ему в глаза и вдруг понял: отводить взгляд нельзя. Это тоже фиксируется.– Я могу преобразовать плату усилителя видеосигнала с ламповыми элементами так, чтобы она уместилась в спичечную коробочку. Он моргнул. Один раз. Слишком медленно.– Молодец, – сказал он. – Ты же наверняка знаешь, что я возглавляю космическую сферу деятельности. Он замолчал. В тишине я услышал, как где-то за стеной щёлкнуло реле.– Но что ещё? – спросил он.– Водки, – повторил я. Он встал и ушёл, не попрощавшись. Дверь закрылась без звука, и мне стало ясно, что замка у неё, скорее всего, нет. Он просто не нужен. С тех пор я видел только руки. Руки охраны, которые приносили еду и уносили парашу.

Руки доктора, которые не дрожали и никогда не спешили. Лиц я почти не видел. А если видел – не был уверен, что это разные люди. Окон здесь не было. Часы отсутствовали. Свет включался и гас по расписанию, которое мне не сообщали. Иногда мне казалось, что день прошёл. Иногда – что всего несколько минут. Из этого следовало единственное возможное объяснение :Брежнев меня не просто скрывает. Он вычеркнул меня из мира. Я существовал только здесь.

И только пока был ему нужен. Как козырная карта, которую не кладут на стол,

пока партия не станет по-настоящему опасной.

Глава 8

На следующее утро к обычному завтраку на подносе оказалась бутылка водки, огурец и кусочек сала.

Я выпил сто грамм с наслаждением и закусил свежим огурцом. Зима. Огурец, – пронеслось в голове. Просто блеск.

Я выпил ещё полстопки и лёг на кровать. Стало хорошо. Мысли блуждали лениво и бесформенно. Уснул я в блаженстве. Проснувшись, я ощутил прямую тягу к действиям: принялся отжиматься, приседать, бегать по комнате. После обеда меня вывели в душ. Я помылся, вернулся в свою камеру – было хорошо. Я выпил ещё сто грамм – стало ещё лучше – и снова начал отжиматься. За целый день я не написал ни строчки. К вечеру пришёл Лёня. Он не сел на табурет, а встал у двери. Бросив быстрый взгляд на недопитую бутылку, спросил:– Есть улучшения?– Ты должен принудить Хрущёва к отречению от власти и возглавить партию, – ответил я. Брежнев словно ждал этой фразы. Он подскочил ко мне и сел на табурет.– Как это сделать? – прошептал он. Я налил стопку и выпил.– Для начала надо подтянуть Шелепина и собрать команду. Нужно сместить Хрущёва как можно быстрее. А дальше я дам вам план действий. Мы изменим мир. Брежнев налил себе стопарик и выпил. Потом встал, заходил по комнате и резко вышел. Он вышел в центр города и позвонил с телефонного автомата.– Слушаю, – сухо произнёс Шелепин.– Саня, как дела? Завтра на рыбалку собрался. Не составишь компанию?– Не могу. Через час аппаратное совещание, и так навалилось дел. Извини. Лёня всё понял. Через час, в Александровском саду, был заключён их секретный договор. Брежнев оставил машину и прошёлся по городу. Через час он сидел на лавочке у стен Кремля.– Здравствуй, – произнёс Шелепин и присел рядом.– Мы как шпионы, – сказал Брежнев.– Да, меня тоже не покидает эта мысль, – ответил Шелепин.– У меня есть бомба, – тихо произнёс Брежнев. Шелепин усмехнулся:– Кого я должен взорвать?– Этого самого, – бесстрастно сказал Брежнев.– И во имя чего? Брежнев поёрзал:– У меня есть бомба. Ты не поверишь.– Пока не увижу – не поверю.– Завтра в шесть утра. Выходи с удочками. Там всё увидишь. Утром машина, забрав двоих сотрудников аппарата, увезла их за город. Тишина. Шелепин разложил удочки и сел у берега. Брежнев подсел ближе и вложил ему в руки три вырванных из тетради листочка. «Шелепин будет снят с должности и направлен на профсоюзную работу. Затем отправлен на пенсию. У него отнимут все партийные награды. Он умрёт в нищете». Шелепин настороженно посмотрел на Брежнева:– Откуда это?– Оттуда, – весело ответил Брежнев.– Так ты со мной или как?– Не понимаю, – подавленно сказал Шелепин. Он перевернул листок: «Семичастный будет снят с должности и направлен на периферию. СССР распадётся и погрязнет в нищете. Украина будет воевать с Россией».– Кто это писал? – настойчиво спросил он.– Человек из будущего, – таинственно произнёс Брежнев. На рыбалке они просидели до вечера. Когда начало смеркаться, поехали в Москву. На следующее утро Брежнев пришёл ко мне. Усевшись на стул, спросил:– У тебя есть план?– Да. Собери команду из молодых комсомольцев во главе с Шелепиным и готовь отставку Хрущёва. Когда будешь готов – я дам план действий. Брежнев поднялся, сделал круг по комнате:– А где гарантии, что всё получится?!– Гарантий нет. Ты и так станешь первым и загубишь страну. Убей меня – и успокойся. Он сел напротив:– А с тобой мы сможем построить коммунизм? Я рассмеялся:– Лёня, приди в себя. Коммунизм – утопия. Мы построим мир, где всем будет хорошо, но каждому – по труду и по способности. Тунеядцам тут не место. По потребностям не будет – только по заслугам. Ты должен разогнать весь партаппарат. Грядут перемены. Большие перемены.

Если хочешь поднять страну – придётся идти по трупам.

По трупам врагов СССР.

