Сара Фейрвуд
Бездна твоих глаз

Настоящая близость начинается не тогда, когда ты можешь прочесть каждую мысль человека, а тогда, когда его молчание становится для тебя самым понятным языком в мире

Пролог

Парижским утром, которое должно было быть идеальным, я сидела в кафе «Le Petit Coin» и чувствовала, как на меня наваливается очередная волна скуки. Мои кучерявые волосы, обычно непослушные, сегодня казались особенно тяжелыми, а светло-голубые глаза, которые подруга называла «завораживающими», сейчас могли бы использоваться для игры в гляделки с пустотой.

Напротив меня сидел он. Очки в толстой оправе, горчичный кардиган поверх бледной клетчатой рубашки, и та самая, уже знакомая мне по десяткам первых свиданий, аура «маменькиного сынка». Поль, кажется. Или Пьер? Неважно.

– …и тогда мама сказала, что мне стоит попробовать этот новый рецепт рататуя, он очень легкий… – его голос тянулся, как нуга, и я едва сдерживала глубокий вздох.

Я кивнула, изображая живой интерес, хотя мозг уже рисовал сцены побега: «Ох, кажется, у меня задымилась квартира!» или «Простите, мой кот только что научился говорить и зовет меня домой!» Любой предлог был бы лучше, чем еще минута разговоров о рататуе его мамы.

Вся эта абсурдная ситуация была результатом давления Камиллы. Моя лучшая подруга, сама безнадежный романтик, последние полгода активно сватала меня всем, кто хоть раз улыбнулся в мою сторону. «Эмел, тебе пора найти кого-то! Ты же такая красивая! Ты не можешь все время быть одна!» – ее слова эхом отдавались в моей голове, заставляя снова и снова открывать чертов сайт знакомств.

Я опустила взгляд на свой кофе, пытаясь найти в нем хоть какую-то отдушину.

– …так вот, я подумал, что ты, наверное, любишь французскую кухню… – Поль с надеждой посмотрел на меня.

Я подняла глаза, стараясь выглядеть мило, хотя внутри меня уже росла волна раздражения. Я любила французскую кухню, но точно не рататуй мамы Поля.

– Да, конечно, Поль, – я выдавила из себя улыбку, которая, как мне казалось, была похожа на паралич лицевого нерва. – Кто же не любит хорошую домашнюю еду? Это… очень мило с твоей стороны.

Я сделала вид, что поправляю свои непослушные кудри, а сама украдкой взглянула на часы. Прошло всего пятнадцать минут, а по ощущениям – вечность. Поль воодушевился моим ответом, его очки смешно сползли на кончик носа, и он потянулся поправить их указательным пальцем. В его глазах вспыхнул опасный огонек – он явно собирался рассказать вторую главу саги о кулинарных талантах своей матери.

– Знаешь, Эмел, ты кажешься мне такой… глубокой личностью, – пробормотал он, заглядывая мне в глаза.

– Глубокой? – я повторила это слово, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости.

В этом была главная ирония моей жизни. Все вокруг считали, что я вижу людей насквозь, но на самом деле в вопросах мужчин я была полным профаном. Как люди вообще находят общий язык? Как они понимают, что это «тот самый»?

Для меня мужчины были инопланетными существами с непостижимой логикой. Глядя в глаза Полю, я видела его намерения, но они казались мне скучным набором программных кодов. Я не умела кокетничать, не знала, как правильно реагировать на комплименты, и каждое свидание превращалось для меня в утомительный экзамен по предмету, который я прогуляла.

– Да, – продолжал Поль, всё сильнее подаваясь вперед, отчего от него повело запахом старой бумаги и мятных леденцов. – У тебя такой взгляд… Ты как будто ищешь в человеке что-то скрытое.

«Я ищу выход из этого кафе», – подумала я, но вслух лишь неопределенно хмыкнула.

Камилла всегда говорила: «Эмел, ты слишком строга! Мужчины – это просто люди, попытайся их прочувствовать, а не анализировать». Легко ей говорить. Она видит в парне «прекрасного принца», а я вижу «неудачника в кардигане, который не может сам выбрать носки».

Поль тем временем вытащил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги.

– Я тут составил список тем, – он застенчиво улыбнулся, поправляя очки. – Пункт первый: влияние климатических изменений на популяцию садовых улиток. Как ты к этому относишься?

Я посмотрела на него, потом на листок, потом в окно, где по парижским улочкам спешили люди, живущие настоящей, а не «списочной» жизнью. В голове пульсировала только одна мысль: я абсолютно, безнадежно не умею выбирать мужчин. И если это – лучшее, что может предложить мне Париж и сайт знакомств, то, возможно, мне стоит купить еще одного кота и смириться с ролью городской сумасшедшей.

– Улитки? – переспросила я, чувствуя, как крайняя степень абсурда начинает меня забавлять. – Знаешь, Поль, это… очень специфическая тема.

Я снова посмотрела в его глаза, пытаясь найти там хоть каплю того, что Камилла называла «искрой». Но там была только бездна. Бездна скуки и маминого рататуя.

Я только открыла рот, чтобы вежливо уточнить, какой именно вид улиток его беспокоит больше всего, как Поль вдруг замолчал. Его застенчивая улыбка испарилась, а за линзами очков что-то неуловимо изменилось. Он аккуратно сложил свой список обратно в карман кардигана и сложил руки в замок на столе.

– Впрочем, улитки подождут, – произнес он совершенно другим голосом – низким, сухим и каким-то пугающе деловым. – Мы тратим время. Я изучил твой профиль, ты увидела меня. По-моему, всё понятно. Так что, Эмел? Поедем к тебе или ко мне? Мама как раз уехала до вечера в Версаль к тете.

Я опешила. Моя рука с ложечкой замерла на полпути к чашке. Мозг лихорадочно пытался сопоставить этот вопрос с образом парня, который пять минут назад заикался, обсуждая овощное рагу. Это был тот самый момент, когда я в очередной раз осознала: я абсолютно, катастрофически не понимаю мужчин. Как этот «библиотекарь» в нелепом свитере мог так резко и беспардонно перейти к делу?

– Прости, что? – переспросила я, надеясь, что мой французский просто решил мне отказать в это утро. – Поедем… куда?

– Мы же взрослые люди, – Поль поправил очки, и теперь в этом жесте мне виделась не скромность, а какая-то неприятная самоуверенность. – К чему эти прелюдии с кофе? Ты красивая, я свободен. У меня дома отличная коллекция виниловых пластинок и… тишина.

Я смотрела на него, во мне боролись два чувства: дикий хохот и желание немедленно вызвать такси. Значит, под этим слоем горчичной шерсти и цитат его матушки скрывался вот такой прямолинейный делец? Или это был его способ «быть мачо», вычитанный на каком-нибудь форуме для одиноких сердец?

– Поль, – я наконец обрела голос, чувствуя, как мои голубые глаза расширяются от изумления. – Я думала, мы здесь ради… общения. Об улитках там, о климате…

– Общение – это для слабаков, – отрезал он, и я едва не подавилась воздухом. – Так что? Решай. У меня через два часа запись к стоматологу, нам нужно поторопиться.

В этот момент я поняла, что Париж, со всей его романтикой и уютными кафе, официально издевается надо мной. Я посмотрела на Поля, который теперь нетерпеливо постукивал пальцами по столу, и осознала, что мужчины для меня – это не просто закрытая книга, а книга, написанная на вымершем языке, где каждая страница склеена чем-то липким и неприятным.

– К стоматологу? – я приподняла бровь, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более интригующе. – О, Поль, ты настоящий стратег. Люблю мужчин, которые ценят каждую минуту своего времени.

Внутри меня всё кричало от отвращения, но азарт вдруг перевесил. Если этот день уже превратился в фарс, почему бы не довести его до финала? Я кокетливо накрутила прядь волос на палец и слегка прикусила губу, наблюдая, как Поль победно выпрямил спину. Он явно решил, что его тактика «альфа-библиотекаря» сработала.

– Ну, раз мама в Версале, а время поджимает… – я грациозно поднялась со стула, подхватила сумочку и многозначительно посмотрела на выход.– Пойдем? На улице как раз стоит мое такси.

Поль вскочил, едва не опрокинув стул. Его глаза за линзами очков заблестели от предвкушения.

– Только один нюанс, Поль, – я остановилась у самого столика, изящно поправляя ремешок сумочки на плече. Я заглянула ему в глаза, стараясь придать своему взгляду ту самую «глубину», о которой он разглагольствовал пару минут назад. – Настоящий мужчина ведь не позволит даме платить за кофе перед таким… ответственным продолжением вечера? Оплатишь счет, пока я вызываю машину?

Я ожидала чего угодно: галантного кивка, суетливого поиска кошелька или хотя бы смущенного согласия. Но Поль вдруг замер. Весь его боевой пыл «мачо» мгновенно испарился, уступив место какой-то ледяной, почти канцелярской твердости. Он поправил очки, которые снова съехали на кончик носа, и посмотрел на меня так, будто я только что предложила ему сжечь библиотеку.

– Нет, – отрезал он, даже не дрогнув. – В моем понимании отношения строятся на абсолютном паритете. На сайте знакомств в графе предпочтений у меня четко указано: «каждый сам за себя». Это принципиальный момент, Эмел.

Я моргнула, чувствуя, как челюсть медленно стремится к полу.

– Принципиальный момент? – переспросила я. – Ты серьезно? Мы обсуждаем пять евро за латте после того, как ты предложил мне поехать к тебе, пока твоя мама в Версале?

– Именно, – Поль оставался невозмутим, прижимая свой блокнотик к груди, как щит. – Моя симпатия к тебе не отменяет твою финансовую ответственность за съеденный круассан. Почему я должен инвестировать в этот досуг в одностороннем порядке?

Я смотрела на этого человека в кардигане и не знала, смеяться мне или плакать. Как можно быть одновременно таким наглым и таким мелочным? Как Камилла умудрилась найти этот «бриллиант» в куче навоза парижских дейтинг-сервисов?

– Знаешь, Поль, – я ослепительно улыбнулась, пятясь к дверям, пока он не успел схватить меня за рукав и потребовать мелочь. – Ты прав. Инвестиции должны быть оправданы. И, боюсь, твой рататуй и улитки – это проект с отрицательной доходностью.

Я развернулась и буквально вылетела из кафе на свежий воздух, не дожидаясь ответа.

– Эмел! Вернись! А как же счет?! – донеслось мне в спину из открытой двери «Le Petit Coin».

Я прибавила шагу, почти переходя на бег, лавируя между столиками на террасе и туристами с картами. Мои кудри подпрыгивали в такт шагам, а в голове пульсировала только одна мысль: «Больше никаких мужчин. Никогда».

Я свернула за угол, тяжело дыша, и остановилась у парапета набережной. Руки слегка дрожали от смеси гнева и абсурдности ситуации. Я посмотрела на свои ладони, потом на прохожих, чувствуя себя абсолютно беззащитной перед этим миром странных, нелогичных людей.

Дрожащими пальцами я выудила телефон из сумочки и с яростью нажала на быстрый набор. Камилла ответила после первого же гудка.

– О, Эмел! Ну как? Он оказался таким же милым, как на фото? – ее голос сочился патокой и надеждой.

– Милым?! Камилла, это был не мужчина, это был калькулятор в горчичном кардигане! – закричала я в трубку, не обращая внимания на оборачивающихся парижан. – Он предложил мне поехать к нему, пока «мама в Версале», а когда я попросила оплатить счет за несчастный кофе, он завел лекцию о финансовом паритете! Пять евро, Камилла! Он зажал пять евро!

Я была так поглощена своим негодованием, что даже не заметила, как подошла к краю проезжей части.

– Ты не представляешь, какой это был сюрреализм, – продолжала я, ступая на «зебру». – Он реально достал блокнот, чтобы поговорить об улитках… Я клянусь, если ты еще раз…

Визг тормозов разрезал воздух слишком поздно. Я только успела повернуть голову на звук, как боковым зрением уловила вспышку – стремительную, агрессивную тень цвета ночного неба. Удар пришелся в бедро, и мир мгновенно перевернулся. Телефон вылетел из рук, асфальт больно ударил по ладоням, а голова отозвалась резкой, пульсирующей болью, будто внутри лопнула струна.

Я упала на бок, задыхаясь от шока. Перед глазами всё плыло, Париж превратился в размытое акварельное пятно. Где-то вдалеке надрывалась Камилла в моем улетевшем под скамейку телефоне: «Эмел? Что за шум? Эмел?!»

Машина даже не притормозила. Сквозь пелену в глазах я успела разглядеть лишь удаляющийся гладкий кузов – темно-синий «Ягуар». Он пролетел на красный свет и скрылся за поворотом, оставив после себя лишь запах жженой резины и пыль.

