Moru Ashi
Уральские новеллы

Кофейня на Знаменской

Дождь сеет сегодня неспешно, как будто устал от себя самого – капли тяжелые, промозглые, липнут к асфальту Знаменской.

Ветер с Уральских гор дует косо, рвет ржавые листья с тополей, что висят на ветвях, как обрывки пергамента. Город утопает в сером, где дома сливаются в одну мокрую массу. И только редкие окна кофейни на перекрестке с заброшенным железнодорожным тупиком едва мерцают сквозь пелену, будто сквозь влажный бинт. Никто не спешит в такую погоду; улицы пустеют, а те, кто проходит на другую сторону "железки", жмутся в плащи. Капюшоны низко над глазами, шаг быстрый, как будто бегство от чего-то незримого.

Кофейня эта – словно пятно в тумане. Ее дверь скрипит от сырости, заколоченные окна покрыты плесенью, а запах оттуда – не кофе, а что-то металлическое, ржавое, смешанное с дымом старых сигарет и едва уловимым металлическим привкусом. Работает она, как и всегда, только после полуночи, когда дождь обычно утихает, но сегодня идет прямо сквозь ночь, барабаня по крыше, что гудит, как полый барабан. Внутри, наверное, душно, от конденсата на стенах и пара от чашек. Пар поднимается к потолку, где паутина висит крошащимися нитями. Столики шатаются, стулья скрипят, а тени за стойкой колышутся от каждой случайной капли, что просачивается через щели в кровле. Разговоры там ведутся тихо, шепотом сквозь дождь – слова сливаются с мокрым шорохом, о делах, что не для дневного света. О забытом под дождем, о тенях, что тянутся за прохожим под зонтом.

Почему она выдерживает годы в такой сырости? Дождь смывает следы, размывает контуры, а кофейня цепляется, как хитрый корень в мокрой почве. Люди заходят одиночками, оставляя лужи на полу, заказывают "черное», что варится в крутом кипятке, едкое, как залежалый осадок. Иногда кто-то кашляет в углу, звук глухой, прерывистый, будто дышит само здание. А дождь все льет, неся с собой холод, что проникает в кости, делает мысли медленными, тягучими, как грязная вода в сточной канаве. Ночь затягивается, заводы за углом шумят приглушенно, а кофейня ждет своих гостей – тех, кто ищет паузы в этой промозглой бесконечности.

Выспится ли асфальт под дождем? Или непогода над Бескрайним Уральским заводом, споет нам о том, что принесет завтра.

Или, может изволите чашку забвения?…

Ушедший

Исчезновение – это что-то неуловимое, как первый клочок тумана, что стелется в темном овраге. Без шума, без прощания, просто! Пропадает человек, словно смытый дождём след на Знаменской. Вчера еще был здесь. Сидел в углу кофейни, вертя в пальцах истёртую кружку с "чёрным", прислушиваясь к скрипу стульев и шепоту дождя. А сегодня – пустота, и лишь продолжающий ржаветь железнодорожный тупик за окном. Никаких писем, звонков, объяснений! Только память о нём висит в воздухе, как тенета, вибрирующие на сквозняке. И те, кто знал его, растерянно оглядываются, ища знак в каплях дождя на стекле или в шорохе ржавых листьев, что ветер гоняет по мостовой.

Ага, тут-то и зарождается история. Та, что может обернуться психоделическим триллером о потерянной душе, что стенает от ран в промозглой ночи. Или детективом, где исчезнувший оказывается ниточкой в клубке тайн, спрятанных за плесенью на стенах кофейни.

А тот, от кого ушли без следа? Он, наверное, ворочается в сонливом отчаянии. Смотрит в потолок квартиры на Куйбышева, где конденсат стекает по стенам тревожными мыслями: "Почему? Что не так?" Он звонит, но на другом конце провода молчание, письма улетают в пустоту, а каждый прохожий на улице чем-то похож…Слыша шаги за окном, мысль-призрак прошепчет: "Может, вернётся?" Но ночь уносит даже этот шепот, и остается только дождь, барабанящий по крыше, будто стук сердца в груди покинутого.

Сам исчезнувший – где он теперь? Может он действительно растворился в тумане. Или растаял в свете кораблей, что парят над Уральским хребтом, оставляя лишь смазанный след в небе, в который никто не верит – "Бред, успокойся, это просто дождь".

А что, если он секретный агент, проваливший явку в заброшенном тупике, где старые рельсы ржавеют под бесконечным ливнем? И теперь он прячется в тени завода, бормоча пароли сквозь зубы, пока дождь смывает его прежнюю жизнь, как залежалый осадок в кружке… Или просто усталый человек, что сбежал от всего. От "железки" с ее скрипом вагонов, от конденсата в квартире, от разговоров в кофейне, от дневного света. Исчез, чтобы начать заново, без объяснений, как обычный прохожий, идущий по улицам, где дома сливаются в серую массу, а редкие окна мерцают сквозь пелену, не обещая ничего.

Кофейня ждет. Вечером, когда дождь чуть утихнет, дверь скрипнет от сырости, а пар от чашек поднимется к потолку, и гости зашепчут о новом исчезнувшем. Заводы продолжат приглушенно гудеть, а ветер будет рвать листья в немом вопросе – «вернётся ли он, или это навсегда?»

Или, может, все таки чашку забвения, чтобы забыть и себя и размышления о том, что принесёт с собой следующий дождь.

Сам себе страдалец

А вот, пожалуйте, еще один персонаж, что не дает себе покоя, как дурная голова – ногам…

Сентиментальная меланхолия, она как невидимый паразит на стенах жизни, что импонирует кофейне у перекрестка с ржавым тупиком, где воздух пропитан запахом мокрого хлеба и горелого кофе, а за окном заборы осыпаются, как кора с вековых тополей. Поддавшийся этому скверному поветрию приходит сюда не для беседы или тепла. Нет, он здесь, чтобы раствориться в собственном бессилии, что-либо изменить там, где дни тают, как снег на крышах заводских цехов, оставляя только лужи воспоминаний, что плещутся под ногами прохожих, но никогда не высыхают. Его кредо, дня настоящего – это неосознанный обряд жалости к себе. И каждая капля дождя на стекле, как эхо забытого вздоха, а мысли тянутся, словно трещины на асфальте.