Глава 9

Мысли в голове прояснились. После сеансов гипноза я стал вспоминать такие события, что порой приходил в ужас. Но после разговора с доктором понял: эти воспоминания могут быть утрачены вновь. Мозг – не безграничное хранилище. Точнее, он помнит всё, но выдаёт информацию порциями. И эти порции нужно фиксировать. Записывать. А иначе… а что иначе – ни я, ни доктор не знали. Доктор приходила раз в неделю. Но теперь стала навещать меня чаще: прогресс был налицо – память действительно возвращалась. Нина Степановна, врач-психиатр, заметно потеплела ко мне. Она была примерно моего возраста. Возможно, дело было в том, что мы стали проводить больше времени вместе, а может – в чём-то другом. Но она постепенно перестала быть просто доктором и стала собеседником. Я чувствовал, как наши беседы переходят в иное русло.– Как вам живётся? – спросил я однажды во время особенно доверительного разговора. Она посмотрела на меня с неожиданной злостью.– Не хочу вас винить, – произнесла она, – но вы – причина моей гордости и моего несчастья. И заплакала. Я приобнял её за плечи.– Успокойтесь, милочка. Что случилось?– Я стала заложницей… – всхлипнула она. – Вашего или своего влияния – не знаю. Чем больше информации вы выдаёте, тем меньше у меня свободы. Я заперта вместе с вами. Мы с вами заключённые. Ограниченные в свободе.– Не переживай, Нина, – я перешёл на «ты». – Свобода вообще вещь эфемерная. Надо радоваться происходящему. Вот представь: если бы ты всем объявила, что я пришелец из будущего и носитель информации… Тебя бы тоже сочли носителем информации. И похитили бы заинтересованные лица. В этот момент внутри меня зашевелилось давно забытое чувство. Я возбудился. Нина не была идеалом красоты, но и страшилищем её назвать было нельзя. Месяц без женщины сделал своё дело. Ей тоже было нужно утешение. Когда я обнял её и притянул к себе, она не сопротивлялась. Отдалась с удовольствием. Наши отношения быстро перешли в конфетно-букетную стадию: она стала приходить чаще и иногда оставалась на ночь. Мы были заключёнными. Оба. А потом пришёл Брежнев. Осунувшийся, немного злой. Он молча собрал все тетради, исписанные мной, и коротко сказал:– Мы готовы. Я встал.– Не теряйте времени. Хрущёва нужно сместить. Созвать внеочередной пленум и там разобраться с остальными. Затем – кадровая реорганизация и поворот курса партии на девяносто градусов. Мы пойдём другим путём. Брежнев вздрогнул.– А если меня не поддержат товарищи?– Не бойся, – произнёс я. – Делаем ставку на молодых. У них прогресс в крови. Потом уберём стариков и коренных большевиков. Народ получит свободу и деньги. Тебя возвысят. Прихлебатели и тунеядцы будут кричать – без этого не обойдётся. Но запомни: каждому – по способности и по труду. И только так. Тунеядцев мы искореним.

Ты стоишь у истоков нового коммунизма. С другими корнями. Я вручил ему тетрадь с тезисами новой политики партии – в экономике и управлении. Брежнев, не читая, взял тетрадь и усмехнулся, бросив взгляд на Нину, сиротливо сидевшую на краю стола.

Глава 10

Нина по-своему поняла усмешку Брежнева, и мы стали жить вместе – в моей комнате, проводя время в беседах о будущем и настоящем. Я запросил печатную машинку, и Нина начала осваивать печатное дело, потому что рука у неё болела от ручки. Ведь теперь она была моим секретарём. Её захватывало само ощущение причастности к изменению Советского Союза, к слому основ ленинского учения, к подготовке переворота власти и реконструкции партийного аппарата. У Брежнева на это ушло три недели. На пенсию была отправлена большая часть партийного аппарата. Леонид Ильич лично выехал в страны Варшавского договора и провёл чистки в компартиях, утвердив новый состав из молодых и прогрессивных людей. Им была озвучена новая партийная политика – открытость и скорая модернизация производства. Перед открытием «железного занавеса» давался год на подготовку кадров. Колхозы были распущены, земля передана в долгосрочную аренду. Были выданы беспроцентные кредиты на технику и комплектующие. Сразу после ГДР Брежнев вылетел в США – без предварительных переговоров, просто позвонив новоиспечённому президенту Джону Кеннеди. Чета Кеннеди встречала Брежнева в аэропорту. Это был шок: коммунист прибывает в Штаты без согласований, без участия госаппарата. Не было ни плана переговоров, ни утверждённой повестки – газеты трубили на всех полосах. Брежнев прилетел без супруги, и они сразу отправились на виллу Кеннеди. В интервью репортёрам Леонид Ильич коротко произнёс, что это визит вежливости доброго соседа. Его спрашивали о политическом перевороте, о смещении Хрущёва, но он, не смущаясь, отвечал:– Партия решила так. Мы за новый курс, за сближение и за мир. И мы не собираемся внедрять коммунизм в США – мы внедрим демократию США в коммунизм Советского Союза. Толпы рукоплескали. Все решили, что с коммунизмом покончено. Когда чаепитие и торжественный приём закончились, Брежнев попросил Кеннеди прогуляться по саду. Джон согласился. Они шли по зимнему саду.– Знаешь, Джон, – сказал Брежнев, – у нас в стране происходит революция умов. Я собираюсь изменить строй. Мы поворачиваемся лицом к Америке. Я думаю, с твоей помощью пустить бизнес США в Союз на хороших условиях.– Что ты подразумеваешь под словом «пустить»? – спросил Кеннеди.– Мне нужны нефте- и газопроводы. Мне нужны трубы и техника. Я дам хороший процент в доле прибыли. Кеннеди насторожился.– Знаешь, Леонид, – произнёс он, – мне придётся обсуждать это с Конгрессом. Это не так просто. Брежнев похлопал его по плечу.– Конгресс далеко, Джон. Дай мне прямой выход на промышленников. Пригласи пару-тройку ребят из концернов – я проведу переговоры напрямую.– Зачем мне это, Леонид? Ты ведёшь новую политику, но как она обернётся? Я не доверяю вам. Ты можешь вернуться в Союз, а там тебя уже будут ждать в наручниках. Брежнев рассмеялся.– Хорошо, Джон, я скажу тебе правду. Тебя убьют через три года. Как тебе это?– Ты угрожаешь? – встрепенулся Кеннеди.– Нет. Я обладаю информацией, – спокойно ответил Брежнев и, взяв его под руку, повёл дальше по саду. – Нас могут подслушивать. Послушай, Джон: я дам тебе информацию и сохраню тебе жизнь. Можешь верить или нет, но тебе осталось жить два года. Я помогаю тебе – ты поможешь мне.– Но как ты узнал, что я умру через два года? – недоверчиво спросил Кеннеди. Брежнев снова похлопал его по плечу.– Я дам тебе информацию не об эфемерном будущем. Я дам тебе такое, после чего ты поверишь мне. И мы станем друзьями. Я не прошу тебя предавать американский народ и не подставлю тебя перед Конгрессом. Ты получишь любовь американского народа.