Я попыталась подняться, но мир качнулся вправо. Тошнота подступила к горлу, а в ушах возник странный, тонкий звон, похожий на радиопомехи. Мне казалось, что мои мысли рассыпались на тысячи осколков.

Прохожие начали подбегать ко мне, кто-то что-то спрашивал на французском, чьи-то руки коснулись моих плеч. Я подняла голову, пытаясь сфокусировать взгляд на мужчине, который помогал мне сесть.

И тут это случилось.

Звон в ушах резко оборвался, сменившись оглушительной тишиной. Я посмотрела в глаза незнакомцу – обычные карие глаза доброго прохожего. Но вместо цвета и формы я вдруг увидела нечто иное. Прямо в его зрачках, как на прозрачном экране, промелькнуло: «Черт, я опаздываю на встречу, надеюсь, она не умрет у меня на руках, а то придется давать показания в полиции…»

Я зажмурилась и тряхнула головой. «Сотрясение», – подумала я. – «У меня просто галлюцинации». Но когда я открыла глаза и посмотрела на другого мужчину, протягивающего мне платок, в его взгляде четко прочиталось: «Какое красивое пальто, интересно, оно сильно испачкалось в крови?»

Я застыла. Мир вокруг перестал быть просто картинкой. Теперь каждый взгляд пронзал меня правдой, которую я не просила.

Я судорожно выдохнула, пытаясь отползти от «добрых самаритян». Голова раскалывалась, а реальность двоилась: с одной стороны – заботливые лица и сочувственные вздохи, с другой – грязные, эгоистичные обрывки фраз, которые вспыхивали в моих мыслях, стоило мне пересечься взглядом с любым мужчиной в толпе.

– Мадемуазель, не двигайтесь, скорая уже едет! – произнес парень в спортивной куртке. Но его глаза транслировали совсем другое: «Надеюсь, она не забрызгает мои новые кроссовки, пока ждем врачей».

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. «Это шок. Это просто шок от удара», – твердила я себе, прижимая ладонь к пульсирующему виску.

– Ваш телефон, – кто-то коснулся моего плеча.

Я приоткрыла один глаз. Пожилой мужчина протягивал мне мой смартфон с треснувшим экраном. Из динамика всё еще доносился приглушенный, панический голос Камиллы: «Эмел! Ответь! Я вызываю полицию!»

Я забрала трубку, стараясь не смотреть на старика, но случайно скользнула взглядом по его лицу. «Бедная девочка, выглядит совсем как моя внучка… лишь бы обошлось».

Это было так странно и неуместно, что я едва не вскрикнула. Почему я слышу это? Почему это происходит только с мужчинами? Рядом стояла женщина, она что-то громко объясняла полицейскому, но в её глазах была тишина – просто беспокойство, никаких всплывающих «титров».

Вскоре воздух прорезала сирена. Меня аккуратно погрузили на носилки. Внутри машины скорой помощи пахло антисептиком и старой кожей. Молодой фельдшер начал светить мне в зрачки маленьким фонариком.

– Как вас зовут? Вы помните, что произошло? – спросил он.

Я посмотрела на него, и меня тут же накрыло: «Очередная авария… Скорее бы конец смены, дома ждет холодное пиво и футбол».

Я отвернулась к стенке автомобиля, чувствуя, как по щеке катится слеза. Сотрясение мозга – это понятно. Но этот бред, эти чужие голоса в голове… Я чувствовала себя так, будто кто-то взломал настройки моего сознания и вывел на экран самый постыдный мусор человеческих мыслей.

– Эмел Роудс, – прошептала я, вцепляясь в свой разбитый телефон. – Меня сбил темно-синий «Ягуар».

– Хорошо, Эмел. Мы сейчас отвезем тебя в больницу, – фельдшер улыбался, но я уже знала, что на самом деле он думает о том, как у него затекли ноги.

Я закрыла глаза, надеясь, что, когда я проснусь в больничной палате, этот кошмар исчезнет вместе с головной болью.

Глава 1

Больничные коридоры клиники Отель-Дьё ослепляли стерильной белизной. Меня везли на каталке в кабинет МРТ, и каждый проходящий мимо санитар или врач становился для меня источником нежелательной информации. Потолок плыл перед глазами, но стоило каталке притормозить, и мой взгляд невольно цеплялся за очередного мужчину в белом халате.

– Сейчас сделаем сканирование, Эмел, не волнуйтесь, – произнес подошедший рентгенолог. Это был статный мужчина с аккуратной бородкой.

Я посмотрела на него, и в голове тут же отозвалось: «Черт, обед через пять минут, а тут привезли эту… Надеюсь, она не будет паниковать внутри аппарата, иначе я точно не успею в то кафе за углом».

Я зажмурилась. Это было невыносимо. Мысли мужчин вокруг меня напоминали шумный радиоэфир, где каждый вещал о своем: о голоде, о ссоре с женой, о новой машине или просто о том, как им надоела работа. И ни один, ни один не думал о том, что говорит вслух!

Меня поместили в узкую трубу томографа. Ритмичный стук аппарата заглушал внешние звуки, но не мог заглушить то, что я уже «считала». Я лежала неподвижно, стараясь дышать ровно, и думала о том темно-синем «Ягуаре». Почему водитель даже не притормозил? Был ли он пьян или просто слишком торопился?

Когда меня выкатили обратно, ко мне подошел лечащий врач – пожилой доктор с добрыми морщинками вокруг глаз. Он держал в руках результаты моих анализов.

– У вас легкое сотрясение и пара ушибов, дорогая. Вам очень повезло, – сказал он мягко, похлопав меня по руке.

Я посмотрела на него, ожидая увидеть какую-то скрытую корысть, но его глаза транслировали странную смесь: «Надо выписать ей рецепт на это новое лекарство, оно эффективное… И не забыть купить цветы жене, сегодня тридцать лет нашей свадьбы».

Впервые за этот день мне стало не так противно. Значит, не все мужчины – эгоистичные подобия Поля или этого фельдшера. Но сама мысль о том, что теперь я навсегда прикована к этому «подслушиванию», пугала меня до дрожи.

– Доктор, – прошептала я, чувствуя, как во рту пересохло. – Мне кажется… мне кажется, я слышу то, чего не должна.

Он понимающе улыбнулся, поправляя очки:

– Это шок, Эмел. Галлюцинации и спутанность сознания часто бывают после удара головой. Поспите. Завтра всё вернется на свои места.

«Если бы вы знали, как вы ошибаетесь», – подумала я, глядя, как он уходит. В его голове в этот момент играла мелодия какого-то старого вальса.

Я осталась одна в палате. Париж за окном погружался в сумерки. Я взяла свой разбитый телефон – на экране висело тридцать пропущенных от Камиллы. Я не была готова ей объяснять, что теперь я не просто «плохо разбираюсь в мужчинах». Теперь я знала их слишком хорошо.

Я отложила телефон в сторону, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Тишина больничной палаты должна была успокаивать, но пульсирующая боль в затылке не давала провалиться в глубокий сон. Я проваливалась в липкую дрему, где перед глазами снова и снова проносился темно-синий «Ягуар», а вместо рева мотора слышался многоголосый мужской шепот.

Скрип двери заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Было уже совсем темно, только бледный свет из коридора разрезал палату. Вошел санитар – высокий, сутулый мужчина в мешковатой форме. В руках он держал поднос с ужином.

– Не спите, мадемуазель? – его голос был тихим, почти вкрадчивым. – Принес вам перекусить.

Он поставил поднос на прикроватный столик, и я невольно посмотрела ему в глаза. В ту же секунду меня обдало ледяным потом. Это не были просто мысли об обеде или усталости. Это была зловонная, липкая волна первобытной тьмы.

«Какая куколка… Смуглая кожа, эти кудряшки… Ночью в этом крыле будет пусто, дежурная медсестра любит прикорнуть на посту. Надо будет вернуться через пару часов. Она слабая, даже крикнуть толком не сможет… Я сделаю всё, что захочу, и спишу на её галлюцинации после удара…»

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его лицо оставалось бесстрастным, он даже слегка улыбался «дежурной» вежливой улыбкой, но внутри него извивалась мерзкая склизкая змея. Каждое слово в его голове было пропитано похотью и ощущением безнаказанности. Он смотрел на мои плечи под тонкой больничной рубашкой, и я физически почувствовала этот взгляд, как будто по мне проползло что-то грязное.

– Приятного аппетита, – добавил он, задержав взгляд на моих губах на долю секунды дольше, чем позволяли приличия.

«Да, ночью я обязательно зайду проверить, как ты спишь…» – прозвучал финальный аккорд в его сознании, прежде чем он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я сидела на кровати, обхватив себя руками, и меня била крупная дрожь. Это не были галлюцинации. Удар машины не просто сломал перегородку между мной и чужими мыслями – он сорвал маски со всех «приличных» людей вокруг. Если бы не эта способность, я бы просто заснула, доверившись больничной тишине. А теперь я знала: через два часа этот человек вернется. И он не собирается меня лечить.

Взгляд упал на поднос с едой. К горлу подступила тошнота. Нужно было что-то делать. Звать на помощь? Доктор скажет, что это бред после сотрясения. Бежать? Но куда, в одних тапочках и с кружащейся головой?

Я отодвинула поднос так резко, что чай выплеснулся на салфетку. К черту ужин. Если этот урод планировал нападение, он вполне мог подсыпать в еду снотворное, чтобы я даже не дернулась. В голове пульсировала ярость, вытесняя страх. Он думает, что я беззащитная жертва с отшибленными мозгами? Ошибаешься, подонок. Теперь я знаю о тебе всё.

Дрожащими ногами я спустилась с кровати. Голова кружилась, но злость давала силы. Первым делом – вещи. Я осторожно заглянула в узкий шкаф у стены. Слава богу, пакет с моей одеждой и обувью был там. С трудом натягивая джинсы и свитер, я то и дело прислушивалась к шорохам за дверью. Каждый звук казался мне его шагами.

Переодевшись, я схватила тяжелую деревянную табуретку, стоявшую у окна. Она была старой, дубовой – то, что нужно. Сердце колотилось где-то в горле. Я выключила свет в палате и спряталась в тени за дверью, вжимаясь спиной в холодную стену.

Прошло около часа. Тишина в коридоре стала звенящей. И вот – едва слышный скрип. Кто-то осторожно нажал на ручку. Дверь медленно отворилась, и в палату скользнул темный силуэт.

Я не видела его глаз в темноте, но я слышала его нутро. Этот липкий, торжествующий голос в его голове: «Спит… сладкая… сейчас мы повеселимся…»

Он сделал шаг к пустой кровати, наклоняясь над одеялом, которое я предусмотрительно свернула валиком. В этот момент я вышла из тени. Вложив всю свою ненависть к Полю, к водителю «Ягуара» и к этому мерзавцу в один замах, я обрушила табуретку ему на затылок.

Глухой удар. Санитар охнул и рухнул на пол, как мешок с костями. Табуретка треснула, но выдержала. Я замерла, тяжело дыша, готовая ударить снова, если он шевельнется. Но он был в глубоком нокауте.

– Повеселился? – прошептала я, чувствуя, как меня трясет.

Я выскочила в коридор, прижимая разбитый телефон к груди. Ночной пост медсестры действительно пустовал – она ушла куда-то в другое крыло. Я пронеслась мимо, едва касаясь пола, и выскочила на запасную лестницу.

Прохладный ночной воздух Парижа ударил в лицо, когда я выбралась через черный ход на улицу. Голова кружилась, ноги были ватными, но я шла вперед, подальше от этой проклятой больницы.

Я стояла на углу темной улицы, пытаясь поймать такси.

Машины проносились мимо, обдавая меня брызгами и равнодушием. Париж ночью казался чужим и хищным. Наконец, старенький «Пежо» притормозил у обочины. Я запрыгнула на заднее сиденье, едва не хлопнув дверью от избытка адреналина.

– Улица Муффтар, пожалуйста. Прямо сейчас, – выдохнула я, вжимаясь в угол сиденья.

Водитель, пожилой араб в помятой кепке, посмотрел на меня через зеркало заднего вида. Я не хотела, но взгляд сам зацепился за его глаза. В голове тут же щелкнуло: «Бедная девчонка, бледная как смерть… Наркоманка, что ли? Лишь бы не стошнило в салоне, мне завтра внуков в школу везти».

Я прикрыла глаза рукой. По крайней мере, он не хотел меня убить или надругаться. Обычное человеческое раздражение теперь казалось мне верхом добродетели.

Когда такси остановилось у моего дома, я дрожащими руками расплатилась и буквально вывалилась наружу. Знакомая кованая калитка, узкая лестница, запах старого дерева и лаванды – всё это обещало безопасность, в которой я так отчаянно нуждалась.