Этот извечный и самовлюбленный страдалец садится у окна, не смотря на проходящих мимо. Для него, они лишь тени, мелькающие в пелене, как призраки мира, занятые своими делами. Кто-то спешит к "железке" на грохочущий поезд, кто-то курит у выхода, а он вертит в пальцах спичку, рисуя невидимые узоры на столешнице, изъеденной временем. Сантименты его, это шепот ветра в лиственных кронах Уральского хребта, и меланхолия, что накатывает с каждым глотком остывшего кофе, где оседают остатки самоуважения. И мечутся его мысли, – "Почему всё так поздно? Почему сердце ноет, как скрип ржавых колес? А что, если это навсегда – эта серость, где дома сливаются в единую стену, и ни света, ни надежды?" Но он не ищет ответов, а только кормится всевозрастающим унынием, как паук в углу, плетущий паутину из собственных сожалений, развешивая её по стенам кофейни.

Так он проводит часы, дни, сливаясь с атмосферой, когда дождь льёт сплошной стеной, заливая обочины и размывая последние следы здравомыслия. Страдалец чувствует родство с этой сыростью. Когда солнце блеснет сквозь тучи над Бескрайним заводом, он хмурится, предпочитая тень, где мысли шевелятся, как плесень под крышкой чайника – неубиваемая, но бесполезная. В итоге, кредо его – это не выбор, а нарост, что вырос незаметно, как мох на старых шпалах, и теперь питается всем: от нераспечатанного письма в кармане, до прощального гудка паровоза на горизонте, обещающего уход в никуда.

Когда, уже после, он шагает по Знаменской, растворяясь в толпе, оставляя за собой шлейф меланхолии, что висит в воздухе, как запах сырого асфальта после ливня, те, кто остаётся, ерзают на стульях, бормоча: "Что за человек это был? Или просто тень, забытая тут с прошлого дождя?"

А он, наверное, куда-то идёт, в тоскливом тумане, размышляя о том, что принесёт следующий прилив уныния – ещё одну кружку "черного" в другой кофейне, или, быть может, прыжок в речку Исеть под заводским мостом, где вода снесёт прочь обломки его сантиментов.

Страх

Он – тот, кого жизнь щиплет, как осенний ветер за старый воротник, сшитый из небрежных кусков повседневности, где каждый шаг по мостовой отдается неуверенным эхом. Его тело – хлипкий сосуд, что гнется под каждый вдох, словно соломинка на ветру. Невысокий от природы, как тусклый светильник на узкой улочке, он культивирует в себе веру в собственную трусость. Лелеет ее, как тайну, шепчущую в ночи: "Ты слаб, ты всегда бегал от теней, прячась за дверью скромной квартиры, а шаги соседей наверху – это тревога, что эхом пульсирует в пустых комнатах."

Его затаенное отчаяние, питается страхами. Темные уголки незнакомых аллей кажутся ему пастью хищника, а скрип ветра в трубах старых построек – предвестником бед, и он избегает всего, где свет угасает рано, довольствуясь временной безопасностью своего убежища, где чайник монотонно булькает на плите.

Дни его тянутся, как длинная тень от заброшенного дома, наполненные мелкими обязанностями и бесконечными мыслями о том, что могло бы быть, если бы он был другим – выше, сильнее, смелее. Он представляет себе, как другие, те, кого он наблюдает издали, шагают по жизни уверенно, не оглядываясь, не вздрагивая от каждого шороха. Но его собственная плоть напоминает о хрупкости: легкие, что быстро устают от простой ходьбы, руки, что дрожат, когда он пытается поднять что-то тяжелее книги, ноги, что не идут быстро, словно вязнут в невидимой грязи. "Это моя судьба!" – думает он, листая страницы старых журналов, где герои побеждают драконов и монстров, и вздыхает, понимая, что в его мире драконы – это всего лишь незнакомые улицы после заката.

Страх – его постоянный спутник, барьер, что отделяет от мира, и он живет за ним, как за толстыми стенами, где самоуважение угасает, как тлеющая лучина, а дни сливаются в один туманный серый поток.

Но однажды, в момент, что можно назвать нежданным всплеском храбрости, или отважной глупости, когда воздух в квартире сгущается, а мысли начинают клубиться, как пар от утреннего поезда… И вот тогда, он не может больше терпеть это мучительное существование. Что-то внутри рвется, как тонкая нить, – и он решает перебороть себя: убежать от собственного отражения, от пугающего эха хлопающих дверей в подъезде.

"Довольно!" – бормочет он сквозь зубы, сжимая кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони, впрочем, никогда не сжимавшие ничего прочнее карандаша. – "Пора шагнуть в пасть, которая глотает всех."

Сердце колотится, как барабан в пустом зале, когда он надевает пальто, шершавое, пахнущее сыростью, и выходит в ночь. Его неуверенные шаги, эхом отдаются по мостовой, где лужи блестят под тусклыми фонарями, мерцающими, как звезды. Он идет, минуя знакомые переулки, где воспоминания о прошлом пытаются удержать его. Но решимость, хоть и смешанная с ужасом, гонит вперед, к тому месту, о котором говорят шепотом. К заброшенному складу у реки, покинутому, как старый корабль после шторма, где когда-то хранили подозрительные грузы. А теперь там клубятся тени и слухи. О тех, кто приходит сюда со шрамами на руках и лицах. О воздухе, пропитанном запахом ржавчины и усталости, о криках, смешивающихся с эхом забытых проклятий. Для него это – вершина ужаса, храм страха, где двери скрипят, как старые кости, а окна – пустые глазницы, уставившиеся в ночной туман.

Путь кажется бесконечным. Он пересекает темные улицы, где мерещатся, призраки, и каждая тень на стене заставляет его замереть. Мотая головой, пытается прогнать навязчивую мысль, что кто-то следует за ним по пятам. Ветер бросает в лицо капли дождя, смешанные с пылью, и он бормочет себе под нос слова ободрения, те, что слышал в книгах, – "Храбрость – это не отсутствие страха, а шаг вперед вопреки ему!" Грудь сжимается, дыхание учащается, но он не отступает.