Глава 11

Кеннеди отошёл немного в сторону и оглянулся.– Какую игру ты затеял, Леонид? – тихо спросил он. – Это странно. Ты же понимаешь: меня не поймут ни мои ребята, ни мои враги. Одно дело – пить чай, как соседи. Другое – делать бизнес. Бизнес с коммунистами – это нонсенс. Брежнев ни на секунду не смутился. Он подошёл к Джону и вложил ему в ладонь листок с машинописным текстом. Затем обвёл взглядом пространство вокруг и, убедившись, что они находятся в плотной тени от просветов, добавил:– Это твоё прошлое, Джон. То, что знал только ты. Он протянул второй блокнот.– А вот твоё будущее. Это твоё оружие против Конгресса. Здесь – проекты на год вперёд, анализ ошибок и способы их исправления, если ты всё-таки решишь внедрять свои новшества.

А сейчас дай мне комнату. Я посплю пару часов. И если сочтёшь нужным – собери тех, кто поможет мне построить нефтепровод в пять тысяч километров и поднять тяжёлую промышленность. У меня дешёвая рабочая сила. У меня ресурсы. Они обогатятся. Убеди их, Джон – и ты станешь великим президентом Америки. Тебе будут рукоплескать. Я помогу тебе, а ты поможешь мне. Джон молча провёл его в гостевую комнату.– Наш гость устал, – мягко сказал он супруге. – Постарайся его не беспокоить. И ушёл в кабинет. Когда его глаза коснулись первых строк блокнота, он пришёл в ужас. Это были подробности его личной жизни – такие мелочи, которые не мог знать никто. Вчерашние разговоры, детские случаи, о которых ему рассказывала мать, но которые он сам давно забыл. В спешке он открыл второй блокнот – и снова ужас. Его проект налоговой модернизации был расписан до деталей: каждая ошибка, каждый просчёт, точные суммы ущерба для американской экономики и неизбежный крах реформ. Джон отложил блокноты, быстро сунул их в карман, подошёл к сейфу, спрятал их внутрь и тут же сменил код доступа. Мысли метались лихорадочно. Собравшись, он снял трубку и набрал номер отца.– Да, – сухо ответили на том конце.– Пап, у тебя есть время меня выслушать? – спросил Джон.– Не пристало президенту Америки разъезжаться по гостям, когда у него в доме главный коммунист, – отрезал отец. – Я сам приеду. Через некоторое время во двор въехала машина. Джон встретил отца у ворот.– Пройдём в сад, – сказал он, беря его за руку.– Это так серьёзно? – сурово спросил старший Кеннеди.– Серьёзнее, чем ты думаешь. Нас могут прослушивать. Скрываясь за деревьями, Джон протянул блокнот отцу.– Что это? – озадаченно спросил Кеннеди-старший и начал читать. «В декабре у Кеннеди-старшего произойдёт инсульт. Он окажется в инвалидном кресле, как овощ. Его жена проживёт в здравии до 104 лет…»Дрожащей рукой отец вернул блокнот сыну.– Это он принёс дурные вести, – глухо произнёс он.– Да, – спокойно ответил Джон. – И не только дурные. Он предлагает нам бизнес в обмен на информацию.– Какую информацию? – вспылил отец. – О том, что я умру через год?– Да, отец. Он просит помочь построить нефтепровод: трубы, технику, заводы на его территории. Обещает дешёвые ресурсы, рабочую силу, прибыль и долю в бизнесе.

А пока всё это будет запускаться, сбудутся его предсказания. Он предлагает твою реабилитацию. Ты станешь гарантом проекта. Он обещает тебе ещё десять лет жизни. Старший Кеннеди выпрямился и долго смотрел на сына.

– Спасибо, сын. Но ты уверен, что он тобой не манипулирует?– Да, отец. Он предоставил достаточно доказательств. Он знает то, что даже я забыл и никому не говорил.

И ещё… – Джон сделал паузу. – Он сказал, что меня убьют через три года. На торжественном параде. Жаклин забрызгает моей кровью, и весь американский народ увидит мою смерть. Я не хочу этого. Я не для этого шёл к президентству.

Кроме того, он в одностороннем порядке отказывается от гонки вооружений, прекращает выпуск ракет средней дальности и замораживает ядерную мощь. После запуска нефтепровода он допустит наших наблюдателей на все интересующие нас военные объекты. Старший Кеннеди оглянулся.– Если он обладает такими знаниями, значит, у него есть другое оружие, о котором мы не знаем.– Возможно, – ответил Джон. – Но я точно знаю его оружие: информация. Он может уже сегодня отправить половину Конгресса за решётку, а другую – разорить, обнародовав их махинации. Он страшный человек. Но он нам нужен. Как говорят – держи врага в поле зрения. Что будем делать, отец? Кеннеди-старший кивнул.– Я обзвоню парней. Через час будем у тебя. Пусть расскажет условия. Если согласятся – пусть делают бизнес. Ты никого не заставляешь. Они сами пойдут.– Так и поступим, – сказал Джон. Леонид улетал вечером – довольный, с кучей подарков от четы Кеннеди. Джон даже поднялся на борт самолёта и похвалил интерьер. Они тепло попрощались.– Ну, пока. До апреля, – сказал Леонид на прощание.– А что будет в апреле? – спросил Джон.– Смотри в небо – и ты первым узнаешь, – ответил Леонид, хлопнув его по плечу.

