Александр Попов
Воззрением на Святую Троицу

Предисловие

Перед вами не просто историческое повествование и не искусствоведческий этюд. Это попытка – тонкая, глубокая и поэтичная – проникнуть в самую сердцевину одного из величайших творений человеческого духа: иконы «Святая Троица» преподобного Андрея Рублёва.

Действие разворачивается в одну из самых мрачных эпох русской истории – время междоусобных распрей, последовавших за разорением Москвы ханом Едигеем. Это эпоха «размирья», когда сама идея единства казалась утраченной. На этом фоне Троице-Сергиева лавра, хранящая завет своего основателя – побеждать рознь мира «воззрением на Святую Троицу», – становится духовным форпостом, где вызревает ответ на вызов времени.

Автор проводит нас путём не внешних событий, а внутреннего горения. Через труд, отчаяние и мистическое озарение инока Андрея мы становимся свидетелями таинства рождения образа, который на века определил русскую эстетику и богословие. Здесь мастерство – это не виртуозность техники, а аскеза; творчество – не самовыражение, а послушание и свидетельство; а икона – не картина, но окно в иную, совершенную реальность, причастность к которой способна исцелить раздробленный мир.

Это история о том, как молчание преображается в краски, как сомнение ведёт к откровению и как личный духовный подвиг одного человека, растворившего своё «я» в молитве, становится вселенским посланием о Любви, Единстве и призыве к согласию. Текст, представленный вашему вниманию, – это размышление о природе подлинного творчества, о силе искусства, способного не просто отражать мир, но преображать его изнутри, становясь лекарством для души целого народа.

Часть первая: Рознь и Завет

Холод стоял в келье не от сырости камней, а от вестей, что приносили с дорог. Осень 1411 года, или около того. Летописец назовёт эти годы «размирьем». Не война – хуже. Война имеет края и конец. А это – тление. Удел за уделом, брат на брата, князь на князя, город на город. И над всем – серая, невысказанная память о нашествия Едигея, о погромах, о долгом страхе. Казалось, сама земля русская забыла, что такое целостность.

В Троицкой обители, что под Москвой, дышалось чуть легче. Но стены монастыря не были стеной от мира. Боль просачивалась внутрь тихими вздохами на молитве, потухшим взглядом брата, получившего весть о гибели рода. Основатель обители, преподобный Сергий Радонежский, давно отошёл ко Господу, но его дух чувствовали, а завет помнили. Звучал он не как утешение, а как набат, как единственный рецепт:

«Воззрением на Святую Троицу побеждай ненавистную рознь мира сего».

Игумен Никон, ученик Сергия и теперь хранитель его обители, часто повторял эти слова, глядя в окно на золотящийся осенний лес. Он смотрел не на красоту. Он видел разрыв. Рознь – это не просто ссора. Это разрыв ткани бытия. Разрыв между князьями, между человеком и Богом, между замыслом о мире и его кровавой тенью. И лекарство, указанное Сергием, было столь же метафизическим: не договор, не меч, а воззрение. Всматривание. Созерцание самой высшей и непостижимой Гармонии – Триединства в Любви.

И вот однажды, после долгой ночной службы, Никон не пошёл отдыхать. Он велел позвать к себе инока Андрея, по мирскому Рублёв.

Андрей вошёл тихо. Он был невысок, с аскетическим лицом, но глаза – глаза были странно молодыми, прозрачными, как вода в лесном ключе. В них читалась не суровость отшельника, а какая-то внутренняя, сосредоточенная ясность. Он был из тех, кого рождала самая суть духовной школы Сергия: не боец, но созерцатель. Ученик великого Феофана Грека, он уже знал, что такое мастерство. Но в Лавре его ценили за иное – за способность к безмолвному предстоянию.

– Садись, брат Андрей, – сказал Никон, указывая на скамью. Голос его был сух и тих, без обычной игуменской повелительности. – Ты знаешь завет преподобного отца нашего Сергия?

– Знаю, отче. О побеждении розни воззрением на Троицу, – тихо отозвался Андрей.