Наконец, он подходит ближе – ноги дрожат. А ржавая и покореженная дверь, с протяжным скрипом, открывается, и он входит внутрь, погружаясь в сумрак, где бочки валяются, как спящие чудовища, и легкий свист сквозняка эхом отражается от стен, изъеденных плесенью, как страницы древней книги с историями о пропавших душах.

Внутри – другое измерение. Воздух густой, пахнет затхлостью и чем-то металлическим, а свет от единственной лампочки, свисающей с потолка, отбрасывает длинные тени, в которых его собственный силуэт кажется гигантским. Пыль кружится в воздухе, оседая на его рукавах. Слышны тончайшие звуки – капающая вода где-то в глубине, шорох мышей за стенами. Страх накатывает волнами, и шепчет – А если здесь кто-то здесь? Если это ловушка?

Ноги больше не держат. Он ищет место, чтобы присесть, успокоится, прийти в себя. И находит перевернутый ящик.

Некоторое время он сидит без движения, сжимая в пальцах связку ключей от своего жилья, слушая шум логова, уже не такого липкого, страха, что теперь уже был не эхом в ночи – а частью его самого. И в мыслях о жизни, о днях, проведенных в тени, вдруг рождается вопрос, – А зачем он пришел? Чтобы доказать себе? Чтобы умереть от страха, или поборов его, возродиться?

Но в этот момент глубоких раздумий, он замечает в углу под лампочкой груду старых ящиков, наполовину развалившихся. Поднимаясь, чтобы подойти ближе – сам не зная для чего, и спотыкается обо что-то твердое. Это коробка, пыльная, как воспоминания о детстве, с надписью на боку, выцветшей от времени. А внутри – не сокровища, не монстры, а стопка пожелтевших писем, с датами, когда война еще не стерла контуры мира, и адресованных "туда, где страхи становятся тише". Он открывает одно из них дрожащими руками, прочитывая строки: "Я был таким же, как ты сейчас, – пишет незнакомец, чье имя истлело в потоке времени. – Приходил сюда, чтобы понять, что страх не монстр, а зеркало, в котором мы видим себя слишком ясно. Он учит, что мы все – хрупкие, как стекло, но именно эта хрупкость делает нас живыми. Страх – это цена, которую мы платим за то, чтобы быть людьми, а не машинами. В нем скрыта сила…если мы не бежим, а обращаем его в инструмент"

Письмо обрывается, но за ним – другое, где тот же человек пишет о своем возвращении домой, уже изменившимся. Он не стал героем, но научился жить с тенью внутри, понимая, что каждый человек носит в себе такой склад, полный эхо чужих страхов.

Он сидит, перечитывая слова, и чувство пустоты в груди превращается в тихое понимание. "Мы все – части одной структуры" – думает он, оглядываясь на бочки и письма, словно это алтарь человеческой слабости. Страх не исчезает – он остается, как ржавчина на металле, неизбежный и постоянный. Но теперь он видит в нем не цепи, а механизм, который соединяет. Одиночество становится мостом, а хрупкость – общей судьбой множества, невидимых и незнакомых, но таких же, как он.

Он выходит из склада не как победитель, а как тот, кто осознал, что мир – не арена для битв, а сеть из подобных историй, где смелость рождается не из героизма, а из простого выбора: присел на ящик, взял фонарик и прочитал правду о себе. Вернувшись в свою квартиру, он смотрит на стены по-другому – не как на тюрьму, а как на место, где страх можно держать под контролем, зная, что снаружи ждет не безымянный ужас, а бесконечная сеть таких же, кто учится дышать вопреки всему.

Блеф человеческий

Это был сосед из квартиры напротив – такой, знаете, чудак, который ходит в длинном пальто, даже летом, и носит под мышкой толстую, потрёпанную книгу, завернутую в газету, как будто она боится света. Толи Библия, толи Коран, пойди, разберись…

Он зовёт себя Эрхам, но в доме все знают его как Виталика. Да, и такое бывает. Случилось, просто, Виталику побывать в «местах не столь отдаленных», там-то он и подцепил эту религиозную хандру. Вы только представьте себе, двадцать с лишним лет он был Виталиком, а тут на тебе, и Эрхам нарисовался.

Утром, когда соседи выносят мусор, по пути на работу, он уже стоит у подъезда, чтобы сунуть им в руки листовки с картинами пламенного ада. "Богу видны твои мысли!" – шепчет он, и глаза у него горят, что те угли в аду.

А ведь раньше он был обычным парнем, работал на заводе, вечера проводил с пивом перед телевизором, ну или с приятелями в гараже – ничего сверхъестественного в его жизни не было. В ту пору религия для него была не больше того, что бабушка вспоминала на Пасху, перед тем как пойти в церковь.

И вот, теперь он – Эрхам! Молится по пять раз на дню, встав на колени, прямо на кухне, околачивает лбом пол. Соседи часто слышат его протяжные вопли, пением назвать которые язык не повернется. Иногда он стучится к ним в двери: "Ваши души в опасности! Опомнитесь, вас всех ждет гиена огненная! Но есть спасение через веру!" Соседи обычно кивают, берут его листовку, чтобы он ушёл, и потом кидают её в мусор. "Да, да, спасибо" – говорят они, и думают про себя: "Парень, наверно, одинокий, вот и придумывает себе друга в небе".

Он не просто верит – он живёт этой верой, как воздухом. Все его разговоры вращаются вокруг священных писаний. Друзей у него нет, кроме таких же религиозных типов, что собираются у него по субботам и сидят часами, обсуждая "великие слова пророка". Он курит, но тайком, потому что "Бог не любит грязь в теле". Пару раз я видел, как он спорит с кем-то в магазине – краснеет, машет руками, цитирует Писание, как будто это закон. "Это не моя вера, это – правда!" – вопит он, и люди отходят, переглядываясь: "Псих какой-то". Иногда его даже становится жалко – парень явно в бреду, но вреда от него нет. Ну, разве что пугает бабушку с первого этажа, которая теперь крестит его через стекло.