Глава 12

В один из дней нас – то есть меня и Нину – перевезли на охраняемую дачу. Мы увидели белый свет. А по-простому – оказались в саду. Начиналась весна: набухали почки, пахло сырой землёй и талым снегом. Снег уже сошёл, и за двухметровым забором виднелись сосны. Дача была огромной, в два этажа. Но это был не просто дом – это был дюплекс. Вторая половина находилась за тем же забором, и проход туда, как и к нам, был полностью закрыт. По тишине можно было понять: мы в глухом лесу, далеко от людей. На следующий день приехал Брежнев. Когда его машина заезжала в ворота, я был на улице и прогуливался с Ниной. Сквозь приоткрытые створки мелькнул ещё один забор – значит, охрана объекта была двухуровневой. Нина тут же поспешила «по делам», а я остался ждать. Машина медленно подъехала. Брежнев вышел довольный, с улыбкой, крепко пожал мне руку.– Как живёшь? Смотрю, хорошо выглядишь. Весна действует, – сказал он и похлопал меня по плечу.– Ну вот, слетал в Америку. Всё как ты говорил: приняли, поверили.– Самолёт успели украсить? – спросил я, оглядывая его с ног до головы.– Конечно. Как ты нарисовал – так и сделали. Кеннеди был в шоке. Брежнев рассмеялся и потёр ладони.– Ну что, обмоем это дело.– Пройдём, – сказал я, и мы направились в столовую.– Мне необходим персонал, – произнёс я, не оборачиваясь.– Позволь, Степан… Тут же уровень секретности, – недовольно сказал Брежнев. – Я не могу рисковать. Усевшись за стол, я протянул ему листок с перечнем: повариха – 20 лет, вес 80 кг, машинистка – 20 лет, вес 50 кг, тренер – 30 лет, вес 70 кг, садовник – 20 лет, вес 50 кг. Все лица женского пола. Брежнев прочитал и усмехнулся:– Как животных расписал.– Жернова прогресса требуют жертв. И они неизбежны, – произнёс я пафосно.– Ну, наливай. Вот видишь, как трудно без обслуги. А я тут со старухой сижу – одичаю. Леонид разлил по стопкам.– Ну давай, за победу. Мы выпили.– Юрий к полёту готов, – доложил он. – Когда запускаем?– Всё по плану, Лёня, – сказал я одобрительно. – Отклоняться нельзя. И запомни: все проекты замораживаем. Все деньги – в экономику. Пока не опомнились. А потом ты будешь в шоколаде. Я посмотрел на него внимательно:– Только не спеши. И никаких лишних лозунгов. Всё – по плану, со скрежетом, но тяни четыре года. Терпеть надо. Мы выпили ещё по одной. Он рассказал о поездке в Америку и результатах.

Американцы начнут строить от Берлина в нашу сторону и дадут трубы для строительства с нашей стороны. В Дрездене – автозавод. В Праге – моторный.

В Варшаве – станкостроительный. Во всех крупных городах Варшавского договора будут строиться заводы и фабрики.

В Сибири – нефтеперерабатывающие и химические заводы.

На Урале и в Казахстане – металлургия.

В южных регионах – мануфактурное производство.

На Кавказе – виноделие и нефтехимия.– Вся страна – это большая стройка.– Лёня, – остановил я его. – Прекращай петь мне дифирамбы. Жернова прогресса требуют жертв.– Да будут тебе девки, будут, – махнул он рукой.– Нет, – отрезал я. – Девки – это само собой. Нужны жертвы. Не бывает так, чтобы все были хорошие. Плохо работают КГБ и МВД. Каждый месяц – показательная казнь. Понял меня? Брежнев обмяк.– Как-то… не по-человечески это. Мы же к хорошей жизни идём.– Если не убьём сейчас – потом придётся валить пачками, – сказал я жёстко. – Я уже составил список тех, кого не жалко. Сделаю за тебя первый шаг. Я налил ещё.– И ещё. Эта дача мала. Мне нужна территория с озером. Маленький мирок – чтобы всё было: холмы, вода. И построй дачу у моря. А в будущем – присмотри островок в тропиках. Нам с тобой ещё долго работать. Пока ты купаешься в рукоплесканиях – я тут затворник. Он напрягся.– И ещё дам тебе совет насчёт твоей дочери…Брежнев насторожился.– Но сначала, – продолжил я, – побыстрее построй мне дачу. И не сиди тут – у тебя дел по горло. В Казахстан съезди: весной там всю почву сдует, а это ещё минус два года. Брежнев нахмурился. Разговор со Степаном ему не нравился. Но он понимал: все его успехи держатся на нём. Один неверный шаг – и всё пропало. А ещё хотелось увидеть плоды своего труда. Как же хотелось.– Дачу построят к осени. Штат увеличим – не проблема. Жернова прогресса всё перетрут. Главное – конфиденциальность. Он сел в автомобиль и поехал в Кремль.

Глава 13

12 апреля Брежнев набрал номер Кеннеди. – Хеллоу , Джон, ты ещё не спишь? – произнёс он с показной бравадой.– Хеллоу, Леонид, – дружелюбно ответил Кеннеди. – Как дела?– Всё хорошо, друг. Не сочти за наглость – просто хочу уведомить тебя: через три минуты мы запускаем человека в открытый космос. А ещё через пять минут он будет пролетать над твоим домом. Не пугайся, дорогой Джон, и не сочти это за вызов .На том конце провода повисла пауза.– Поздравляю… – ошарашенно произнёс Кеннеди. – Искренне. Желаю всего хорошего.– Спасибо, Джон. Я поеду встречать своего героя, а потом покажу его тебе. Как примешь меня с героем?– Конечно, – ответил Кеннеди. – Приму как дорогих гостей. Жду вас. Брежнев торжественно хлопнул в ладоши.– Выезжаем! В степях под Саратовом уже расположились репортёры советских и международных агентств. Блестящий предмет увидели все – он медленно снижался, покачиваясь под куполом парашюта. Зарубежные журналисты безостановочно фотографировали Брежнева – человека, допустившего их к съёмкам секретного объекта, да ещё и в момент, когда никто до конца не был уверен в успехе операции. Они были поражены. Но всё прошло идеально. Капсулу открыли, и Брежнев первым пожал руку Юрию Гагарину. В обед ожидался фуршет, но Брежнева срочно вызвали к телефону. Звонили с Объекта-13.– Алло, Леонид Ильич. У нас хорошие новости.– Всё. Я выезжаю, – коротко ответил он и тут же отдал команду лётчикам. Все секретные объекты Брежнев курировал лично, никому не доверяя полностью. Через два часа он был уже в Новосибирске, а ещё через час – на Объекте-13. Три контура охраны, затем – кабинет. За столом его ждали трое молодых людей в белых халатах. Они молча поставили перед ним деревянный поднос. На нём лежала небольшой телефон. Брежнев взял её в руки, взвесил.– Тяжеловата.– Первый образец, – смущённо оправдывались учёные. Никто тогда ещё не знал, что Гагарин только что открыл дорогу сотням спутников связи. Брежнев набрал номер и прислушался к гудкам.– Алло…– Леонид, это ты? – раздался голос.– Ура! – закричал Брежнев. – Получилось!