Как только я провернула ключ в замке и вошла в прихожую, из темноты выплыла грациозная черная тень. Мой кот, Люцифер, встретил меня коротким требовательным «мяу». Он не терся об ноги, как обычные коты, а замер напротив, внимательно изучая мой помятый вид своими изумрудными глазами.

– Привет, предатель, – прошептала я, опускаясь на пол прямо в прихожей и прислоняясь спиной к двери. – Ты единственный мужчина в этом городе, чьи мысли я не слышу. И за это я люблю тебя еще сильнее.

Люцифер подошел ближе и ткнулся холодным носом в мою ладонь. Его молчание было самым прекрасным звуком во вселенной.

Я сидела на полу, поглаживая Люцифера, и чувствовала, как адреналин медленно выветривается, оставляя после себя лишь жуткую усталость и звон в ушах. Мой разбитый телефон снова завибрировал. На экране – лицо Камиллы. Я глубоко вздохнула, понимая, что если не отвечу сейчас, она через десять минут будет ломиться в мою дверь вместе с нарядом полиции и пожарными.

– Алло, – прохрипела я, поднося треснувшее стекло к уху.

– Эмел! Боже мой, Эмел! – закричала она так громко, что я поморщилась. – Где ты была?! Я обзвонила все больницы! Что это был за грохот? Почему ты молчала?

– Камилла, тише, пожалуйста… – я закрыла глаза. – Меня сбила машина. На перекрестке, сразу после того, как я ушла из кафе.

На том конце провода воцарилась мертвая тишина, а затем послышался всхлип.

– Сбила? Ты… ты жива? Где ты сейчас?

– Я дома. Машина скрылась, синий «Ягуар». Меня отвезли в больницу, но там… – я осеклась, вспоминая тяжелую табуретку и затылок санитара. – Там было очень неуютно. Я решила уйти. Врачи сказали, что это просто легкое сотрясение.

– Уйти? Ты сбежала из больницы после того, как тебя переехал «Ягуар»?! – Камилла начала приходить в себя, её голос снова приобрел командные нотки. – Эмел Роудс, ты сошла с ума! А если у тебя внутреннее кровотечение? А если этот Поль тебя проклял?

– Поль тут ни при чем, хотя его жадность – это отдельный вид проклятия, – я попыталась усмехнуться, но голова отозвалась резкой болью. – Слушай, со мной правда всё будет в порядке. Мне просто нужно выспаться. Пожалуйста, не приезжай сейчас, я просто хочу тишины.

Я не могла ей сказать главного. Не могла признаться, что теперь Париж превратился для меня в гигантский радиоприемник, транслирующий самые постыдные секреты мужской половины человечества. Как объяснить подруге, что я сбежала из палаты не из-за плохой еды, а потому что «прочитала» в глазах санитара его план на мою ночь? Она решит, что удар пришелся намного сильнее, чем говорят врачи, и закроет меня в психиатрическом отделении.

– Обещай, что завтра утром ты возьмешь трубку, – строго сказала Камилла. – И мы пойдем в полицию подавать заявление на этот «Ягуар». Я найду этого водителя, даже если мне придется перерыть весь Париж!

– Хорошо, обещаю. Спокойной ночи, Ками.

Я нажала отбой и уронила голову на колени. Люцифер сочувственно замурчал. Завтра мне действительно придется идти в полицию, общаться с офицерами, свидетелями… И каждый встречный мужчина будет выливать на меня поток своих нефильтрованных мыслей.

Я посмотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали. Этот дар – или проклятие – пугал меня до смерти, но в глубине души росла странная, холодная решимость. Если я действительно слышу их, то водитель синего «Ягуара» не сможет спрятаться за своим дорогим лобовым стеклом. Я найду его. И я узнаю, о чем он думал, когда нажал на газ.

Глава 2

Утро встретило меня настойчивым парижским солнцем, которое бесцеремонно пробивалось сквозь шторы, заставляя голову пульсировать с новой силой. Каждое движение отдавалось в затылке тупым эхом, напоминая о вчерашнем «знакомстве» с асфальтом.

Я стояла перед зеркалом в ванной, пытаясь замаскировать бледность и небольшую ссадину на виске. Мои кудри сегодня жили своей жизнью – хаотичные, взъерошенные, они словно отражали тот беспорядок, что творился у меня внутри.

– Ну что, Эмел, – прошептала я своему отражению. – Сегодня мы идем сдаваться властям. Точнее, требовать справедливости.

Я всё еще надеялась, что вчерашние «голоса» были лишь побочным эффектом шока. «Ты просто переутомилась, – убеждала я себя, натягивая уютный бежевый свитер. – Сегодня всё будет как обычно. Тишина в голове и полное непонимание мужчин».

Звонок в домофон прозвучал как выстрел. Камилла.

Я спустилась вниз. Подруга стояла у входа, нетерпеливо постукивая каблуком по мостовой. Она выглядела так, будто собралась не в полицейский участок, а на штурм Бастилии: решительный взгляд, ярко-красная помада и огромная сумка, в которой наверняка лежал термос с кофе и пачка успокоительного.

– Эмел! – она тут же бросилась ко мне, обнимая так крепко, что я едва не пискнула. – Боже, ты бледная как полотно! Ты точно уверена, что не хочешь сначала к врачу? Другому врачу, нормальному?

– Ками, со мной всё в порядке, – я мягко отстранилась. – Просто голова немного тяжелая. Пойдем, пока я не передумала.

Мы зашагали в сторону ближайшего полицейского участка. Камилла без умолку тараторила о том, как она вчера чуть не поседела, и как она ненавидит всех водителей дорогих машин, но я её почти не слышала. Моё внимание было приковано к прохожим.

Мимо прошел мужчина с багетом под мышкой. Я задержала на нем взгляд всего на секунду.

«Опять купил не тот сыр, Жанна будет пилить меня всё воскресенье…» – четко пронеслось в моей голове.

Меня обдало холодом. Не прошло. Способность никуда не делась.

У входа в участок стоял патрульный, лениво потягивая кофе из бумажного стаканчика. Когда мы подошли ближе, он окинул нас оценивающим взглядом.

«О, какие птички прилетели… Смугленькая – просто огонь, даже со ссадиной. Жаль, смена еще три часа, я бы не отказался от её номера…»

Я поморщилась, словно от зубной боли, и ускорила шаг, потянув Камиллу за собой внутрь.

– Эй, ты чего так рванула? – удивилась она. – Мы уже на месте.

Внутри участка пахло старой бумагой, дешевым табаком и безнадежностью. За высокими стойками сидели офицеры, стрекотали клавиатуры, а в углу какой-то мужчина громко доказывал, что у него украли велосипед.

– Нам нужно заявить о наезде и скрытии с места происшествия синего «Ягуара», – громко и четко произнесла Камилла, обращаясь к дежурному.

Я стояла рядом, чувствуя, как на меня начинает давить многоголосие мужских мыслей, заполнивших это помещение. Это было похоже на пребывание в комнате, где одновременно включены десятки радиостанций, и каждая вещает о чем-то своем – мелком, пошлом или раздраженном.

К нам подошел немолодой инспектор с усталыми глазами и жестом пригласил в кабинет.

Инспектор, чья табличка на столе гласила «Марк Легран», грузно опустился в скрипучее кресло и даже не предложил нам сесть. Он лениво повертел в руках ручку, глядя на нас с Камиллой так, будто мы пришли просить политического убежища в его обеденный перерыв.

– Итак, – начал он, – синий «Ягуар», говорите? На перекрестке у набережной?

Я открыла рот, чтобы подтвердить, но его взгляд встретился с моим, и в голове тут же взорвался поток его истинных мыслей: «Очередная девица, которой померещилось люксовое авто. Да в нашем округе владельцы «Ягуаров» даже в туалет с охраной ездят. Напишут жалобу, а мне потом отдуваться перед начальством из-за какого-то лихача… Проще слить их сразу».

– Послушайте, мадемуазель Роудс, – произнес он вслух, напуская на себя фальшивое сочувствие. – Вы ведь понимаете, что Париж – город большой. Темно-синих машин тысячи. И, честно говоря, в этом районе такие дорогие иномарки практически не ездят. Скорее всего, это был старый «Пежо» или «Рено», а от удара и шока вам показалось, что это что-то более статусное.

– Что значит «показалось»? – вспыхнула Камилла, ударив ладонью по столу. – Мою подругу чуть не размазали по асфальту! Она четко видела марку!

Легран даже не вздрогнул. Его глаза продолжали транслировать: «Громкая подружка. Типично. Сейчас поорут и уйдут. Камер на том участке всё равно нет – вчера был сбой сети, а я не собираюсь признавать это официально и разводить бюрократию на пустом месте».

– Камеры на профилактике, – без тени смущения соврал он, глядя мне прямо в лицо. – Свидетелей, как я понимаю, у вас нет? Только ваши слова против… ничего. Без номера машины мы даже дело открывать не будем. Это пустая трата государственных ресурсов. Идите домой, отдохните. Сотрясение – штука коварная, от него и не такое привидится.

Я чувствовала, как во мне закипает холодная ярость. Я видела, как он нагло врет, как он ленится нажать даже пару клавиш на компьютере.

– То есть, вы даже не попытаетесь проверить? – тихо спросила я, буравя его взглядом.

«Какая настырная…» – пронеслось в его голове. – «Надеюсь, у неё нет влиятельного папочки. Нет, выглядит просто. Смуглая, кудрявая… Наверняка из иммигрантской семьи, прав качать не станет».

Этот последний пассаж в его мыслях заставил меня сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. Значит, я для него просто статистика? Девушка «без связей», которую можно выставить за дверь?

– Пойдем, Камилла, – я резко встала, чувствуя, как от гнева голова начинает болеть еще сильнее.

– Эмел, ты что? Мы так просто это оставим?! – Камилла была в шоке.

– Здесь нам не помогут, – я бросила на инспектора последний взгляд, от которого он даже немного поежился. – У офицера Леграна слишком много «профилактических работ» в голове, чтобы заниматься настоящими преступниками.

Мы вышли из участка на залитую светом площадь. Камилла продолжала возмущаться, но я её уже не слушала. Я знала две вещи: во-первых, камеры на самом деле работали, просто им было лень искать. Во-вторых, этот мир мужчин, который я теперь видела без прикрас, был более гнилым, чем я думала.

– Эмел, что мы будем делать? – Камилла наконец замолчала, глядя на меня с беспокойством.

Я посмотрела на проезжающие мимо машины.

– Если полиция не хочет искать этот «Ягуар», я найду его сама. Я запомнила одну деталь, которую не сказала этому ленивому инспектору. У машины была очень специфическая наклейка на лобовом стекле… или, может, я просто «прочитаю» правду у кого-то другого.

– Пойдем обратно к «Le Petit Coin», – решительно сказала я, перебивая поток возмущений Камиллы. – Авария случилась совсем рядом. Кто-то из официантов мог курить на улице или выносить мусор. Они видят улицу по десять часов в день.

Камилла подхватила меня под руку, и мы зашагали обратно по знакомому маршруту. Голова всё еще предательски подкруживалась, но я старалась не подавать виду. Когда мы подошли к кафе, там уже кипела обычная жизнь: звенели ложечки, пахло жареными зернами и свежими круассанами.

Мы подошли к первому же официанту – молодому парню с зализанными волосами, который как раз вытирал столик на террасе.

– Простите, – обратилась к нему Камилла, принимая свой самый обаятельный вид. – Вчера утром здесь произошла авария. Девушку сбила машина, темно-синий «Ягуар». Вы не видели ничего подозрительного? Может, запомнили водителя?

Парень мельком взглянул на нас и покачал головой.

– Нет, дамы, извините. Утро было сумасшедшее, наплыв туристов. Я вообще на улицу не выходил до обеда.

Я посмотрела ему в глаза. В голове тут же щелкнуло, но не то, что я ожидала: «Синий «Ягуар»? Если бы я видел такую тачку, я бы точно на неё засмотрелся… Но вчера я только и думал, как бы не пролить кофе на ту блондинку за пятым столиком. Жаль, не видел».

Он не врал. Он действительно ничего не видел.

Мы зашли внутрь и подошли к бармену – солидному мужчине в черном фартуке.

– Послушайте, это очень важно, – я старалась говорить спокойно, хотя шум кофемашины больно бил по ушам. – Синий «Ягуар». Вчера, около одиннадцати. Он пролетел на красный сразу после удара.

Бармен даже не поднял головы от протирки бокалов.

– Мадемуазель, здесь сотни машин. Я не смотрю в окно, я смотрю в чеки. Если бы это был «Феррари» золотого цвета, может, я бы и запомнил. А синих машин в Париже больше, чем голубей. Нет, не видел.

Я впилась взглядом в его зрачки. «Опять эти девчонки… Ищут какого-то богача на спортивной тачке. Небось, облил их из лужи, а они теперь хотят отсудить миллион. Скажу «нет», а то еще в свидетели потащат, а у меня завтра выходной».