А потом, однажды вечером, всё изменилось. Соседи услышали шум из коридора. Кто-то колотил в дверь Эрхама, под крики и слезы. Все высыпали в подъезд. Дверь открыта, а там он. На коленях, слезы текут по лицу, книги разбросаны. А рядом какая-то женщина, та, что ему "спасла душу" перед новым годом, но теперь она вне себя, потому что беременна. Сцена быстро прекратилась. Женщина ушла, хлопнув подъездной дверью. Разошлись и соседи. А Эрхам, вернее Виталик, так и продолжал стоять на коленях. И кто знает, что творилось в его душе в тот момент. Так он простоял всю ночь, не проповедовал, не молился. А утром, соседи видели, как он выходил из подъезда, но уже не с Писанием подмышкой, а просто…

Как-то вечером Виталик подошёл к окну первого этажа, где жила та бабушка, что осеняла его крестным знаменем. Она и в этот раз принялась было его крестить, потому как выглядел он не очень, постарел лет на десять – лицо серое, глаза пустые. "Я хотел поговорить," – одними губами произнес он. Старушка кивнула, и, одевшись, вышла на улицу.

Виталик сидел на лавке у подъезда и курил – открыто, впервые за годы. Старушка сидела рядом. И он рассказал ей о том, как вера была для него стеной от мира. Как все тогда было просто, помолился – прощен, и будет тебе райская жизнь на небесах. А потом случилось то, что случилось, и он вдруг увидел, что жизнь-то, она здесь и сейчас. А что – до небес, так это всё выдумки, чтобы держать в узде трусливых глупцов. Религия – это не божественное откровение. Люди написали эти книги, потому что боялись смерти, одиночества, хаоса. Бог – это всего лишь идея, которую придумали слабые, чтобы не сойти с ума. "Я верил, что спасу душу," – говорил он, – "а спасал себя от жизни".

Теперь он больше не фанатик, а обычный парень по имени Виталик, что по вечерам молча сидит на балконе, глядя как тихо идет дождь, смывая пыль с тротуара. Иногда он улыбается – "Кто знает, может, и есть что-то там, но не в наших словах. А религия – это блеф человеческий"

Проклятие трехликого

За окнами высокого административного этажа, откуда видны лишь верхушки дымящих труб, да, сверкающие вдали, покрытые инеем железнодорожные пути, раскинулся Уральский Металлургический Комбинат – гигант, выкованный из стали и человеческих судеб. Здесь, в этом индустриальном царстве, где воздух наполнен запахом расплавленного металла и сажи, существует особый вид хищника. Он не держит в руках тяжелых слесарных ключей и не стоит у плавильной печи, с обезображенным отблесками агонии домны лицом.

Его оружие – слово.

Его среда обитания – коридоры управления.

Его сущность – это бесконечная, патологическая жажда высот, которая превращает его в существо, лишенное собственного позвоночника.

Этот человек, словно аморфная масса, способная принимать любую форму, течет через лабиринты заводской иерархии. Его цель – кабинет на вершине пирамиды, помещение с плотными шторами, надежно скрывающими панораму серых уральских дней и бесконечных цехов. Путь к этому кабинету лежит через преодоление не физических, а моральных преград, и он преодолевает их с пугающим искусством.

Перед теми, кто восседает на вершине, он демонстрирует чудеса трансформации. Входя в приемную Директора, он словно растворяется в пространстве, становясь невидимым для строгих секретарей, но необходимым для начальника. Он исчезает, сливаясь с узором дорогого паркета, оставляя от себя лишь подобострастный шелест костюмной ткани, как отзвук ритуального поклонения перед восточным тираном. В присутствии власти его голос претерпевает метаморфозу: твердые интонации сменяются мягкой, липкой вязкостью, похожей на остывший шлак или патоку. Сладкая лесть течет из него рекой, заливая берега тщеславия сильных. В такие моменты он полностью отбрасывает человеческое достоинство, готовый, если бы это потребовалось, лизать грязь с подошвы начищенных до блеска ботинок, лишь бы почувствовать на себе тепло случайного взгляда сверху. Этот взгляд для него – кислород, это энергия, необходимая для его паразитического существования.

Парадокс его природы заключается в том, что эта бесхребетность окружена невидимой броней. Выведите его из «святая святых», спустите на пару этажей ниже, поставьте лицом к лицу с его ровнями – теми, с кем он вчера делил дешевые сигареты в курилке у разгрузочного перрона – и вы увидите совершенно иное создание. Здесь он не сгибается. Здесь его спина выпрямляется, а в глазах загорается холодный, расчетливый огонь. Здесь он прячет за пазухой камень, улыбаясь при встрече широкой, мертвой улыбкой, не касающейся глаз.

Интриги – это его кровь, воздух, которым он дышит в густой атмосфере заводского цеха управления. Он плетет их с мастерством паука, незаметный в темном углу складской документации. Он развешивает тонкие, почти невидимые нити сплетен и доносов, на которых потом, словно мухи в паутине, висят безгласно трепещущие репутации и карьеры ни о чем не подозревающих коллег. Повседневный заводской быт, шестеренки интеллектуального труда, становятся для него полем битвы, где не место честному поединку. Пожимая вашу руку крепким рукопожатием, он уже мысленно проверяет, насколько надежно стоит ваша нога на маслянистом фундаменте заводской политики. Он всегда готов толкнуть ближнего, но только тогда, когда никто не видит. Его толчок всегда сопровождается громким смехом над удачной шуткой или злой, едкой насмешкой, которая бьет точно под дых. Ибо именно в этом хаосе звуков и эмоций он чувствует себя хозяином положения.

А спустившись еще на пару этажей ниже, где вотчина рядовых, где жужжание дешевых кофеварок, и стук пишущих машинок сливается в единый монотонный гул, он распрямляется во весь рост, чувствуя себя настоящим колоссом. Здесь он не играет в интриги, ведь ему это уже не нужно – и он просто гадит. Небрежно бросая пару язвительных фраз, он пачкает чужую работу грязью своего пренебрежения. И смотрит на тех, кто ниже, как на назойливых комаров, мешающих насладиться видом разрушения, отмахиваясь от них выговорами и мелкой пакостью.