Стёпа, ты молодец! У нас получилось!– Поздравляю, – сухо ответил Степан. – Всё по плану. Брежнев рассмеялся и принялся обнимать учёных. Хотелось петь и плясать. Но вдруг он задумался. Он отдалился от соратников, погряз в прогрессе. Надо выходить из тени. Он набрал ещё один номер.– Александр, как дела? – радостно произнёс он.– Поздравляю! – ответил Шелепин. – У нас всё получилось. Когда вы приедете домой?– Всё, вылетаю. Накрывайте на стол. Через четыре часа его уже встречали на даче. Все соратники были в сборе, с жёнами. Стол ломился от еды и напитков. И действительно – в этой суете не оставалось времени просто сесть и порадоваться достигнутому. У них всё получалось. Громадные инвестиции в промышленность, участие бывших врагов в строительстве и поставках пугало многих, но Брежнев убедил всех: иначе нельзя. И он оказался прав. Магазины по всей стране заполнились продуктами с «страшного Запада». Кола продавалась даже в сёлах. Народ радовался и пел, воспевая дорогого Леонида Ильича. А он, вместо того чтобы пожинать лавры в кресле, носился по стране и по миру – появляясь без приглашений в Европе и Америке. Лишь от арабского мира он отказался: послы были отозваны, субсидии прекращены. Экспансия коммунизма была завершена. Застолье продолжалось до полуночи. В конце концов за столом остались только Брежнев и Шелепин.– Александр, – доверительно произнёс Брежнев, – будет задание особой секретности. Собери команду для полной изоляции на четыре года. И построй секретный объект в кратчайшие сроки. Он протянул Шелепину телефонную трубку.– А это – подарок.– Что это? – удивлённо спросил Шелепин.– Это будущее. Связь в любой точке мира. Ты сможешь звонить куда угодно и откуда угодно. Шелепин медленно повертел аппарат в руках.– Спасибо, Леонид Ильич… уважили.– Да что там, – усмехнулся Брежнев. – Через четыре года у всех будут такие телефоны. Ты только представь.– Представляю, – признался Шелепин. – Прогресс шагает семимильными шагами

Глава 14

Нина вышла из дома и посмотрела вслед уходящей машине. Грядут перемены, произнесла она с грустью. Не так быстро, – ответил Степан, беря её под руку. Пойдём, посчитаем шаги. Она усмехнулась: А что, за три дня объект уменьшился? И захохотала. Смех прозвучал слишком громко для пустого сада.

Степан подхватил его, словно поддержал:– Я тебе укажу новый путь. Они зашли в дальнюю часть сада. Ты меня бросишь? спросила Нина, не глядя на него. Как это брошу? – удивился Степан. Мы с тобой связаны тайной. Даже если персонал дачи увеличится, ты будешь здесь старшей. Обещаю – я тебя не обижу. Ты как первая любовь. Да и без твоих чар я никуда. Она ткнула меня кулачком – легко, но с привычной уверенностью человека, который имеет право. Я потянул её под куст, и она, смеясь, упала на пожухшую траву.– Успокойся, окаянный, – сказала она сквозь смех. – Сейчас отморозишь себе кое-что. Потом прищурилась, внимательнее всматриваясь в лицо.

– Кстати… у тебя седина редеет.– Как это? – недоумённо спросил я.– А вот так, – ответила она. – Ты молодеешь. Я посмотрел на руки и осторожно приподнял её. Мы медленно прошли в дом. В доме было тепло. Я раздел её и сделал расслабляющий массаж. Она закрыла глаза, но время от времени открывала их – словно проверяла, здесь ли я, не исчез ли. Это было похоже на утешение в этом замкнутом мире. Мы оба знали – грядут перемены. Первой ласточкой явилась рыжая девчушка – небольшого роста, с широкими бедрами ,с живыми глазами и слишком уверенной походкой. Лиза – симпатичная, смешливая. Она быстро освоилась, будто всегда была здесь. За столом смеялась громче остальных, садилась ближе, иногда как бы случайно касалась руки. Наши обеды изменились. Разговоры стали оживлённее, смех – чаще, паузы – короче.

Нина наблюдала. Не открыто – вскользь. Она могла разговаривать с Лизой, но при этом следила за каждым движением: кто кому наливает чай, кто первым встаёт из-за стола, на кого обращён взгляд. На третий день я прокрался в спальню Лизы. Она не спала – затаилась и ждала, укрывшись одеялом. Утром Нина посмотрела на нас всего один раз – коротко, будто проверяя, не ошиблась ли в расчётах. Потом занялась делами, стала особенно собранной и молчаливой. Порядок в доме не изменился, но в воздухе появилось напряжение – как тонкая струна. Лиза смеялась всё так же легко, но иногда замолкала, поймав взгляд Нины. Нина же, напротив, стала говорить мягче, почти ласково – и от этого становилось не по себе. Затем появилась Вера – стройная, большегрудая, сдержанная и внимательная. Она держалась иначе: не брала, а выжидала. Работала молча, аккуратно, быстро вошла в ритм. Мы проводили дни за текстами, правками, передачей данных. Лиза всё чаще оказывалась «случайно» рядом, Нина – «по необходимости» присутствовала при каждом разговоре. Через три дня Веру приняли окончательно.

Нина заняла своё место старшей – незаметно, но неоспоримо. Она распределяла время, взгляды, паузы. Никто не чувствовал себя лишним – и именно это делало ситуацию особенно хрупкой. Поток информации рос. Нина всё чаще копалась в моём сознании, дольше обычного задерживалась, словно искала не только сведения, но и подтверждение своему положению. Когда я овладел Верой, она попыталась привязать меня к себе – тихо, без требований. Лиза, напротив, стала резче, громче, демонстративнее. Нина же ничего не говорила. Она просто наблюдала, считала, запоминала. Я пресёк это негласное противоборство, установив порядок – ровный, холодный, почти деловой. Глядя в зеркало, я замечал изменения: исчезла проседь, разгладились морщины, колени перестали реагировать на холод. «Значит, я молодею», – подумал я.