– Он видел, – шепнула я Камилле, когда мы отошли на шаг.

– Что? Ты уверена? – она округлила глаза.

– Уверена. Но он не скажет. Он просто не хочет проблем.

Мы опросили еще двоих: помощника повара, который выходил покурить, и менеджера смены. Ответ был один и тот же – холодное, безразличное «нет». Но хуже всего было то, что я слышала за этим «нет». Один боялся полиции, второй думал о том, что у меня слишком короткая юбка для таких серьезных вопросов, а третий просто мечтал, чтобы мы поскорее ушли и не мешали ему считать чаевые.

– Это бесполезно, – выдохнула я, выходя на свежий воздух. – Они все либо действительно ослепли, либо им плевать. Мужская солидарность в действии: никто не хочет «стучать» на владельца дорогой тачки.

– Эмел, посмотри на меня, – Камилла взяла меня за плечи. – Мы что-нибудь придумаем. Может, в других магазинах рядом есть свои камеры?

Я посмотрела вдоль улицы. Синий «Ягуар» словно растворился в парижском тумане. Я понимала, что сейчас я его не найду.

Мы решили немного прогуляться через сквер, чтобы остудить пыл. Воздух в парке был чище, а шум моторов – тише. Камилла всё еще что-то бормотала про несправедливость и лень французской полиции, как вдруг она резко замерла и схватила меня за локоть.

– Эмел, смотри! – прошипела она, кивая в сторону дальней скамейки. – Твой «принципиальный» любитель улиток!

Я присмотрелась. На лавочке под каштаном сидел Поль. Он выглядел точь-в-точь так же, как вчера: тот же горчичный кардиган и те же очки. Но рядом с ним сидела хрупкая девушка в огромных роговых очках, которая с обожанием смотрела, как он… размахивает своим блокнотом со списком тем.

– Он уже нашел новую жертву! – возмутилась Камилла. – Не прошло и суток!

Глядя на его самодовольное лицо, я вдруг почувствовала, как во мне просыпается чертенок. После вчерашнего стресса, аварии, хамоватого санитара и ленивого инспектора, мне отчаянно требовалась разрядка.

– Знаешь что? – я коварно улыбнулась. – Давай преподадим ему урок «партнерских отношений». Подыграй мне.

Я поправила свои кудри, напустила на себя вид глубоко оскорбленной и одновременно убитой горем женщины и решительно направилась к скамейке. Камилла, мгновенно поняв правила игры, пристроилась рядом с лицом «группы поддержки».

– Поль? – я остановилась прямо перед ними, прижав руку к сердцу. Мой голос дрожал так натурально, что я сама себе почти поверила. – Так вот ты где… А я сижу дома, жду, когда ты вернешься от стоматолога, как мы договаривались…

Поль поперхнулся на полуслове. Его спутница вздрогнула и перевела испуганный взгляд с него на меня.

– Э-эмел? – он вытаращился на меня, а его очки снова поползли на нос. – Что ты здесь делаешь? Мы же… вчера…

– Что мы «вчера», Поль? – я сделала шаг вперед, заглядывая ему в глаза.

И тут я «услышала» его. Это был просто шедевр: «Проклятье! Откуда она взялась? Только я убедил Клэр, что я – одинокий интеллектуал, живущий в мире высоких идей и маминых рецептов… Если она расскажет про вчерашний кофе, Клэр точно не пойдет ко мне смотреть гербарий!»

– Поль, дорогой, – я обратилась к его спутнице, игнорируя его панику. – Надеюсь, он уже рассказал вам о своей страсти к финансовому паритету? Будьте осторожны, когда принесут счет за воду.

– Кто это, Поль? – пролепетала девушка, отодвигаясь от него.

– Это… это просто знакомая! – выпалил Поль, багровея. – У неё… у неё вчера был стресс, она не в себе!

– Не в себе?! – Камилла театрально всплеснула руками. – Бедная Эмел всю ночь плакала, пересчитывая те пять евро, которые ты зажал за её кофе! Поль, как ты мог? Бросить её одну после всего, что между вами было за те пятнадцать минут!

Я снова посмотрела на него. В его голове сейчас бушевал настоящий шторм: «Надо бежать. Сейчас Клэр спросит про деньги, и свидание испорчено. Почему бабы такие мстительные?! Я же просто хотел сэкономить на латте ради будущего взноса за квартиру!»

– Поль, – я наклонилась к самому его уху, чтобы его спутница не слышала, но, чтобы он почувствовал мой взгляд. – Клэр выглядит милой. Не забудь спросить её мнение о садовых улитках до того, как предложишь ей поехать к твоей маме.

Поль вскочил со скамейки так, будто она была раскаленной.

– Клэр, не слушай их! Это… это провокация! Пойдем, нам пора в библиотеку!

Но девушка уже смотрела на него с явным сомнением. Моя «способность» подсказала мне, что Поль сегодня снова будет есть мамин рататуй в полном одиночестве.

Мы с Камиллой проводили его взглядом и в один голос расхохотались. Это была маленькая, но очень приятная победа над несправедливостью этого утра.

Смех Камиллы был заразительным – она буквально согнулась пополам, вытирая выступившие слезы. Для неё это было веселое приключение, способ проучить заносчивого парня. Но для меня этот смех стал первой настоящей анестезией. На мгновение я забыла о пульсирующей боли в затылке и о том, что мои «радиопомехи» в голове никуда не делись.

– Ты видела его лицо? – выдавила Камилла сквозь икоту. – Оно стало цвета того самого горчичного кардигана! Эмел, ты была великолепна. Нам стоит открыть агентство по разоблачению горе-кавалеров.

– Боюсь, у нас будет слишком много работы, – ответила я, постепенно успокаиваясь.

Мы медленно пошли вглубь сквера. Солнце припекало, в воздухе кружились мелкие частицы пыли, танцуя в золотых лучах. Я старалась не смотреть на проходящих мимо мужчин, чтобы не «фонило», но в парке это было почти невозможно.

На соседней аллее молодой отец пытался совладать с капризным ребенком. Я случайно поймала его взгляд: «Боже, почему я не пошел на работу в субботу… Тихий офис сейчас кажется раем. Еще один крик, и я сам начну плакать вместе с ним».

Я невольно улыбнулась. Это было так по-человечески просто. Не похоть, не жадность, не лень – просто обычная мужская усталость.

– Эй, ты где витаешь? – Камилла легонько толкнула меня в плечо. – Слушай, раз уж мы всё равно в этом районе, давай зайдем в ту кондитерскую на углу? Там делают лучшие эклеры с соленой карамелью. Тебе нужно подкрепиться, а то ты до сих пор бледная.

– Только если ты пообещаешь не обсуждать там наше следующее свидание, – предупредила я, прищурившись.

– Клянусь всеми улитками Парижа! – она торжественно подняла руку.

Мы вышли из сквера и направились к уютной витрине с надписью «Pâtisserie». Я чувствовала, как напряжение последних часов начинает понемногу отпускать. Мой мир изменился, он стал шумным, странным и пугающе откровенным, но в нем всё еще было место для Камиллы, вкусных эклеров и моего молчаливого кота.

Мы зашли внутрь, и аромат ванили с корицей окончательно вытеснил из моих мыслей запах полицейского участка. Мы взяли по паре эклеров и кофе. Сидя у окна, мы просто болтали о какой-то чепухе, и я была благодарна Камилле за то, что она больше не задавала вопросов.

– Ладно, дорогая, мне пора бежать, – Камилла чмокнула меня в щеку на прощание. – Завтра понедельник, береги себя. И если голова снова заболит – сразу в постель!

Я проводила её взглядом и осталась одна. Мысль о завтрашнем дне висела надо мной тяжелой тучей. Сегодня воскресенье, последние часы свободы перед тем, как я снова погружусь в безумный ритм редакции «Chic & Muse». Работа ассистенткой в модном журнале только в кино выглядит как сплошное шампанское и показы. На деле же это бесконечные звонки, капризные фотографы, тяжелые пакеты с одеждой и вечный недосып.

Я медленно побрела домой. Париж в воскресных сумерках всегда казался мне немного грустным.

Вернувшись в квартиру, я первым делом сбросила туфли. Ноги гудели. Люцифер выплыл из спальни, лениво потянулся и уселся рядом, ожидая своей порции внимания.

– Завтра на работу, Люци, – вздохнула я, опускаясь на диван. – Ты даже не представляешь, какой ад меня ждет.

Я закрыла глаза, и перед мысленным взором поплыли лица моих коллег. Мой босс, главный редактор Марк Антуан – человек, который требует невозможного еще вчера. Модели, курьеры, дизайнеры… Все они мужчины. И завтра мне придется не просто бегать за ними с кофе и документами, но и, судя по всему, «слышать» всё то, что они на самом деле думают о своих ассистентках, дедлайнах и коллекции следующего сезона.

От этой мысли мне стало не по себе. Если обычный прохожий в парке утомляет меня своим ментальным шумом, то что будет в офисе, где уровень стресса и мужского эго зашкаливает?

Я доползла до ванной, смыла остатки макияжа и долго смотрела на свои бледные губы.

– Главное – выжить, – прошептала я.

Вечер прошел в попытках привести в порядок одежду на завтра. Я гладила белую блузку, стараясь не думать ни о «Ягуаре», ни о Поле, ни о странном даре. Мне нужно было просто выспаться. Но сон не шел. Я ворочалась, слушая, как дождь начинает барабанить по крышам Парижа, и понимала: завтрашний рабочий день станет самым серьезным испытанием в моей жизни.

Глава 3

Будильник пропел свою безжалостную мелодию в шесть утра. Я открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли в висках – сотрясение всё еще напоминало о себе тихим, настойчивым стуком внутри черепа.

– Ну что, Люцифер, пора в логово зверя, – пробормотала я, натягивая черные брюки и ту самую выглаженную блузку. Кот лишь дернул ухом, провожая меня взглядом, в котором читалось явное сочувствие.

Метро в час пик стало для меня настоящей пыткой. Я стояла, вжавшись в поручень и уткнувшись носом в воротник пальто, но избежать взглядов было невозможно. Мысли мужчин, зажатых со мной в одном вагоне, обрушились на меня лавиной:

«Опять этот запах пота… Скорее бы выйти…» «Черт, я забыл выключить утюг? Нет, вроде выключил…» «Симпатичная кудрявая девушка, жаль, вид такой, будто она сейчас упадет в обморок…»

Я выскочила на своей станции, тяжело дыша. Парижское утро было сырым и серым. Здание редакции «Chic & Muse» возвышалось над улицей стеклянным монолитом. Обычно я любила это место, его глянец и энергию, но сегодня вход в офис казался мне дверью в клетку с тиграми.

Как только я переступила порог, на меня налетел Жюльен – младший стилист, вечно суетливый парень в невероятно узких штанах.

– Эмел! Где тебя носит?! Марк Антуан рвет и мечет! Привезли образцы для съемки, а описи нет! – он размахивал руками, едва не задевая мой нос.

Я посмотрела на него, в моей голове вспыхнуло его истинное состояние: «Слава богу, она пришла! Свалю на неё всю путаницу с туфлями, а сам успею сбегать на перекур. Она всё равно выглядит так, будто её переехал грузовик, одним выговором больше, одним меньше…»

Я стиснула зубы. Значит, «свалишь на меня», Жюльен?

– Опись в моей почте, Жюльен. И туфли я проверила еще в пятницу, так что кури спокойно, – отрезала я, проходя мимо него к своему рабочему столу.

Жюльен замер с открытым ртом. Он явно не ожидал такой отповеди от «тихой ассистентки».

Мой стол был завален коробками, журналами и какими-то лоскутами ткани. Но не успела я даже снять пальто, как из главного кабинета донесся раскатистый бас:

– Эмел! В мой кабинет! Немедленно!

Марк Антуан. Гроза парижского глянца, человек, чей взгляд заставлял моделей худеть на три килограмма за секунду. Я поправила волосы, сделала глубокий вдох и толкнула тяжелую дубовую дверь.

Мой босс стоял у окна спиной ко мне. Он был в безупречном темно-сером костюме.

– Ты опоздала на семь минут, Роудс, – произнес он, не оборачиваясь. – Ты знаешь, сколько стоит минута жизни этого журнала?

Я подошла ближе. Он обернулся, его холодные серые глаза впились в мои. Я ожидала услышать гневный поток о дедлайнах, но то, что я «услышала» на самом деле, заставило меня замереть на месте.

Марк Антуан медленно подошел к своему столу, постукивая дорогими запонками по полированной поверхности. Вслух он продолжал свою привычную тираду:

– Если ты думаешь, что ссадина на твоем лице дает тебе право на особый график, ты ошибаешься. Мне нужны профессионалы, а не жертвы обстоятельств. Ты подготовила пресс-кит для вечернего мероприятия?