Весь этот заводской механизм, эти тысячи людей, скованные цепью производства, – не более, чем ресурс, материал, из которого он строит свой пьедестал. Он не слышит стука молотов в прокатном цехе, для него это лишь фоновый шум, заглушающий голос совести. Взаимодействуя с рабочими, он становится едким. Не роняя и лишнего слова, он ставит подпись под документом, означающим увольнение, штраф или лишение премии. Его лицо в этот момент не выражает ничего, кроме скучающей сытости хищника, которого лишь раздражает необходимость наступать на муравьев, пока он не дополз до Олимпа.

Особенно ярко эта природа раскрывается в моменты кризисов на комбинате. Когда синим пламенем горят контракты, и изношенное оборудование ставит под угрозу месячные планы. Поначалу, он укрывается за спинами более ответственных инженеров, но готов первым выйти с докладом о спасении ситуации. Он крадет чужие идеи, оформляя их в блестящие отчеты. Он – тень, что удлиняется по мере того, как остывают страсти.

В конце рабочего дня, когда заводской гудок отзывается эхом в уральских горах, и люди, уставшие, потные, покидают проходные, спеша к теплым домам, наш герой остается в своем кабинете еще на полчаса. Он сидит в полумраке, глядя на огни цехов внизу, и в его взгляде читается не сочувствие к тем, кто там, в огне и пыли, а холодный расчет: скольких еще, из «этих», он сможет использовать завтра, чтобы подняться на ступень выше. Его жажда высот ненасытна, как доменная печь, и абсолютно безразлична к качеству топлива.

Он будет продолжать течь, изгибаться и растворяться, пока не займет место, за плотными шторами, откуда открывается вид на весь мир, который он так же продолжит бесцеремонно использовать. Он – часть конструкции, из которой сделан этот завод, но часть эта – ржавая, и разваливается под тяжестью собственных амбиций.

В этом бесконечном цикле унижения перед сильными и топтания слабых, заключена его трагедия.

И его проклятие.

Свидетель

Этот дождь не такой, каким его рисуют в книгах, – весенний, оживляющий, с ароматом распустившейся сирени. О нет! Он, как последний вздох забытого города. Не капает, но стекает. Будто само небо растворилось в тоске. Он не бьет по крыше, не барабанит по окнам. Он липнет. Липнет к пальто прохожих, к ободранным лавочкам, к забытым игрушкам, оставленным у подъезда, где когда-то смеялись дети. И, неспешно стирает историю, запечатывая ее анналы. Каждая капля – это капля времени, замершего в ожидании чего-то того, что больше уже никогда не наступит…

… И еще, промозглый ветер, как воспоминание. Тот самый, что гуляет ночью, когда все спят. Он не гонит листья, а словно вытаскивает их из прошлого. А листья эти, как опавшие страницы из дневников, которые никто не читал. А город безмолвно стоит в серой мгле.

Никто не спешит в такую погоду. Улицы пустеют.

А Он, – на краю. Не в доме, не в башне, не в бараке, а в той самой щели, где город перестает быть городом. Где асфальт кончается. Где бетон трескается, как старая краска. И забор из ржавых прутьев, скривившихся под тяжестью лет, ведет к пустырю, заросшему крапивой и мхом, что лезет в щели бетонных плит.

Он не спит. Не ест. Не говорит. Не потому что не может, а потому что не нужно. И утром, если утро вообще приходит, Он просто сидит на обломке кирпича. В руках, – чашка из жести. Пустая, но всегда чистая. Она не для кофе. Не для чая. Для воды из-под крана, что течет в заброшенном дворе, где-то в двух кварталах отсюда.

Он идет туда каждый день. Не спеша. Без зонта. Без шапки. Льет ли дождь, ложится ли снег, рвет ли его одежду ветер, – Он не моргает, не дрожит, не сжимает плечи. Он идет не за водой. Он идет за тишиной.

Там, у крана, тишина. Там нет машин. Нет телефонов. Нет голосов. Только капли, что падают в чашку. Он стоит и ждет, когда она наполнится, но не пьет. Он просто смотрит, на воду, на отражение. А там, кто-то другой. Он не узнает его. Но знает, что тот все таки был. И этого достаточно.

Вечером Он возвращается. Садится. Смотрит на город. Не с ненавистью. Не с жалостью. Просто смотрит, как на то, что когда-то было живым.

Иногда, когда дождь стихает на мгновение, он достает из кармана кусок мела – белый, похожий на кость. И рисует на бетоне. Не буквы. Не знаки. Не имена. Просто линии – тонкие, как паутина, круги, спирали, что не имеют ни начала, ни конца. А позже дождь снова берет верх, и стирает. Он не пытается перерисовать. Просто ждет следующего утра. Потому что стирание – это не уничтожение. Это освобождение. Как снег, что тает. Он не сожалеет, потому что знает, что ничего не исчезает, а просто меняет форму. И завтра, он снова нарисует. И снова, сотрется. И снова, он будет ждать. И ожидание – становится практикой.

Ночью, если можно назвать ночью то, что наступает после заката, когда город замирает, а заводы затихают, как уставшие звери, он встает. Идет к заброшенному храму с окнами, что глядят в пустоту.

И храм этот, не здание, а вопрос. Вопрос, который никто не задал.

Он идет туда. Не для молитвы. Не для покаяния. Он идет, потому что там, в темноте, тишина говорит громче, чем где-либо. Он входит. Не снимает шапки. Не кланяется. Становится по центру. Между алтарем и входом. Между тем, что было, и тем, что осталось. И долго молчит в темноте, как будто ждет кого-то. Или как будто сам стал тем, кого ждут.

Он не отрицает веру. Он просто перестал нуждаться в ней. Потому что он, не верующий. Он – свидетель. Свидетель того, что даже когда все уходит, остается присутствие. Не в молитвах, не в ритуалах, не в храмах. А в тишине, в дожде, в чашке.