– Знаешь. А чувствуешь ли ты эту рознь? – Никон пристально посмотрел на него. – Не там, за стенами. А здесь. В воздухе, который мы вдыхаем. В тишине, которая стала не мирной, а тяжёлой, как перед грозой.

Андрей молчал. Он чувствовал. Он видел её в дрожащих руках брата, читающего скорбную грамоту, в спорах о землях у монастырских ворот. Он видел её даже в иконах – в суровых, закрытых ликах, написанных страхом, а не любовью.

– Чувствую, – наконец выдохнул он.

– Преподобный Сергий не оставил нам иного оружия, – продолжил Никон. – Ни копий, ни золота. Только этот завет. Он и основал обитель во имя Троицы, чтобы здесь, как в малой крупице, явился тот самый образ единства. Но завет… он остаётся словом. Слово нужно явить. Сделать зримым. Чтобы всякий, кто смотрит – князь ли, смерд ли, разбитый горем или ослеплённый гневом, – не просто услышал о Любви, а увидел её. Увидел так, чтобы в душе его что-то дрогнуло и встало на место.

Никон встал и подошёл к небольшой иконе в углу – простому, греческому письма, изображению «Гостеприимства Авраама». Три Ангела за столом, Авраам и Сарра, слуга, тельца закалывающий – вся земная суета библейского повествования.

– Вот он, старый образ. Он – о событии. Нам же нужен образ – о Сущности. О том, что было до Авраама и будет после конца времён. О Предвечном Совете. – Он обернулся к Андрею. В его глазах горел тот самый огонь, что когда-то зажигал сердца у Сергия. – Я хочу поставить в новом Троицком соборе не просто икону. Я хочу поставить иконостас всей нашей веры. И сердцем его должен стать новый образ Святой Троицы. Не в память о преподобном Сергии, но как исполнение его завета. Чтобы, глядя на него, люди вспоминали не о смерти основателя, а о живом Боге, едином в трёх Лицах. И побеждали рознь в своих сердцах.

Он сделал паузу, дав тишине впитать вес сказанного.

– Я думал долго, кому можно доверить такую вещь. Феофан? Он – великий философ в красках, но он… из Византии. Его мысль летит с другой высоты. Нам же нужно, чтобы это выросло из нашей земли, из нашей боли и нашей молитвы. Из нашей, брат Андрей, соборной души.

Андрей слушал, и ком медленно подступал к его горлу. Не от гордости. От страха. От безмерной тяжести того, что легло на его плечи.

– Ты молчишь, – заметил Никон.

– Отче… Я иконописец. Я знаю, как растирать пигменты, как класть левкас, как вести линию. Но то, о чём ты говоришь… Это не иконописание. Это…

– Это богословие, – закончил за него Никон. – Но разве икона – не богословие в красках? Разве твой учитель Феофан не вкладывал в каждый мазок целый трактат? Мне нужен не просто умелец. Мне нужен человек, который сможет это прозреть. И ты, Андрей, из плеяды учеников Сергиевых. Ты знаешь, что такое молитва и что такое послушание. Ты умеешь видеть.

Никон положил руку ему на плечо. Рука была лёгкой, но Андрей почувствовал её вес, как вес всей Лавры.

– Не я тебя избрал. На то воля Божия и нужда времени. Будешь писать?

Андрей поднял глаза. В высоком окне кельи занимался рассвет, бледный и холодный. Он видел в нём отсвет той самой «нужды времени» – серой, безрадостной. А потом посмотрел на тёмный лик старой иконы. Три Ангела. Тайна. Пропасть.

Он не чувствовал в себе ни сил, ни дара. Только пустоту и этот вселенский долг.

– Буду, отче, – сказал он, и голос его прозвучал чужим. – Если Господь поможет и молитвами преподобного Сергия.

– Поможет, – тихо сказал Никон. – Но помогать нужно будет. Молитвой. Постом. И великим терпением. Иди. Начинай готовиться. Не к работе – к служению.

Андрей вышел. Рассветный ветер ударил ему в лицо, неся запах прелой листвы и далёкого дыма. Он шёл по влажным плитам монастырского двора, и слова игумена звенели в нём, как набат: «Воззрением на Святую Троицу… Явить… Прозреть…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.