Но пока его рот произносил эти жесткие, отточенные фразы, в моей голове раздавалось нечто совершенно иное. Его мысли не были гневными. Они были… паническими.

«Черт, черт, черт! Совет директоров дышит в затылок. Если этот номер не станет прорывом, они меня съедят. Акции падают, рекламодатели уходят к этим чертовым блогерам… Эмел выглядит ужасно, надо было спросить, всё ли с ней в порядке, но я не могу показать слабость. Если я дам слабину, эта стая гиен в редакции меня разорвет».

Я застыла, глядя на него. Великий и ужасный Марк Антуан, который казался нам божеством, на самом деле был смертельно напуганным мужчиной, пытающимся удержать на плечах рушащуюся империю.

– Я… я всё сделаю, Марк Антуан. Пресс-кит будет готов через час, – ответила я, мой голос прозвучал на удивление твердо.

Он на мгновение задержал на мне взгляд. «Она даже не спорит. Странно. Обычно она оправдывается. Надо запомнить, что она надежная. Может, стоит её повысить, когда всё утихнет… Хотя нет, тогда придется платить больше, а бюджет и так трещит по швам».

Я вышла из кабинета, чувствуя странную смесь облегчения и горечи. Мой босс не был монстром, он был просто загнанным игроком.

Весь день прошел в бешеном темпе. Я бегала между этажами, разносила кофе, выслушивала капризы фотографа-мужчины, который в мыслях называл всех моделей «вешалками для тряпок», и пыталась игнорировать поток сознания нашего курьера, который полчаса рассуждал про себя о том, как у него чешется пятка.

К пяти часам вечера моя голова была готова взорваться. Читать мысли мужчин было физически больно – это, как если бы в твоем мозгу постоянно работал телевизор, который нельзя выключить.

Я зашла в лифт, надеясь на минуту тишины, но туда заскочил Филипп – наш ведущий арт-директор. Он всегда считался главным красавчиком офиса, и половина ассистенток была в него тайно влюблена. Он ослепительно улыбнулся мне, поправляя галстук.

– Отлично выглядишь сегодня, Эмел. Устала? Может, выпьем по бокалу вина после работы?

Я посмотрела в его красивые глаза и чуть не поморщилась от того, что там «увидела»:

«Так, она сейчас в стрессе, идеальный момент, чтобы подкатить. Затащу её к себе, а завтра она поможет мне доделать отчет, который я провалил. Глупенькая кудряшка, она всегда так на меня смотрит, точно не откажет».

– Прости, Филипп, – я холодно улыбнулась, когда двери лифта открылись. – Моя «глупенькая кудрявая голова» слишком занята отчетами, которые тебе придется доделывать самому. И вино я пью только в приличной компании.

Я вышла в холл, оставив его стоять с отвисшей челюстью.

День подходил к концу, но впереди было самое сложное – то самое вечернее мероприятие в галерее, на которое меня отправил Марк Антуан.

Вечернее мероприятие в галерее на левом берегу Сены обещало быть пафосным и утомительным. Это был закрытый показ новой коллекции аксессуаров, и моя задача как ассистентки была проста и одновременно унизительна: стоять у входа с планшетом, проверять списки гостей и следить, чтобы шампанское не заканчивалось раньше, чем придут важные спонсоры.

Залы галереи постепенно наполнялись мужчинами в смокингах и женщинами в платьях, стоимость которых равнялась моей годовой зарплате. Но если раньше я видела здесь только блеск и успех, то теперь я стояла в эпицентре ментальной свалки.

Мимо прошел известный критик, попивая просекко. Вслух он восхищался чистотой линий экспозиции, но в моей голове его голос звучал как скрип ржавых петель:

«Боже, какая безвкусица. Если мне не заплатят за статью до четверга, я разгромлю эту лавочку в пух и прах. И почему официантка так на меня смотрит? У меня что, петрушка в зубах застряла?»

Я отвела взгляд, сдерживая нервный смешок.

Через час у меня начало двоиться в глазах. Мужские мысли наслаивались друг на друга: кто-то мечтал поскорее уйти к любовнице, кто-то подсчитывал убытки, а кто-то – и таких было большинство – просто неистово любовался собой в каждом зеркале.

Марк Антуан появился в середине вечера. Он выглядел как скала – невозмутимый, властный, с бокалом дорогого коньяка в руке. Он подошел к группе инвесторов, и я невольно прислушалась.

– Мы планируем расширение диджитал-сегмента, – уверенно вещал Марк Антуан. – «Chic & Muse» всегда на шаг впереди.

Я посмотрела на главного инвестора – седого господина с хищным профилем.

«Врет как дышит», – лениво подумал старик. – «Я знаю, что их долги выросли вдвое. Если он сейчас не предложит мне что-то действительно стоящее, я заберу свои деньги завтра утром. Посмотрим, как ты запляшешь, Марк».

Сердце у меня ушло в пятки. Я видела, как мой босс блефует, и знала, что он проигрывает. Инвестор уже принял решение, и никакие слова о «диджитал-сегменте» его не купят. Ему нужно было подтверждение реальности, а не пустые обещания.

В этот момент Марк Антуан обернулся и поймал мой взгляд. В его глазах на секунду промелькнуло отчаяние, которое он тут же скрыл за маской высокомерия.

«Всё кончено. Он не верит. Я чувствую, как он соскальзывает с крючка».

Я сама не поняла, как сделала шаг вперед. Это было безумие – перебивать босса во время разговора с «большим чеком», но я знала то, чего не знал он.

– Простите, Марк Антуан, – я подошла вплотную, не глядя на инвестора. – Курьер только что доставил предварительные отчеты по эксклюзивному контракту с тем модным домом, о котором вы говорили. Цифры на тридцать процентов выше ожидаемых.

Я нагло врала, надеясь, что Марк Антуан подхватит игру.

Инвестор вскинул бровь. Его мысли мгновенно сменили тон:

«Что? Контракт? Какой еще контракт? Если они подписали «того самого» дизайнера, о котором ходят слухи, то акции взлетят… Может, я поторопился с выводами?»

Марк Антуан замер на секунду, его мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Он был слишком умен, чтобы упустить такой пас.

– Ах, да, Эмел. Спасибо. Я как раз собирался упомянуть об этом, – он обернулся к инвестору с самой победоносной улыбкой, которую я когда-либо видела. – Но, как понимаете, подробности только в моем кабинете.

Вечер был спасен. Марк Антуан увел старика вглубь зала, а я осталась стоять, тяжело дыша. Мои ладони вспотели.

Когда мероприятие подошло к концу и гости начали расходиться, Марк Антуан подошел ко мне. Он был один. Он молчал непривычно долго, разглядывая меня так, словно видел впервые. В холле галереи уже гасили основные софиты, и в полумраке его фигура казалась еще более внушительной. Я ждала выговора за самоуправство или, наоборот, расспросов о том, откуда я взяла эти цифры, но в его голове царил непривычный для него штиль.

«Удивительно…» – пронеслось в его мыслях. – «Она почувствовала момент. Откуда в этой девчонке столько хладнокровия? Она спасла мне не просто вечер, она спасла мне репутацию».

– Роудс, – наконец произнес он своим низким, ровным голосом. – Это было… своевременно. Я ценю сотрудников, которые умеют читать между строк и понимать ситуацию без лишних слов.

Он полез во внутренний карман своего безупречного пиджака и достал оттуда плотный конверт из дорогой тисненой бумаги.

– Этот инвестор завтра подпишет бумаги, я уверен. В качестве благодарности за твою «бдительность»… возьми это.

Он протянул мне конверт. Я осторожно открыла его и увидела именной золотой билет на ежегодный благотворительный бал «L'Éclat», который должен был состояться в следующие выходные в одном из частных особняков Парижа. Это было мероприятие такого уровня, куда ассистенток не пускали даже в качестве мебели.

– Там будет весь высший свет, – добавил Марк Антуан, и в его мыслях мелькнуло: «Пусть сходит. Ей нужно сменить этот помятый вид на что-то достойное. К тому же, если она так хорошо чувствует людей, она может стать моими глазами и ушами в этой толпе акул».

– Спасибо, Марк Антуан. Это большая честь, – я постаралась, чтобы мой голос не дрогнул.

– Купи себе достойное платье, Роудс. Считай это производственной необходимостью. Свободна.

Я вышла из галереи, прижимая конверт к груди. Ночной Париж встретил меня прохладным ветром, который приятно освежил горящее лицо. Я шла к метро, чувствуя, как золотой билет греет мне пальцы.

С одной стороны, это был шанс, о котором мечтает любая девушка в мире моды. С другой – я с ужасом представляла, какой океан мужских мыслей обрушится на меня на этом балу. Если в галерее это был просто шум, то там, среди самых влиятельных мужчин Франции, это будет настоящий шторм из власти, амбиций и скрытых пороков.

Дома меня встретил Люцифер. Он коротко мяукнул, глядя на золотой конверт в моих руках.

– Знаю, Люци, – я устало опустилась на кровать. – Я должна радоваться, но мне страшно. Я иду туда, где ложь – это официальный язык. И я буду единственной, кто услышит правду.

Я закрыла глаза, и перед сном мне почему-то снова вспомнился холодный блеск темно-синего кузова.

Глава 4

Неделя пролетела как в тумане. Работа в редакции превратилась в бесконечный марафон: я носилась между примерками и фотосессиями, стараясь фильтровать навязчивый гул мужских мыслей. Иногда это помогало – например, когда я заранее знала, что фотограф собирается закатить истерику из-за «неправильного» света, и успевала принести ему кофе до того, как он открывал рот. Но к вечеру я чувствовала себя так, будто мой мозг пропустили через соковыжималку.

В четверг мы с Камиллой наконец отправились на поиски того самого платья.

– Эмел, это не просто бал, это «L'Éclat»! – Камилла тащила меня за руку по авеню Монтень. – Там будут все: от принцев до IT-миллиардеров. Ты не можешь пойти туда в чем-то «миленьком». Тебе нужно нечто убийственное!

Мы заходили в один бутик за другим. Продавцы-мужчины в дорогих костюмах склонялись в вежливых поклонах, а я невольно вздрагивала, слыша их мысли: «Опять эти туристки, меряют по десять платьев и ничего не покупают… А эта кудрявая ничего, но обувь явно не из последней коллекции». Я старалась не смотреть на них, чтобы не испортить себе настроение окончательно.

В пятом по счету магазине Камилла буквально заставила меня примерить шелковое платье в пол цвета «глубокий изумруд».

– Выходи давай! – кричала она из-за занавески.

Я вышла и посмотрела в зеркало. Ткань струилась по телу, как жидкий металл, подчеркивая каждый изгиб, а цвет делал мои глаза почти прозрачными. Ссадина на виске уже зажила, оставив лишь едва заметный след, который легко скрывали кудри.

– Боже… – выдохнула Камилла. – Эмел, ты выглядишь как королева, которая только что приговорила кого-то к казни. И это безумно сексуально.

В этот момент к нам подошел консультант – стройный мужчина с безупречной осанкой.

– Мадемуазель, это платье создано для вас, – произнес он вслух с приторным восторгом.

Но в моей голове его голос прозвучал совсем иначе: «Ого… Если она купит его, я закрою план на месяц. Но, честно говоря, в этом платье она выглядит так, будто способна купить весь этот магазин вместе со мной. Потрясающая женщина».

Я едва сдержала улыбку. Приятно было услышать что-то искренне восхищенное, пусть и с прицелом на комиссионные.

– Мы берем его, – твердо сказала я, глядя на свое отражение.

Всю оставшуюся часть недели я пыталась морально подготовиться к субботе. Я знала, что этот бал – не просто праздник. Марк Антуан дал мне этот билет не только за красивые глаза. Я должна была стать его секретным оружием.

В пятницу вечером я сидела на диване, Люцифер лежал на моих коленях, а изумрудное платье висело на плечиках напротив.

– Знаешь, Люци, – прошептала я, поглаживая кота. – Завтра я иду на бал, где каждый мужчина будет носить маску. Но для меня этих масок не существует. Главное – не выдать себя слишком рано.

Субботнее утро началось с нервного ожидания, но ровно в полдень в мою дверь ворвался настоящий ураган по имени Камилла. Она ввалилась в квартиру, нагруженная огромными кейсами с косметикой, кольцевой лампой и чехлом со своим собственным нарядом.

Камилла сегодня выглядела ослепительно: на ней был дерзкий брючный костюм цвета фуксии, который подчеркивал её точеную фигуру, а платиновое каре было уложено в идеальный гладкий боб. Её макияж – графичные стрелки и безупречный тон – был лучшей рекламой её таланта визажиста.