Он не борется, не убегает, не спасает. Он – остается. И в этом, его революция. Потому что мир учит – быть сильным, значит бороться. Но он знает – быть сильным, значит не исчезать. Даже когда тебя никто не видит. Даже когда тебя никто не помнит. Даже когда тебя стирает дождь.

Кто-то говорит, что он сбежал. Кто-то, что его выгнали. А кто-то еще помнит, что он был ученым, который осознал, что знание – это тоже форма тюрьмы.

Он, физик. Из института. Из города, что теперь не принято называть. Он работал с квантовыми полями. С памятью материи. С тем, как энергия сохраняется даже после исчезновения объекта. Он доказал, что ничто не исчезает. Только меняет форму. Его статью запретили, лабораторию закрыли, его коллег уволили. А самого, выгнали. Он не сопротивлялся. Он просто ушел. Не в лес. Не в монастырь. Не в тюрьму. Он ушел в пустоту. Потому что понял – если ничего не исчезает, значит, он тоже не исчез. Просто стал частью того, что больше не требует имени. Потому что он не человек, не инвалид, не бродяга, не монах. Он – тишина, что пережила шум. И в этой тишине, правда. Не в словах. Не в законах. Не в книгах. В молчании. В том, что не нужно объяснять. В том, что не нужно оправдывать. В том, что просто есть.

А дождь все льет. Неся с собой холод, проникающий в кости. Ночь затягивается. Заводы шумят приглушенно. А Он – на краю. И не двигается. Он стоит. Как древний камень. Как монумент. Как последний свидетель. Он принял дождь. Он принял холод. Он принял пустоту. Он принял молчание. Он принял себя – как есть. Без имени. Без цели. Без оправданий.

И в этом, его величие. Он не герой, не мученик, не святой. Его сила в знании, что мир не спасают. Его просто помнят. И он, помнит.

И пока он помнит, город не умер.

Фрилансер

Космос здесь не пуст, он давит. Не тишиной, не холодом, хотя и то, и другое здесь, как в могиле, вырытой во льду астероида, с орбитой по краю галактики. Нет, он давит напряжением, как стальной корсет, затянутый вокруг тела, когда ты уже не помнишь, как дышать. Здесь, за пределами карт, где звезды умирают медленно, как угли в забытой печи, и где радиошум, как единственный голос, что не обманывает, летит корабль.

Но, он не похож на корабль, как его обычно представляют.

Нет ни блестящих панелей, ни сияющих антенн, ни гравитационных кольцевых двигателей, что в других местах называют чудом. Это, останки, собранные из обломков трех уничтоженных флотилий, скрепленные сваркой, клеем из синтетической крови и надеждой, что кто-то еще, когда-то будет верить в то, что можно убежать от себя.

Его корпус, как шрам на лице бога. Сквозь трещины видно звезды, как сквозь дыры в брезенте. Снаружи, пыль, – что и не пыль вовсе, а остатки сгоревших планет, развеянные ветром сверхновых. А внутри, запах – озон, прогорклый кислород, высохшая кровь. И, едва уловимо, запах звездной пыли, которая когда-то была человеком.

Нет имени у корабля. Нет эмблемы. Нет команды. Нет капитана. Есть только Фрилансер.

Он не спит. Он не ест. Он не говорит. Он работает.

Его руки – не руки. Это инструменты, впившиеся в панели, как корни в камень. Пальцы покрыты шрамами от перегрева, сросшиеся с сенсорными панелями, так что теперь, он просто сливается с контроллером. Его нервы, это провода. Его дыхание, – шум вентилятора. Его мысли – потоки данных.

Он уже не определяет, где он. Не помнит, когда все началось. Не знает, зачем он живет. Он знает только одно, – он должен держать курс. Курс, не в пространстве, не во времени. А в полях. В полях, где гравитация пульсирует, как сердце умирающего бога. Где магнитные бури рождают галлюцинации, образы людей, которых он когда-то знал. Лица, исчезнувшие в катастрофах, в радиошуме, в забвении. Он видит их, и не реагирует. Не плачет. Не кричит. Он просто обходит их, как река времени, омывающая трещины в сознании.

Он, – последний ретранслятор.

Его задача, не доставить груз, не спасти жизни, не исследовать. Он – мост. Мост между тем, что умерло, и тем, что еще не родилось.

Каждые 73 звездных часа он перехватывает обрывки сигналов – шепоты с погибших колоний, последние слова умирающих, закодированные в шуме космического фона, в вибрациях реликтового излучения. Он ловит их, как паук, в паутину, сотканную из памяти. Он не понимает содержания, не может расшифровать кодировки. Он, просто хранит.

И когда сигнал исчезает, он включает ретранслятор. И передает. Куда?

Туда, где, может быть, кто-то еще жив. Где, может быть, кто-то еще способен слышать. Где, может быть, кто-то еще помнит, что было до того, как все стало тишиной.

Он не знает, есть ли кто-то. Он не знает, имеет ли это смысл. Но он передает.

Потому что, это единственное, что осталось от человечества.

Не технологии. Не законы. Не религии.

Только эта передача.

Он не живет. Он ретранслирует.

Его тело, это корпус, что постепенно разваливается. Каждый день, новая утечка. Каждый час, новый сбой в нейропротезах. Он уже не чувствует боли. Он не чувствует холода. Он не чувствует тепла. Он чувствует только напряжение в проводах, в кабелях, в самом пространстве вокруг.

Иногда, в самые глубокие часы забвения сознания, когда звезды гаснут, а радиошум стихает, как будто космос затаил дыхание, он останавливается. На мгновение.

И тогда, в тишине, в абсолютной, безмолвной, всепоглощающей тишине он слышит.

Не голос. Не шепот. А отзвук.

Отзвук того, что когда-то было человеческим эго.

Просто, ощущение, что где-то, когда-то, кто-то смотрел на звезды и не боялся.

Он не знает, откуда это приходит.

Но ретранслировать надо.

И он снова включает ретранслятор. И снова идет сигнал, тонкий как паутина, пропитанная лунным светом. Сигнал идет через пыль, через радиошум, через смерть звезд, через время.