Перед поездкой в Америку Брежнев зашёл ко мне лично и просидел три часа. Мы обсудили стратегию переговоров, все нюансы, возможных противников и способы парировать их нападки. Процессы, проходившие в СССР, нельзя было назвать гладкими. Перестройка управленческих решений шла рывками, сопровождалась перекосами, аппаратным сопротивлением и ошибками. Страдали люди – прежде всего на местах, где старые кадры не успевали или не хотели перестраиваться. Но цели постепенно достигались. Особенно заметны изменения были в западных регионах. В отношении Германии был взят осторожный курс на сближение: расширение гуманитарных контактов, упрощение процедур для воссоединения семей, постепенное ослабление ограничений на передвижение. Железный занавес не исчез – его лишь приподняли. Речь шла не о свободной миграции, а о контролируемых каналах, согласованных на межгосударственном уровне. Выезд из ГДР стал возможен для ограниченных категорий граждан. Массового исхода не случилось – многие, столкнувшись с реальностью Запада, быстро поняли, что разница не столь однозначна. Тем временем в самой ГДР начали аккуратно менять экономическую модель: разрешили совместные предприятия, запустили обновление производственных мощностей, подняли зарплаты в ключевых отраслях. Появились западные товары – дозированно, через государственные каналы. Американские и западноевропейские концерны заходили осторожно, через долгие переговоры и сложные схемы. Речь шла прежде всего о промышленной кооперации, инфраструктурных проектах и энергетике. Нефтепроводы и газовые соглашения обсуждались быстро и сопровождались взаимными гарантиями. Рабочие руки требовались, но не в формате «золотого дождя» – зарплаты росли постепенно, чтобы не расшатать внутренний рынок. В европейской части СССР изменения шли медленнее. Полки магазинов действительно начали наполняться импортной продукцией, но в ограниченных объёмах. Союз пока не мог производить товары такого качества и вынужден был закупать их за валюту – в первую очередь за счёт экспорта нефти и газа. Это вызывало споры внутри правительства, но временно считалось допустимой мерой. Были внесены изменения в валютное законодательство: отменили наиболее жёсткие статьи, разрешили ограниченный обмен валюты через государственные структуры. Рубль не стал свободно конвертируемым, но получил более стабильный курс, привязанный к корзине внешнеторговых операций. С весны началась масштабная программа обновления сельского хозяйства. Колхозы и фермеры получили доступ к лизингу импортной техники, новым сортам семян, удобрениям. Всё – под будущий урожай, под строгий контроль. Завозились новые породы скота, параллельно шли договорённости с Монголией о поставках мяса в обмен на промышленную продукцию. Экономический подъём ощущался, но он был не взрывным, а вязким, тяжёлым – как разгон большого механизма. Начали приглашать иностранных специалистов и учёных, но точечно, под конкретные проекты, с обязательствами о передаче технологий. Значительные средства направили в медицину, биологию, селекцию и прикладную науку. Брежнев вылетел в США в мае, в составе строго ограниченной делегации. Гагарин шёл отдельной программой – символической и публичной. Кеннеди встретил Брежнева у трапа самолёта, демонстрируя подчеркнутое дружелюбие для прессы. После официальных мероприятий президент пригласил его в частную резиденцию. Собрался узкий круг семьи и проверенных людей. Из разговоров Брежнев ясно понял: интерес к советскому рынку в США огромен, но сдерживается страхами Конгресса, Пентагона и промышленного лобби. Позже, в саду, Кеннеди сказал вполголоса:– Спасибо за тот звонок. Я дал Пентагону понять, что они теряют инициативу, если будут мыслить по-старому .Он усмехнулся:– Конгресс нервничает, но я их держу. Пресса ежедневно пишет о Советском Союзе – без истерики, без крика. Люди привыкают. Это важно.– Нам нужна предсказуемость, – ответил Брежнев. – И прибыль. Тогда идеология отходит на второй план. Он передал Кеннеди блокнот – без лишних слов. Тот понял.– Если давление усилится, – сказал Брежнев, – у тебя будет аргумент.– Чем я могу ответить? – спросил Кеннеди.– Пока ничем. Просто не забывай: мы не противники. Наутро Брежнев выступил в Конгрессе. Речь была выверенной, без громких заявлений. Он говорил о балансе, экономической выгоде, ответственности сверхдержав. Нападки были, но ни одна не зашла далеко. Формально – никто не победил, но атмосфера изменилась. Гагарина оставили продолжать поездку по стране.

Брежнев улетел домой. И о том что часть делегации прилетевшая с ним осталась в Америке ни кто не обратил внимание.

Глава 15

Прилетев из Америки, Брежнев почти сразу приехал ко мне. Здравствуй, – сказал он, пожав руку и коротко приобняв. – Как дела? Какие новости? Все новости на бумаге, – ответил я настороженно. – А как там Америка? Как наши дела? Брежнев кивнул и повёл меня по саду. Увеличился контингент в твоём царстве, – сказал он шутливо. Уже и поговорить трудно. Видишь, к чему приводит расширение штатов. Всё оправдано, Леонид, – ответил я. – Не томи. Всё по плану, – заговорщически произнёс он. Я ознакомился с отчётами агентов. Удалось внедриться в крупные корпорации. Новые идеи и прибыль от них быстро подняли наших людей – вплоть до включения в советы директоров. Мы зашли почти во все ключевые отрасли, наладили устойчивые каналы связи. Он помолчал и добавил уже тише: Возникает проблема с выводом денег. Не переживай, успокоил я его. Это Америка: там деньги делают деньги.

Я посмотрел на него внимательно. И не забудь: ты не выполнил мою просьбу по людям. Всё будет хорошо, – увещевал Брежнев. – Вот переедешь на новую дачу – и всё решится. Ты меня перебил, – сказал он. – Завтра переезд. Он усмехнулся, заметив на лавочке трёх барышень. И как ты с этим гаремом справляешься? Мы свернули в другую сторону. Я ввёл в программу Шелепина, – продолжил он уже серьёзно. А то зашиваюсь. Будешь работать через него. Хорошо, – сказал я. Брежнев протянул мне толстый блокнот. Доверенные люди – это правильно. Но информация, предназначенная только тебе, будет идти напрямую.

Он задержал на мне взгляд.