– Так, Эмел Роудс, отставить панику! – скомандовала она, выгружая кисти на мой обеденный стол. – Сегодня мы сотворим историю. Садись на стул и не смей шевелиться.

Она работала над моим лицом больше двух часов. Камилла была в своей стихии: она смешивала пигменты, наносила тончайшие слои хайлайтера и шептала заклинания над моими ресницами.

– Я не буду делать из тебя классическую куклу, – бормотала она, растушевывая тени цвета темного золота. – Тебе нужна загадка. Твои глаза должны гореть, как два изумруда, в тон платью.

Затем наступила очередь волос. Мои непослушные кудри она превратила в роскошные «голливудские волны», которые мягко ложились на плечи, создавая вокруг лица нимб из блестящего шоколадного шелка.

Когда Камилла наконец отступила и позволила мне взглянуть в зеркало, я невольно ахнула. На меня смотрела незнакомка. Макияж сделал мой взгляд глубоким и пронзительным, скулы стали острее, а губы – чувственными и манящими. В этом облике было что-то магическое, почти опасное.

– Ну как? – торжествующе спросила Камилла, поправляя последнюю прядь.

Я посмотрела на неё, и в этот момент в дверь постучали. Это был курьер из службы доставки еды, который привез нам легкий перекус. Я подошла к двери, чтобы забрать пакет, и невольно встретилась с ним взглядом.

– Ваш заказ… – начал парень, но осекся.

В моей голове тут же вспыхнуло: «Боже мой… Я видел моделей на обложках, но эта девушка… Она настоящая. Как будто сошла с картины старого мастера. Я даже забыл, как дышать…»

Это было так искренне и чисто, что я невольно улыбнулась ему, забирая пакет.

– Спасибо, хорошего дня, – мягко сказала я.

– Ты видела, как он на тебя вылупился? – хохотнула Камилла, закрывая дверь. – Эмел, ты сегодня разобьешь не одно сердце. А теперь – надевай платье. Час «икс» настал.

Когда я облачилась в изумрудный шелк, Камилла застегнула на моей спине молнию. Ткань холодила кожу, и я почувствовала себя так, будто надеваю доспехи.

– Ну всё, – Камилла критически осмотрела меня с ног до головы. – Ты готова. Помни, ты там – главная загадка Парижа. И не давай этим напыщенным индюкам в смокингах задирать нос.

Я взяла свой клатч, в который едва поместился разбитый, но всё еще работающий телефон, и посмотрела на Люцифера. Кот сидел на подоконнике и смотрел на меня с невозмутимым видом, словно говоря: «Ну иди, покажи им всем».

– Поехали, – выдохнула я.

Черный матовый «Мерседес», который Марк Антуан любезно прислал за мной, плавно затормозил у высокого кованого забора старинного особняка в восьмом округе. Свет от уличных фонарей отражался в лужах на мостовой, а впереди, за массивными воротами, сияло здание, залитое огнями, словно драгоценный камень в бархатной коробке.

– Удачи, дорогая! Напиши мне всё! – Камилла послала мне воздушный поцелуй из окна машины (она решила доехать со мной до места, а потом отправиться на свою вечеринку).

Я вышла на тротуар. Шофер, мужчина средних лет в безупречной ливрее, обошел машину, чтобы закрыть дверь. Когда наши взгляды пересеклись, я привычно ощутила ментальный толчок:

«Ничего себе… Работаю в этой конторе десять лет, возил сотни звезд, но эта девчонка… В ней есть что-то такое, от чего мурашки по коже. Словно она видит меня насквозь».

Я вежливо кивнула ему и направилась к главному входу. Перед особняком растянулась красная дорожка, по обе стороны которой стояли охранники с рациями. В воздухе витал аромат дорогих духов, сигарного дыма и ледяного шампанского.

На входе двое широкоплечих мужчин в смокингах перекрыли мне путь.

– Ваш билет, мадемуазель? – сухо спросил один из них, окинув меня профессиональным взглядом.

Я достала из клатча золотой конверт. Пока он сканировал QR-код, я невольно «услышала» их короткий диалог в мыслях:

«Слишком молодая для списка «А». Наверное, чья-то протеже. Но чертовски хороша в этом зеленом. Надо будет проследить, к кому она подойдет, чтобы знать, кто её покровитель».

– Проходите, мадемуазель Роудс. Приятного вечера, – он вернул мне билет, его лицо осталось каменным, но в мыслях промелькнуло мимолетное одобрение.

Я поднялась по широкой мраморной лестнице. Громадные двустворчатые двери распахнулись, и на меня обрушилась волна классической музыки и гул сотен голосов. Огромная хрустальная люстра под потолком рассыпала тысячи искр, которые отражались в изумрудном шелке моего платья.

Я замерла на верхней ступеньке, оглядывая зал. Это был океан черных смокингов и ослепительных вечерних платьев. Но для меня это было не просто красивое зрелище. Это была огромная, гудящая нейронная сеть.

Я чувствовала, как сотни мужских мыслей начинают давить на виски:

«Где этот чертов министр…»

«Надо бы сменить жену на модель помоложе…»

«Надеюсь, канапе с икрой еще не закончились…»

Я крепче сжала клатч, стараясь выстроить в голове ту самую «стену», о которой думала всю неделю. Мне нужно было найти Марка Антуана. Но едва я сделала первый шаг вглубь зала, как почувствовала на себе чей-то тяжелый, пристальный взгляд. Это не было обычное любопытство. Это было ощущение холода, который пробежал по позвоночнику, точь-в-точь как в ту ночь на асфальте.

Я медленно обернулась, скользя взглядом по толпе. Мужчины в дорогих часах, смеющиеся женщины с бокалами в тонких пальцах – всё это сливалось в пестрый калейдоскоп. Я буквально кожей чувствовала это липкое, тяжелое внимание, но стоило мне попытаться сфокусироваться на ком-то конкретном, как ощущение ускользало.

В голове гудело:

«…заключить сделку до конца квартала…»

«…интересно, чья это куколка в изумрудном?..»

«…опять жена переборщила с ботоксом…»

Я тряхнула головой, отгоняя чужой мусор. Нет, того самого взгляда больше не было. Возможно, это просто нервы и отголоски сотрясения. Мне нужно было сосредоточиться на деле.

Я двинулась вглубь зала, лавируя между гостями. Изумрудный шелк платья приятно холодил ноги, создавая ощущение уверенности. Наконец, у одной из высоких колонн, украшенных живыми орхидеями, я заметила знакомую фигуру. Марк Антуан стоял в окружении троих мужчин, которые выглядели так, будто владели половиной Франции.

Он заметил меня сразу. Его брови едва заметно приподнялись – он явно не ожидал, что «ассистентка из пригорода» сможет так органично вписаться в этот интерьер.

«Черт возьми, Роудс…» – его мысль была короткой и сухой, как щелчок пальцев. – «Я знал, что платье её преобразит, но это… Это уже не ассистентка. С ней сегодня будет легко работать. Посмотрим, насколько остро её чутье в этой яме со змеями».

Я подошла ближе, напустив на себя вид светской дамы, которая просто решила поприветствовать знакомого.

– Добрый вечер, Марк Антуан. Чудесный прием, не правда ли? – мой голос прозвучал мягко, без тени того трепета, который я обычно испытывала в офисе.

– Мадемуазель Роудс, – он коротко кивнул, представляя меня своим спутникам. – Моя коллега и правая рука.

Мужчины тут же оживились. Один из них, пухлый господин с масляными глазами, тут же потянулся к моей руке, чтобы запечатлеть на ней поцелуй. Его мысли ударили мне в мозг неприятной волной:

«Ого, Марк завел себе новую породистую кошечку. Интересно, сколько он ей платит? Выглядит дорого. Надо будет предложить ей визитку, когда он отвернется…»

Я едва удержалась, чтобы не отдернуть руку.

– Эмел, дорогая, – Марк Антуан взял меня под локоть, уводя чуть в сторону от компании. – Видишь того человека у камина? В темно-сером костюме разговаривает с послом? Это Жан-Люк Дюмон. Он решает, кто получит рекламные контракты на следующий год. Мне нужно знать, о чем он на самом деле думает по поводу нашего предложения. Он улыбается мне в лицо, но я чувствую подвох.

Я посмотрела в указанном направлении. Дюмон выглядел как идеальный джентльмен. Но мне не нужно было гадать. Я слегка кивнула Марку Антуану и, взяв с подноса проходящего мимо официанта бокал шампанского – скорее для вида, чем ради глотка, – медленно направилась в сторону камина.

Сердце колотилось. Мне нужно было подойти достаточно близко, чтобы «поймать волну» Дюмона, но при этом не выглядеть подозрительно. Я остановилась в паре метров от него, якобы увлекшись изучением старинного гобелена на стене.

Жан-Люк Дюмон в этот момент громко смеялся над шуткой посла.

– О, дорогой мой, вы же знаете, я всегда поддерживаю смелые идеи Марка! «Chic & Muse» – это душа Парижа! – его голос был полон энтузиазма и искренности.

Но как только я сфокусировала на нем взгляд, фасад рухнул. В моей голове раздался его настоящий голос – холодный, расчетливый и пропитанный злорадством.

«Смейся, старый дурак, смейся… Еще пара недель, и я выдавлю Марка из всех контрактов. Его предложение уже лежит в корзине, хотя я и обещал ему подпись. Завтра утром я подпишу эксклюзив с его конкурентами из «Vogue Elite». Марк даже не поймет, откуда прилетел удар. Его журнал пойдет с молотка к концу сезона, а я заберу его лучшие активы за бесценок…»

Меня едва не передернуло. Дюмон продолжал улыбаться и похлопывать посла по плечу, а в его мыслях уже разворачивался план по уничтожению всей карьеры моего босса.

Я заставила себя сделать глоток шампанского, чтобы скрыть дрожь в руках. Нужно было передать это Марку, но так, чтобы никто не догадался о моем источнике. Я медленно вернулась к Марку Антуану, который как раз закончил светскую беседу и нетерпеливо ждал меня.

– Ну что? – тихо спросил он, придвинувшись ближе. – Что скажешь о нашем друге Дюмоне?

Я посмотрела на Марка, стараясь выглядеть просто внимательной и интуитивной помощницей.

– Марк Антуан, – прошептала я, делая вид, что поправляю его запонку. – Будьте осторожны. У меня… плохое предчувствие. Я случайно подслушала обрывок разговора его ассистента в коридоре… Кажется, Дюмон ведет двойную игру. У него завтра встреча с «Vogue Elite», и он планирует отдать им все контракты. Его обещания вам – просто дымовая завеса, чтобы вы не успели перехватить инвесторов.

Марк Антуан мгновенно подобрался. Его взгляд стал стальным.

– «Vogue Elite»? Ты уверена? Это серьезное обвинение, Роудс.

– Я никогда не ошибаюсь в людях, вы же знаете, – я твердо посмотрела ему в глаза. – Он не собирается ничего подписывать. Он ждет, когда вы ослабите бдительность.

«Черт! Если это правда, то мне нужно звонить в Лондон прямо сейчас…» – пронеслось в голове Марка. – «Откуда она это взяла? Ассистент в коридоре? Сомнительно… Но в её глазах такая уверенность, будто она сама сидела у него в голове».

– Хорошо, – коротко бросил он. – Если это так, я переверну доску до того, как он сделает ход. Оставайся здесь, развлекайся. Ты сделала больше, чем я ожидал.

Он быстро зашагал в сторону террасы, на ходу доставая телефон. Я осталась стоять одна, чувствуя, как по спине снова пробежал холодок. Работа была выполнена, но то странное ощущение чужого взгляда, которое я испытала в начале вечера, вернулось с новой силой.

Я обернулась. В другом конце зала, у массивных дубовых дверей, стоял мужчина. Он не разговаривал ни с кем. Он просто смотрел на меня. На нем был идеально сидящий черный смокинг, но в его облике было что-то дикое, что не могли скрыть никакие шелка.

Я попыталась «услышать» его, как слышала всех остальных, но… тишина. В моей голове наступила абсолютная, пугающая пустота, словно кто-то выключил звук во всем мире.

Пустота в голове пугала и притягивала одновременно. Это было похоже на долгожданный глоток тишины в ревущем океане, и я, почти не осознавая своих действий, двинулась через толпу в сторону этого странного мужчины. Мне нужно было понять: он – это неисправность в моем даре или что-то гораздо более опасное?

Я шла, не глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на его неподвижной фигуре у дверей. Но Париж не прощает неосторожности, даже в бальных залах.

– Осторожнее, идиотка! – взвизгнул резкий женский голос.

В следующую секунду я почувствовала ледяной холод, просочившийся сквозь шелк. Бокал с ярко-красным коктейлем, который держала высокая дама в перьях, опрокинулся прямо на грудь моего изумрудного платья. Темное пятно расползалось по нежной ткани со скоростью лесного пожара.