И в этой тишине, на краю всего, остается один лишь Фрилансер. Не герой. Не спаситель. Не бог. А просто, последний, кто помнит, как звучал голос.

И потому, он передает.

Даже если никто не слышит.

Даже если никто не ответит.

Даже если он сам, уже не человек.

Он – эхо, которое не умирает. Которое просто ждет.

Ждет, пока не найдет ухо, что еще способно услышать.

Ждет, пока не найдет сознание, что еще способно помнить.

Ждет.

И продолжает.

Включает.

Передает.

Сигнал.

…

Корабль дрейфует. Тишина, его единственная компания. Иногда, в глубинах корпуса, где-то в трюме, где когда-то была кухня, и где когда-то пахло кофе, что-то шевелится.

Не ветер. Не механика. Не сбой.

Это – дыхание.

Тихое. Прерывистое.

Как у человека, который спит – и не хочет просыпаться.

Как у человека, который все еще надеется.

Фрилансер не замечает. Он работает. Он передает.

Потому что здесь, на краю, где нет ни прошлого, ни будущего, есть только настоящее, что держится на одном сигнале.

И он, его носитель. Его последний хранитель.

…

Звезды мерцают.

Космос не отвечает.

Но, сигнал идет.

…

– Сигнал передан.

Корабль жив.

Фрилансер – работает.

Ландскнехты

Пыль витала над дорогой подобно грозовой туче. Даже сейчас, под вечер, когда солнце уже сползало за холмы. Не та пыль, что легкая, летучая, а густая, серая, въедливая, как пепел сожженных деревень. Она липла к потному лицу, забивалась под латы, скрипела на зубах. И потревожена она была не ветром. Ветра тут не было. Пыль поднимали сотни и тысячи ног, шагавшие по остывающей земле, движимые волей безликих узурпаторов, и копыта изможденных кляч, что тащили повозки с жизнью и смертью.

Ландскнехты остановились у подножия холма, на котором виднелись руины старого замка. Когда-то, это был чье-то родовое гнездо, но чье именно, уже никто не помнил. Каменные стены почернели от времени и пожаров. Бойницы зияли пустотой, словно глазницы черепа. С южной стороны росла корявая сосна, цепляясь корнями за трещины в стене, будто пытаясь выпить из каменной кладки последние соки. Здесь пахло не войной, нет. Война пахнет порохом, кровью и страхом, а здесь пахло тлением. Тлением камня, дерева и памяти.

Они уже не были отрядом. Не было у них больше ни знамени, ни капитана. Просто горстка людей в пестрых, истертых до дыр одеждах, сжимающих алебарды и фламберги не из ярости, а по привычке, чтобы руки не тряслись. Они двигались, молча, не глядя друг на друга. И остановились, тоже молча, будто их ноги сами поняли, что дальше идти нет смысла. Куда? На север, – там свои войны. На юг, – там чужие. Везде одна и та же пыль, тот же хруст костей под сапогами, тот же привкус железа во рту.

Один ландскнехт, тот, что покрупнее, с седыми прядями в спутанной бороде, опустился на обломок стены. Он снял свой шлем, не тот нарядный, с перьями, что был когда-то, а простой, с вмятинами, и поставил рядом. Потом принялся расстегивать ремни на своем колете. Движения его были неспешны, как у человека, который делает последнее дело в жизни. Под пропитанной потом стеганкой тело было все сплошь в синяках и ссадинах, старых и новых. И выглядело как карта бессмысленных скитаний.

Другой, совсем еще молодой, с лицом, на котором усталость легла поверх юности, словно грязная тряпка, прислонил алебарду к стене и стал смотреть на руины. Он не видел в них ни былого величия, ни романтики падения. Он видел лишь еще одно место, где можно было умереть. И во взгляде не было ни страха, ни отчаяния, а одна лишь тяжелая, как эти камни, уверенность. Он потрогал пальцем зазубрину на лезвии своего меча. Она была свежая, – с утра. От чьих-то ребер или от доспеха, он уже не помнил. Помнил только крик. Чей-то? Свой? Все крики слились в один протяжный вой, звучащий где-то в глубинах сознания.

Третий, низкорослый и жилистый, сидел на корточках, раскуривая глиняную трубку. Дым был жидкий, горький, пахнущий дешевым табаком. Он тянул его медленно, задерживая в легких, будто пытаясь наполнить себя чем-то, кроме вездесущей пыли. Его глаза, узкие и подслеповатые, блуждали по окрестностям, но не искали угрозы. Они искали хоть чего-то живого – травинку, птицу, ручей. Но вокруг лежала выжженная земля. Трава была вытоптана, деревья спилены на частоколы и костры, птиц давно съели. Только вороны кружили высоко в багровом небе, да и те молчали.

Костер не разводили. Огонь привлекал внимание, а внимания никому из троих не хотелось. Ни чужого, ни своего. Они ели вчерашний хлеб, черствый и заплесневелый, и вяленую говядину, от которой сводило челюсти. Запивали кислым пивом из походной фляги. Ели молча, не глядя на еду, просто перемалывая ее во рту, как скот перемалывает жвачку. Это было не утоление голода, а механическое действие, необходимое для того, чтобы завтра снова иметь силы идти. Идти туда, где снова будет пыль, крики и новые зазубрины на лезвии.

С холма дул слабый ветерок, но он не приносил прохлады. Он нес запах тления, сладковатый и тошнотворный. Может, это пахли тела, брошенные без погребения в последней стычке, а может, сам замок и его древние балки, сгнившие за столетия. Этот запах был фоном их жизни, как шум битвы когда-то был ее музыкой.

Крупный ландскнехт поднял голову и посмотрел в сторону руин. Не на стены, а сквозь них, куда-то вдаль, за горизонт, где осталась другая жизнь, где пахло свежим хлебом, где были мягкие постели и тихие вечера. Он почти забыл то время, все стерлось, как стерлись и черты лиц близких. Остались только лица тех, кого он убил. Они являлись ему по ночам, не с укором, а с простым, тупым любопытством, будто спрашивая: «И что?». И он не знал, что ответить.