– И не забывай давать обратную связь. Твои оценки обстановки для нас сейчас важнее отчётов. Мы прошли к дому, оставив сад позади. Брежнев шёл тихо, внимательно осматривая всё вокруг, будто проверял не только мою работу, но и саму атмосферу на даче. Леонид, – сказал он, останавливаясь у крыльца, – внедрение в корпорации прошло успешно. Но запомни: успех в цифрах не всегда отражает реальное положение дел. Люди могут ошибаться. Иногда намеренно. Понимаю, – ответил Брежнев. – Именно поэтому Шелепин будет координировать всё через меня. Я лично проверяю отчёты, лично принимаю решения. Брежнев кивнул. Его взгляд задержался на трёх женщинах, сидевших на лавочке у дома. Лиза, Вера и Нина. Каждая по-своему наблюдала за нами, но особое напряжение витало в воздухе – словно они чувствовали, что разговор не для их ушей. В этом доме, – продолжил Брежнев тихо, – важнее всего дисциплина и порядок. Даже среди близких людей. Информация не должна задерживаться. Люди, которые думают, что могут действовать самостоятельно, будут нарушать систему. Я кивнул, не отводя глаз. Было ясно: он проверяет меня так же, как и я проверяю свою сеть. Шелепин займётся координацией, – сказал я. – Он получит доступ только к оперативной информации. Все стратегические решения – через тебя. Хорошо, – кивнул Брежнев. – Только помни: даже среди доверенных могут быть свои интересы. Агентурная сеть растёт, и это хорошо, но следи за сигналами. Малейшая несогласованность может обернуться проблемой. Я это понимаю, – ответил я спокойно. – Контроль остаётся за мной. Брежнев сделал паузу, потом улыбнулся коротко, почти деловито: Тогда дела у тебя в порядке. Я удовлетворён. Но помни: всё – как на ладони. И обманывать меня не получится. Он протянул мне руку ещё раз, я пожал её, и он, не задерживаясь, направился к своей машине. Я остался стоять на крыльце, наблюдая, как она уезжает, и одновременно ощущал тяжесть ответственности – сеть растёт, люди множатся, а маленькая ошибка может обернуться катастрофой. Женщины наблюдали молча. Вера что-то тихо писала в блокнот, Лиза вертела головой, а Нина – как всегда – держалась сдержанно, но её взгляд был напряжён, внимателен. Я понял, что эта игра только начинается. И теперь каждый шаг, каждое слово, каждое решение будут проверяться на прочность – не только со стороны Брежнева, но и среди собственных людей.

Глава 16

На следующий день после отъезда Брежнева атмосфера в доме ощутимо изменилась. Женщины действовали аккуратно, но напряжение висело в воздухе, словно невидимая нить тянулась через всю комнату. Нина занималась распределением дел: проверяла графики, наблюдала за процессом, тихо корректировала ошибки Лизы и Веры. На первый взгляд, всё выглядело спокойно. Но даже небольшое движение, взгляд или слово могли изменить баланс. Лиза стала осторожнее. Её лёгкая ирония и смех, которые ещё вчера казались безобидными, теперь ощущались как проверка границ. Она наблюдала за Ниной, ловила малейшие колебания взгляда, пытаясь понять, где проходит её влияние. Вера же держалась ровно, аккуратно выполняла задания, но иногда задерживала отчёты. Казалось, что она сознательно замедляет процесс – проверяя, кто и как реагирует. Иногда её взгляд встречался с моим – тихо, почти бессловесно, и в нём читалась скрытая игра. Я понимал, что напряжение между ними постепенно перерастает в миниатюрную борьбу за контроль: за моё внимание, за информацию, за право «доминировать» внутри коллектива. На обеде Лиза снова села ближе ко мне, чем следовало, а Нина лишь слегка изменила позицию, не подавая виду. Но каждый взгляд, каждое движение рук – это уже был сигнал. Я замечал их, фиксировал. Сегодня проверю отчёты, – сказал я, садясь с блокнотом. – И распределю новые задания. Нина подошла первой. Она тихо, почти незаметно поправила мои записи, оставив свои пометки в уголке. Лиза тут же бросила взгляд на Веру, словно спрашивая: «Ты видела это?» Вера едва заметно кивнула, но продолжила работу. Эта маленькая сцена показала, что контроль уже делится на несколько линий, каждая из которых пытается «вытянуть» меня на свою сторону. Даже простой документ стал полем боя за внимание и влияние. Я глубоко вдохнул и понял: теперь всё будет только усиливаться. Любой шаг – не только моя стратегия, но и зеркало, отражающее скрытые амбиции, страхи и ревность среди женщин. И чем больше растёт сеть, тем сложнее удерживать баланс. Вечером, когда все разошлись по комнатам, я остался один. Открыв блокнот Брежнева, я просматривал отчёты: внедрение в корпорации шло успешно, но в некоторых местах появились «заминки» – задержки, необъяснимые паузы, странные исправления. Всё это – первые трещины. Я понял: агентурная сеть растёт, но уже требует не только контроля снаружи, но и осторожного управления внутри. И каждая женщина в доме – не просто помощник, а часть этого сложного механизма. Ошибка здесь могла стоить дорого. На ночь я демонстративно пошел к Нине. Я демонстративно грубо совокуплялся с ней . В другой момент она бы не позволила такого , но в противостоянии с молодыми – она терпела и глаза ее горели от торжества момента. Ее рыхлое тело колебалось от моих движений – груди метались по неизвестной орбите . Нина подбадривала меня криками и стонами – мне это понравилось