– Моё платье! Вы хоть понимаете, сколько стоит этот винтаж?! – дама, чье лицо было затянуто филлерами так туго, что она едва могла моргать, нависла надо мной. – Куда ты смотришь, девчонка? Ты хоть видишь, что ты натворила?!

Я замерла, прижимая клатч к мокрому шелку. Изумрудный превратился в грязно-черный.

– Простите… я… я так виновата, я не заметила вас, – начала я лепетать, инстинктивно вжимая голову в плечи.

– «Не заметила»?! Ты неслась как сумасшедшая! Таким, как ты, место на раздаче закусок, а не на благотворительном балу! – она продолжала кричать, привлекая внимание половины зала.

Я продолжала извиняться, чувствуя себя маленькой и жалкой. Но в этот момент на меня обрушились мысли её спутника – худощавого мужчины с бородкой, который стоял рядом.

«Господи, Клодин, какая же ты мегера… Девчонка просто споткнулась, а ты орешь так, что у меня мигрень начинается. Но лучше я промолчу, иначе она дома мне всю плешь проест. Бедная малютка, такое платье испорчено…»

Его трусливое сочувствие только подхлестнуло мою досаду. Я продолжала бормотать извинения, пытаясь платком промокнуть пятно, но делала только хуже.

– Посмотрите на неё! Она еще и растирает это! – дама в перьях зашлась в язвительном смешке. – Марк Антуан совсем перестал следить за тем, кого приглашает.

Я чувствовала, как к горлу подступает ком. Ощущение триумфа после «разоблачения» Дюмона испарилось. Я стояла посреди сияющего зала – мокрая, обруганная и абсолютно потерянная.

Я в последний раз бросила взгляд туда, где стоял таинственный мужчина. Но его уже не было. У дверей было пусто, только тяжелые портьеры едва заметно колыхались. Я осталась один на один со злой Клодин и своим безнадежно испорченным вечером.

– Прекратите этот цирк, Клодин. Вы прекрасно знаете, что это вы задели её локтем, – раздался спокойный, бархатный мужской голос, перекрывший визгливые причитания дамы.

Я подняла глаза. Передо мной стоял мужчина лет тридцати, чья внешность могла бы украсить обложку нашего журнала без всякой ретуши. Густые черные волосы были слегка взъерошены, а глубокие карие глаза смотрели на меня с искренним участием. В его облике не было напыщенности, которая пропитала этот зал.

Я инстинктивно приготовилась услышать в его голове что-то пошлое или высокомерное, но, когда наши взгляды встретились, я почувствовала облегчение. Его мысли были чистыми и удивительно спокойными:

«Бедняжка, совсем её заклевали. Клодин в своем репертуаре. Нужно увести девушку отсюда, пока она не расплакалась, и попытаться спасти этот потрясающий шелк».

– Пойдемте со мной, мадемуазель, – он мягко коснулся моего локтя, игнорируя возмущенный выдох Клодин. – Здесь недалеко есть дамская комната с отличным сервисом. Если поторопимся, пятно не успеет въесться в волокна.

Я пошла за ним, как под гипнозом. Он уверенно лавировал между гостями, оберегая меня от толчков, пока мы не оказались в уединенном коридоре, ведущем к туалетным комнатам. Здесь было тихо, только приглушенно доносилась музыка из главного зала.

– Простите, мне так неудобно, – пробормотала я, разглядывая огромное мокрое пятно на животе. – Я была так неосторожна…

– Не оправдывайтесь, – он улыбнулся, и от этой улыбки в уголках его глаз появились добрые морщинки. – В этом зале концентрация яда на квадратный метр превышает все нормы. Меня зовут Энсон.

– Эмел.

Он подвел меня к дверям дамской комнаты и, вопреки правилам приличия, заглянул внутрь, чтобы убедиться, что там никого нет.

– Заходите. Я сейчас попрошу горничную принести содовую воду и чистые полотенца. Главное – не трите ткань, просто промакивайте.

Его мысли в этот момент были сосредоточены только на деле: «Так, нужно найти кого-то из персонала… Жаль будет, если такое платье пропадет, оно ей очень идет. Надеюсь, она не слишком сильно расстроилась из-за этой старой карги».

Я зашла в роскошную уборную, облицованную розовым мрамором, и посмотрела на себя в зеркало. Вид был плачевный, но тепло, исходившее от этого незнакомца, странным образом успокаивало. Энсон… Это имя показалось мне смутно знакомым, но я не могла вспомнить, где его слышала.

Через минуту в дверь постучали. Это был он.

– Вот, возьмите, – он протянул мне через щель двери ведерко со льдом, минералку и стопку белоснежных салфеток. – Я подожду здесь, снаружи. Если понадобится помощь – зовите.

Я начала аккуратно приводить себя в порядок, чувствуя, как паника отступает. Его присутствие за дверью создавало странное ощущение безопасности. Но где-то на периферии сознания всё еще пульсировала та пугающая тишина, которую я ощутила, глядя на мужчину у дверей. Кто же он был? И почему Энсон – единственный, чьи мысли не вызывали у меня желания сбежать на край света?

Я сосредоточенно промакивала ткань, стараясь не втирать остатки вина в нежный шелк. Минералка и холодная вода сделали маленькое чудо – темное пятно заметно побледнело, превратившись в едва уловимую тень, которую в полумраке бального зала никто бы и не заметил.

Приведя себя в порядок, я глубоко вдохнула и вышла в коридор. Энсон стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Заметив меня, он тут же выпрямился, и его лицо озарила мягкая, одобряющая улыбка.

– Ну как? Спасательная операция прошла успешно? – спросил он.

Я снова заглянула в его мысли. Там была тихая гавань: «Слава богу, она улыбается. У неё такие глаза… в них столько всего намешано, будто она прожила за этот вечер целую жизнь. Нужно отвлечь её, чтобы она окончательно забыла про ту фурию в перьях».

– Кажется, мы победили, – я указала на платье. – Спасибо вам, Энсон. Если бы не вы, я бы, наверное, просто сбежала оттуда через черный ход.

– Ну, бегство – это крайняя мера, – усмехнулся он. – Хотя, признаться, я и сам об этом подумывал последние полчаса. Этот бал напоминает мне выставку породистых собак: все скалят зубы, но при этом стараются выглядеть безупречно.

Мы медленно пошли обратно в сторону зала, но не спешили возвращаться в самую гущу толпы.

– Вы здесь с кем-то? – осторожно поинтересовался он.

– С Марком Антуаном. Я работаю в его журнале, – ответила я, наблюдая за его реакцией.

«А, понятно. Бедняжка, работать на этого тирана – то еще испытание. Но она держится молодцом», – промелькнуло в его голове. А вслух он сказал:

– Марк – сложный человек, но у него нюх на таланты. Раз вы здесь, значит, вы для него не просто ассистентка.

Мы остановились у открытого окна, выходившего в сад. Прохладный ночной воздух приятно коснулся моего лица. Энсон молчал, и это было самое комфортное молчание в моей жизни. Я не чувствовала от него ни капли той похоти или высокомерия, которыми дышали остальные мужчины в этом доме. Он просто наслаждался моментом, и его спокойствие передавалось мне.

– Знаете, – он повернулся ко мне, его карие глаза в свете луны казались почти черными. – Иногда в таком месте, как это, самое важное – найти человека, с которым можно просто… помолчать. Без масок и без обязательств.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Но в этот самый момент я снова ощутила то самое покалывание в затылке. Тот ледяной взгляд, который я потеряла из виду.

Я обернулась. В конце длинного коридора, в тени колонн, стояла высокая фигура. Тот самый мужчина, чьи мысли были для меня закрыты «черной дырой». Он стоял неподвижно, и, хотя его лицо было скрыто тенью, я точно знала – он смотрит прямо на нас. Точнее, на Энсона.

В голове Энсона в этот миг что-то изменилось. На секунду его спокойствие сменилось резкой вспышкой тревоги: «Опять он здесь… Почему он следует за мной? Неужели он решил устроить сцену прямо на балу?»

Энсон внезапно тряхнул головой, словно отгоняя неприятное видение, и его взгляд снова стал теплым и живым. Он посмотрел на меня, потом на тяжелые золоченые двери, за которыми продолжал шуметь бал, и в его глазах промелькнул озорной огонек.

– Знаете, Эмел, – он понизил голос до заговорщического шепота. – У меня есть предложение, которое может показаться вам безумным.

Я заглянула в его мысли. Там не было ни капли фальши, только искреннее желание вырваться из этой золотой клетки: «Надо уходить. Прямо сейчас. Она слишком настоящая для этого балагана, и я больше не выдержу здесь ни минуты. Если она согласится, этот вечер станет лучшим в году».

– Какое же? – я невольно улыбнулась, заражаясь его настроением.

– Давайте сбежим, – просто сказал он, протягивая мне руку. – Прямо сейчас. Оставим этих снобов обсуждать котировки и новые диеты. В Париже есть места гораздо интереснее, где на платья не разливают коктейли, а люди не носят маски двадцать четыре часа в сутки.

Я на секунду заколебалась, вспомнив про Марка Антуана, который наверняка будет искать свою «правую руку». Но потом я подумала о гудящей голове, о бесконечном потоке чужих секретов и о том, как сильно мне хочется просто побыть собой.

– А как же приличия? – шутливо спросила я, но мои пальцы уже коснулись его ладони.

– Приличия придумали те, кому нечего сказать друг другу, – Энсон легонько сжал мою руку. – У меня за углом припаркована машина. Мы можем поехать поесть лучшего мороженого в городе или просто посмотреть на Сену без толпы папарацци.

В его голове всплыла картинка: тихая набережная, свет фонарей, и мы вдвоем. Это было так заманчиво, что я не выдержала.

– Хорошо, Энсон. Ведите. Только чур, через черный ход, чтобы Марк Антуан не увидел меня в окно.

Он тихо рассмеялся, этот смех был самым приятным звуком за весь вечер. Мы почти бегом бросились по узкому служебному коридору, мимо удивленных официантов с подносами. Я придерживала подол изумрудного платья, оно шуршало по паркету, словно живое.

Когда мы выскочили на прохладный ночной воздух через боковую дверь для персонала, я наконец-то вздохнула полной грудью. Здесь не было ментального шума, только запах мокрого асфальта и далекий гул машин.

– Ну вот и всё, мы на свободе! – Энсон торжествующе посмотрел на меня. – Идемте, моя машина вон там.

Он подвел меня к аккуратному, неброскому, но явно дорогому автомобилю. Пока он открывал для меня дверь, я мельком «услышала» его последнюю мысль перед тем, как завести мотор: «Надеюсь, она не передумает. В ней есть что-то такое… Честное. Редкая находка для такого вечера».

Я села на переднее сиденье, и мы плавно тронулись с места, оставляя сияющий особняк и все его тайны позади. В салоне пахло кожей и легким парфюмом Энсона – чем-то древесным и свежим. Огни ночного Парижа расплывались в окнах длинными золотистыми нитями, и впервые за долгое время я чувствовала, что шум в моей голове превратился в мягкий шепот.

Энсон вел машину уверенно, но не спеша. Он не пытался заполнить тишину пустой болтовней, и я была ему за это благодарна.

– Знаете, Эмел, – заговорил он, когда мы проезжали мимо освещенного Лувра, – я часто прихожу в такие места, как этот бал, и каждый раз чувствую себя так, будто играю в спектакле на иностранном языке. Все слова понятны, но смысла в них – ноль.

Я посмотрела на его профиль. В его мыслях было странное, светлое одиночество: «Интересно, она тоже чувствует себя здесь чужой? У неё такой взгляд… будто она знает о жизни что-то, чего не знают все эти люди в бриллиантах».

– Я понимаю вас, – тихо ответила я. – Иногда хочется просто выключить звук. Весь этот гул, претензии, ожидания…

– Именно, – он на секунду взглянул на меня и улыбнулся. – Поэтому я и решил, что нам нужно место, где слышно только город.

Он свернул в один из неприметных переулков недалеко от моста Искусств и припарковался у самого парапета Сены. Вода внизу была темной и маслянистой, в ней дрожали отражения фонарей.

– Выходите, – сказал он. – Обещанное мороженое придется заменить на прогулку, потому что в два часа ночи лучшие лавки Парижа спят. Но вид отсюда стоит любого десерта.

Мы вышли из машины. Ветер с реки тут же растрепал мои кудри, которые Камилла так бережно укладывала, но мне было всё равно. Я облокотилась на каменный парапет, чувствуя, как прохлада камня успокаивает горячие ладони.

– Расскажите мне о чем-нибудь настоящем, Эмел, – попросил он, вставая рядом. – Не о журнале, не о моде и не о том, кто на кого сегодня косо посмотрел. О чем вы думаете, когда смотрите на звезды?