Молодой отвернулся от руин и уставился себе под ноги. В пыли копошились муравьи, таща какую-то былинку. Они куда-то спешили, у них была цель. Он смотрел на них с холодным, почти животным интересом. Потом медленно, словно нехотя, поднял сапог и раздавил муравейник. Не со злости. Просто потому, что мог. Потом отвел взгляд, и в его глазах не было ни удовлетворения, ни сожаления. Была та же пустота, что и в глазницах старого замка.

Трубка у низкорослого давно потухла, но он все еще держал ее в зубах, словно это была последняя связь с миром, где есть простые радости. Он вынул мундштук, посмотрел на него, потом швырнул в сторону руин. Черепок глухо стукнулся о камень и разбился. Звук был таким громким в этой давящей тишине, что все трое вздрогнули. Но никто не проронил ни слова.

Солнце скрылось совсем. Сумерки спустились на землю быстро, как финальный занавес. Стало еще тише. Не было слышно ни сверчков, ни ночных птиц. Только дыхание воинов, хриплое, неровное. Они сидели так, в темноте, не двигаясь. Не спали. Спать они боялись. Сны были страшнее яви. В них была боль, страх, кровь. А наяву была только усталость. Глубокая, закостеневшая усталость не от одного дня или сражения, а от всей жизни, что превратилась в нескончаемую битву. Битву за клочок земли, за горсть монет, за право проснуться завтра утром.

Руины старого замка на холме были им не укрытием и не символом. Они были просто фоном. Таким же немым и безразличным, как звезды, что начали проступать в черном бархате неба. Таким же вечным, как пыль на их сапогах. Они сидели, а замок молчал. И в его молчании был ответ на все их вопросы. Ответ, который они и так уже знали.

Поселенец

Белое и безжалостное солнце выжигало последние следы зелени, превращая землю в растрескавшуюся глиняную корку. Пыль стояла такая густая, что ее можно было жевать. Она, успев раскалиться с утра, превращала жизнь едущего в повозке в сущий ад, а пешего, и вовсе, обрекала на верную смерть.

Телега, больше похожая на остов дохлой лошади, скрипела и ворочалась на ухабах, выбитых бесконечными потоками таких же искателей, как он. Он не был пионером, не был первопроходцем. Он был просто одним из многих, кого старая жизнь выплюнула, как шелуху, в эту пыльную, безжалостную пустыню.

Его мир сузился до размеров этой телеги, до спины впереди идущего вола, чьи ребра проступали сквозь кожу, словно горные хребты. По сторонам тянулись прерии. Бескрайнее, утомительное море бурой, выгоревшей травы, колышущееся под ветром, который дул с одинаковой тоской и утром, и вечером. Ветер не приносил прохлады. Он был горячим, как дыхание печи, и нес с собой ту самую пыль. Глаза слезились, и слезы высыхали, оставляя на щеках соленые дорожки, смешанные с грязью.

Он в пути уже три недели. Три недели однообразного скрипа колес, хруста сухой травы под ногами волов, и давящей тишины, нарушаемой лишь криком ястреба, парящего где-то высоко в небе. Тишина здесь была особенной, тягучей, зловещей. Она таила в себе шепот прерий, скрип сучьев одиноких чахлых деревьев, отдаленный вой койота, от которого по спине бежал холодок, несмотря на сорокаградусную жару. Он чувствовал, как эта пустота давит на него, пытается выдавить из него последние воспоминания о другом мире, о мире, где были крыши, защищающие от дождя, да, там был дождь и запах свежеиспеченного хлеба из пекарни через улицу. Здесь же пахло пылью, и безысходностью.

Иногда на горизонте появлялись тени. Сначала это были просто миражи, пляшущие в мареве над раскаленной землей. Потом они обретали формы таких же телег, с такими же изможденными лицами. Они сближались ненадолго, обменивались короткими, лишенными всяких эмоций взглядами, да парой коротких фраз, выдохнутых сквозь сухие губы. «Вода есть впереди?» – «Река пересохла. Колодец отравлен» И все. Расходились, не прощаясь, каждый в своей пыльной вселенной. В этом мире не было места для товарищества; здесь каждый был сам за себя, и доверять можно было только своему ружью, да и то не всегда.

Ночью становилось не легче. Жара спадала, но ее сменял пронизывающий до костей холод. Закутавшись в единственное тонкое одеяло, он смотрел на небо. Оно было другим, черным, как деготь, и усыпанным таким количеством звезд, что от их немого сияния кружилась голова. Млечный Путь раскидывался над головой ослепительной, холодной рекой. В старом мире он никогда не видел такого неба. Оно было красивым и ужасающим одновременно. Оно напоминало ему, насколько он мал, насколько ничтожен в этой бескрайнем мире. И, от этого, одиночество становилось физической болью, сжимающей горло.

Он вспоминал, ради чего все это затеял. Не было там ни золотых гор, ни рек, полных рыбы. Была лишь крошечная надежда на клочок земли, который можно назвать своим. На дом, на жизнь, где не придется кланяться каждому проходящему барину. Эта надежда была единственным, что согревало его изнутри. Но и ее понемногу разъедали пыль и пустота, как ржавчина разъедает железо.

Однажды утром он наткнулся на остатки лагеря. Сломанное и обгоревшее колесо телеги, кости животного, обглоданные дочиста. И могильный холмик, увенчанный грубым крестом из двух палок, перевязанных веревкой. На кресте не было имени. Только выцарапанное ножом слово: «Холера». Он долго смотрел на этот холмик, а ветер шелестел сухой травой, словно читая заупокойную молитву. Это мог быть он. Это мог быть любой из тех, кто отправился искать лучшей жизни. Но Дикий Запад не обещал лучшей жизни; он обещал только иную. И цена за эту иную жизнь была непредсказуема.

Он поправил вожжи, заставив вола двинуться дальше. Впереди снова была пыль, солнце и безмолвная прерия. Он не знал, что ждет его за горизонтом. Может, река с чистой водой. А может, еще один немой крест. Но поворачивать назад было уже некуда. Позади, у него не осталось ничего, только такая же пыль, из которой он и пришел.

Телега медленно ползла вперед, оставляя за собой колею…