Глава 17

На следующий день напряжение стало ощутимым даже для меня. Каждое движение в доме, каждый взгляд, каждый жест – уже не просто привычные бытовые мелочи. Нина сидела за столом, проверяя отчёты и поправляя тексты. Лиза, словно случайно, подсела к Верe, чтобы показать «совместное сотрудничество», но в её глазах читалась маленькая искорка вызова. Лиза улыбалась слишком широко, иногда слишком громко смеялась, ловя мой взгляд. Нина при этом оставалась неподвижной, словно стена. Она не вмешивалась напрямую, но её молчание и спокойный взгляд говорили гораздо больше, чем слова. Даже небольшое движение руки или наклон головы – и Лиза чуть замедляла шаг, будто боясь пересечь невидимую границу. Вера сидела между ними, работая за машинкой. Она замечала напряжение, но оставалась нейтральной, стараясь не попасть под влияние ни одной из сторон. Иногда её взгляд на меня говорил: «Я вижу всё», но и это могло быть использовано как аргумент обеими женщинами. Во время обеда Лиза «случайно» пролила чай, как бы проверяя реакцию Нины. Нина лишь чуть нахмурилась, аккуратно убрала пятно, не произнеся ни слова. Лиза кивнула Верe, и та слегка улыбнулась, будто подтверждая тактический ход. Я сидел в стороне, наблюдая. Каждый такой маленький эпизод – это не просто бытовое взаимодействие, а шахматная партия: кто кого перехитрит, кто на кого окажет влияние. Позже, когда все разошлись, Нина подошла ко мне. Тихо, почти шепотом: Степан, смотри за Верой. Она слишком восприимчива к Лизе. Если не контролировать, вся работа будет зависеть от её настроения. Я понял, – ответил я. – Но Лиза не глупа. Она играет осторожно. Да, – кивнула Нина, – но опасна тем, что умеет незаметно тянуть внимание на себя. Ты видел, как она реагирует на моё молчание? Это проверка границ. Я снова посмотрел на блокнот Брежнева. Каждая строка в нём – это информация о внешнем мире, но здесь, дома, разворачивается своя внутренняя игра. И чем сильнее я пытаюсь держать контроль, тем искуснее женщины учатся им манипулировать. Поздно вечером Лиза подошла к Верe и тихо сказала что-то, от чего та улыбнулась и кивнула. Я видел это издалека. Нина, заметив жест, не выдала эмоций, но её взгляд был холоден и внимателен. Я понял: борьба за влияние внутри дома только начинается. И чтобы сохранить порядок, мне придётся не просто следить за информацией и агентурной сетью, но и за каждым взглядом, каждым словом, каждым жестом. Меня это забавляло – хоть не тихое болото. Ночь я решил провести с Верой – захотелось нежного тела , но приоткрыв дверь спальни -меня ожидал сюрприз. Девушки лежали вместе. Консолидация – произнес я с наслаждением. Девушки только хихикнули и скрылись под одеялом. Раздевшись я откинул одеяло и застал двух одетых девиц. Как это понимать – произнес я озадаченно . Это акция протеста с хохотом отозвалась Лиза. Напомню вам ,что у нас армейское подразделение – поэтому приказываю принять форму одежды нулевую. Девушки переглянулись – явно не ожидавшие такого поворота событий. Но приказ есть приказ . За ними было смешно наблюдать . Они медленно и стыдясь друг друга принялись раздеваться. Я налил себе коньяка и сел на стул обозревая происходящее. Первая разделась Лиза и юркнула под одеяло. Вера оставшаяся в нижнем белье – тоже шмыгнула под одеяло и от туда уже полетели остатки одежды. Как с ними быть я не знал . В прошлом я был не ходок. И такие приключения видел только по видео. Но после второй рюмки стало веселее и я нырнул под одеяло. Раздались визги и смех. Мы резвились в постели постигая новую форму общения в групповом сексе. Девушки демонстративно громко визжали и подбадривали меня ни чуть не стесняясь. Возможно так они хотели отомстить Нине , но мне это нравилось. Широкобедрая и жопастая Лиза , худенькая и с большими грудями Вера составляли шикарный дуэт. Я насладился вдоволь и ушёл спать к себе. Вот тебе и нравы шестидесятых подумал я блаженно засыпая.

Глава 18

На утро начался переезд. Приехала машина, за рулём был Шелепин. Привет, поздоровался он. Передислокация. Берём только секретные документы и всё необходимое. Начались сборы. Нина подошла сзади и ущипнула меня за попку: Как прошла ночка? – подшутила она, смеясь. Спасибо тебе, ответил я, смеясь в ответ. Ты выполнила за меня работу. Девушки уже объединились против тебя, и я поимел их обоих в одной постели. Через час мы выехали: Вещи были заранее собраны, оставалось дождаться только машины. Нас отвезли в аэропорт, а оттуда – самолётом в какую-то глушь. Пахло морем и хвоей. Усадьба была огромной: большой пруд, за ним лес и дом, разделённый забором, вероятно, для обслуживания котельной – чтобы мы не пересекались с другим персоналом. Забор за домом был огорожен колючей проволокой по всей высоте. Дом был двухэтажным, но первый этаж находился под землёй. Познакомься, – представил меня Шелепин. – Наташа, мастер спорта по биатлону. Высокая и фигуристая шатенка улыбнулась. А это Наташа, художник и садовник, – продолжил он, показывая на хрупкую красотку небольшого роста. Степан, сказал я, пожимая руки девушкам. Девушки участвовали в строительстве дома, знают всё, так что не переживай, – подбодрил меня Шелепин. У тебя есть что передать? спросил он. Да, – ответил я, передавая блокнот с записями. Это нужно срочно передать агенту 34. Хорошо, кивнул Шелепин и уехал. Ворота закрылись, и я начал осваивать территорию, а девушки пошли накрывать на стол и знакомиться между собой. Территория усадьбы растянулась на километр по периметру. Смотровых вышек не было, но, скорее всего, стояли тройной забор и уже за ним вышки. Пруд был прекрасен: с насыпным пляжем, лежаками и тентом. Пологий вход в воду и край пруда почти примыкал к дому, где, вероятно, находилась баня. Диаметр пруда около двадцати метров, с осокой и кувшинками на дальнем краю. Там же лежали снасти для рыбалки. Как заядлый рыбак, я взял удочку с донной снастью, нашёл наживку – пареную кукурузу, насадил на крючок и закинул. Не прошло и пяти минут, как удочка дернулась, и я вытащил карасика с ладошку. Трофея не хотелось, и я выпустил его обратно. Поймав с десяток карасей, я откинулся в кресле и глубоко выдохнул от удовольствия. Степан, пойдемте кушать, позвала меня Лиза. Лизон, принеси обед сюда, попросил я девушку. Поднос принесла Юля. Она была в облегающем тренировочном костюме, подчёркивающем точёную фигуру. Поставив обед на стол, она присела рядом. Я буду старшей в группе, сказала Юля. Моё звание капитан. Очень хорошо, сказал я, зачерпнув наваристого борща. Какой будет распорядок дня? – спросила Юля. Капитан, всё в вашем распоряжении, ответил я, внимательно посмотрев на неё. – Действуйте согласно утверждённого плана. Но возьмите на заметку: Нина Степановна майор, мой политрук. Принято, коротко ответила Юля. Я закончил обед, и мы пошли обследовать дом. Внутри была гостиная, кабинет, радиорубка, баня и кухня на нижнем этаже; спальни и спортзал – выше. На территории особняка находились стрельбище и площадка для тренировок.