Я замерла. Это был опасный вопрос для человека, который слышит чужие мысли. Но рядом с ним мне не хотелось лгать.

«Он не похож на остальных», – думала я, глядя на его руки на парапете. – «Его мысли не липкие. С ним я не чувствую себя экспонатом в музее».

– Я думаю о том, – начала я, глядя на огни Сите, – как много людей сейчас в этом городе смотрят в окно и чувствуют себя совершенно одинокими, даже если в соседней комнате кто-то есть. И о том, что настоящая близость – это когда тебе не нужно притворяться лучше, чем ты есть на самом деле.

Энсон внимательно слушал, в его голове промелькнула волна тепла: «Она удивительная. Как будто она видит самую суть вещей. Мне хочется просто стоять здесь и слушать её голос до самого рассвета».

Он сократил расстояние между нами, но сделал это так деликатно, что я не отстранилась.

– Вы сегодня спасли мой вечер, Эмел, – произнес он. – И дело не в Клодин и не в платье. Просто… я давно не встречал кого-то, кто был бы настолько настоящим.

Я посмотрела на него, и на мгновение мне показалось, что мир вокруг нас окончательно затих. Исчез гул далеких машин, стих шелест листвы, остались только его теплые глаза и мягкий свет фонаря.

– Знаете, Энсон, – тихо ответила я, мой голос прозвучал удивительно спокойно, – в моем мире «настоящее» – это большая редкость. Обычно я вижу только обертки: красивые слова, дорогие костюмы, отрепетированные улыбки. Но сегодня… сегодня мне впервые за долгое время не хочется закрыть глаза или убежать.

Я сделала крошечный шаг навстречу, чувствуя, как шелк платья касается его брюк.

– Вы сказали, что я что-то ищу. Возможно, вы правы. Я искала тишину. И, кажется, нашла её рядом с вами.

Я заглянула в его мысли, ожидая увидеть там всплеск торжества или мужского азарта, но там было нечто гораздо более глубокое. «Тишина…» – эхом отозвалось в его сознании. – «Она понимает. Она действительно чувствует то же самое. Не хочу её отпускать. Только не сейчас, когда я наконец-то встретил кого-то, кто не играет роль».

– Значит, мы нашли её вместе, – произнес он, его рука, до этого осторожно поддерживавшая мой локоть, переместилась выше, к моему плечу. – Это странно, Эмел. Мы знакомы всего пару часов, а у меня такое чувство, будто я знаю вас всю жизнь. Или, по крайней мере, знал когда-то очень давно.

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри расправляется какая-то тугая пружина, которая держала меня в напряжении с самого момента аварии.

– Может быть, в прошлой жизни мы тоже сбежали с какого-нибудь пафосного бала, – пошутила я, но в глубине души подумала: «Если бы ты знал, Энсон, насколько буквально я тебя «знаю»».

Мы пошли дальше по мостовой, туда, где старые платаны склоняли свои ветви к самой воде. Мои каблуки негромко постукивали по брусчатке, и Энсон, заметив, что я чуть пошатнулась на неровном камне, тут же подставил мне свой локоть.

– Осторожнее, мадемуазель. Парижские мостовые не щадят тех, кто носит вечерние туфли, – усмехнулся он.

Я оперлась на его руку, чувствуя твердость его мышц под тонкой шерстью пиджака. В его мыслях не было ни грамма самоуверенности, только искренняя забота: «Надо было предложить ей свои кеды, которые валяются в багажнике… хотя в них она вряд ли будет выглядеть как лесная нимфа. Надеюсь, ей не холодно».

– Здесь так тихо, – прошептала я, вдыхая запах реки и приближающейся осени. – Кажется, что тот особняк и бал – это просто декорации к фильму, который мы уже досмотрели.

– Так и есть, – подтвердил Энсон. – Настоящий Париж – он здесь. В трещинах на стенах, в этом холодном ветре и в людях, которые гуляют по ночам, потому что им тесно в четырех стенах своих амбиций.

Мы остановились под светом старого газового фонаря. Его желтоватый свет дрожал на изумрудном шелке моего платья, скрывая следы недавнего инцидента. Энсон вдруг повернулся ко мне и легонько коснулся пряди моих волос, которую растрепал ветер.

– Знаете, Эмел, – его голос стал чуть тише, – когда я увидел вас там, в зале, мне показалось, что вы всё время что-то ищете. Взглядом, мыслями… Вы смотрели на людей так, будто читаете сложную книгу на языке, который только вы одна понимаете.

Я вздрогнула. Неужели я так явно выдавала себя? Я поспешно заглянула в его сознание, боясь увидеть там подозрение. Но там было лишь любопытство и глубокая симпатия: «В её глазах такая глубина… Иногда мне кажется, что она видит меня насквозь. Но мне это почему-то совсем не страшно».

– Я просто ассистентка в модном журнале, Энсон, – я постаралась придать голосу легкости. – Моя работа – наблюдать. За деталями, за жестами, за тем, как люди врут себе и другим.

– И что же вы увидели во мне? – он чуть прищурился, в его карих глазах заплясали искорки.

Я замолчала, глядя на него. Я видела его спокойствие, его нежелание участвовать в фальшивых играх высшего света и то, как сильно ему не хватало кого-то, с кем можно быть просто Энсоном.

– Я увидела человека, которому скучно на балах, – честно ответила я. – И который умеет спасать платья и вечера совершенно незнакомых девушек.

Он рассмеялся, и этот звук эхом разнесся над сонной Сеной. Мы продолжали гулять, разговаривая обо всём на свете: о любимых булочных, о том, как ужасно шумят соседи по воскресеньям, и о том, что в Париже самые красивые закаты – на крышах.

Я напрочь забыла о своем «проклятии». С Энсоном оно работало иначе – его мысли были не шумом, а тихой мелодией, которая дополняла его слова, а не противоречила им.

Когда мы дошли до конца набережной, он остановился и посмотрел на часы.

– Боюсь, карета скоро превратится в тыкву, а рассвет вытеснит остатки этой магии. Но я очень не хочу, чтобы этот вечер заканчивался просто так.

– Я тоже этого не хочу, – призналась я, глядя на то, как первые робкие блики рассвета начинают окрашивать небо над Сеной в нежно-сиреневый цвет. – Честно говоря, я уже и забыла, когда в последний раз чувствовала себя так… легко. Без необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям или играть роль «идеальной помощницы».

Я подняла на него взгляд и добавила с легкой улыбкой:

– Тыква – это, конечно, классика, но, боюсь, если я завтра не высплюсь, то в понедельник Марк Антуан превратит в тыкву меня саму прямо на редакционной планерке.

Энсон тихо рассмеялся, в его мыслях промелькнуло нежное одобрение: «У неё потрясающее чувство юмора даже после такого безумного дня. Нужно обязательно увидеть её снова, в обычном кафе, в джинсах, просто так…»

– Тогда я просто обязан доставить вас в целости и сохранности до того, как магия окончательно рассеется, – он галантно открыл для меня дверцу машины. – Позволите?

Пока мы ехали к моему дому, в салоне играла тихая джазовая мелодия, идеально дополнявшая атмосферу уходящей ночи. Когда машина затормозила у моего подъезда, Энсон заглушил мотор и повернулся ко мне. Он не спешил выходить, и я почувствовала, как он немного волнуется.

– Эмел, – он достал свой смартфон, – я не мастер эффектных жестов, но я был бы очень рад, если бы вы разрешили мне позвонить вам. Скажем, в понедельник? Когда мир снова станет шумным, и нам обоим захочется немного тишины.

Его мысль в этот момент была почти детской в своей искренности: «Пожалуйста, не откажи. Только бы она не подумала, что я просто вежлив…»

Я взяла его телефон и быстро ввела свой номер, чувствуя, как внутри приятно щекочет предвкушение.

– Я буду ждать, Энсон. И спасибо еще раз. За платье, за вечер и за то, что вытащили меня из того зала.

Мы обменялись номерами, и короткий «писк» входящего сообщения на моем телефоне поставил финальную точку в этом вечере.

Я вышла из машины и замерла у дверей подъезда, провожая взглядом габаритные огни его автомобиля. В голове было непривычно пусто и спокойно. Поднявшись к себе, я первым делом увидела Люцифера – он сидел на комоде, недовольно щурясь на мой парадный вид.

– Ну что ты так смотришь, Люци? – я скинула туфли и устало опустилась на пол прямо в изумрудном платье. – Кажется, я встретила человека, чьи мысли мне не хочется заглушать музыкой.

Кот спрыгнул на пол и подошел ко мне, уткнувшись холодным носом в мою ладонь. Я закрыла глаза, и последним, что я услышала перед тем, как провалиться в глубокий сон, был его довольный мурлыкающий ритм.

Глава 5

Утро воскресенья началось не с ароматного кофе и не с пения птиц, а с грохота, который мог бы поднять из могилы даже Наполеона. В мою дверь колотили с такой неистовой силой, что Люцифер, подпрыгнув на кровати, с шипением забился под одеяло.

– Эмел Роудс! Открывай немедленно! Я знаю, что ты там, я слышу, как твоя совесть пытается спрятаться под подушку! – голос Камиллы доносился из коридора так отчетливо, будто она стояла у меня над ухом.

Я с трудом разлепила глаза. Голова гудела, а шелк изумрудного платья, в котором я так и уснула, неприятно лип к телу. Я доползла до двери и повернула замок.

Камилла ворвалась в квартиру как шаровая молния. Сегодня на ней были огромные солнцезащитные очки и безразмерная толстовка, но ее энергия всё равно сбивала с ног.

– Ты жива! – она драматично всплеснула руками, ставя на пол пустой стакан из-под кофе. – Я пришла за своим кейсом с косметикой, но это лишь официальный повод. Эмел, ты хоть понимаешь, что ты натворила?!

Я пошатнулась и побрела в сторону кухни, надеясь найти хотя бы стакан воды.

– Камилла, еще только… – я взглянула на часы, – десять утра. О чем ты?

– О чем я?! – она последовала за мной, буквально наступая на пятки. – Марк Антуан звонил мне в час ночи! Он был в ярости и одновременно в полном восторге. Сказал, что ты «выполнила задачу», а потом просто испарилась, как Золушка, не оставив даже туфельки. Весь бал гудел о том, куда делась «та таинственная девушка в изумруде».

Она схватила меня за плечи и развернула к себе, ее глаза за стеклами очков горели любопытством.

– И самое главное: мне сказали, что тебя видели уходящей через черный ход с каким-то парнем! Эмел, не молчи, я сейчас умру от нехватки информации!

Я села на стул, пытаясь собрать мысли в кучу. Вспоминая вчерашний вечер, я невольно коснулась губ.

– Камилла, – я потерла виски, пытаясь унять пульсирующую боль в голове. – Никакой интриги нет. Меня облили вином, а этот парень… Энсон… он просто оказался единственным джентльменом в этом серпентарии. Он помог мне оттереть платье и предложил уехать, когда я поняла, что в таком виде на глаза Марку Антуану лучше не показываться.

– «Просто парень по имени Энсон»? – Камилла откинула голову и расхохоталась, присаживаясь на край моего стола. – Ты издеваешься? Ты хоть знаешь, кто он?

Я замерла с чашкой воды в руках.

– Нет. И честно говоря, мне было всё равно. Он не вел себя как «кто-то». Он просто… нормальный. Мы гуляли по набережной, болтали о всякой чепухе.

Я не стала говорить ей о том, что Энсон был единственным мужчиной, чьи мысли не вызывали у меня тошноты. О том, что его внутренний голос был таким же спокойным и глубоким, как и тот, что я слышала вслух. Это было мое маленькое убежище, и я не хотела впускать туда даже лучшую подругу.

– Он нормальный?! – Камилла картинно закатила глаза. – Эмел, ты живешь в танке. Энсон – это…

– Подожди, – перебила я её, увидев, как мой телефон на столе засветился от нового сообщения.

Я взяла трубку. Тот самый неизвестный номер.

«Надеюсь, тыквы в редакции сегодня ведут себя прилично. Хорошего воскресенья, Эмел. Э.»

Я невольно улыбнулась, глядя на экран. Камилла тут же вытянула шею, пытаясь рассмотреть текст.

– О-о-о, – протянула она, и, хотя я не могла слышать её мысли, её лицо было красноречивее любого внутреннего монолога. Камилла сощурилась, в её глазах заплясали чертики. – Эта улыбка… Эмел, ты выглядишь так, будто только что выиграла тендер на пожизненный запас шампанского. Ну же, колись! Что он пишет?

– Ничего особенного, – я попыталась придать лицу максимально безразличное выражение, хотя чувствовала, как кончики ушей начинают гореть. – Просто пожелал хорошего дня.

– «Просто пожелал»! – Камилла всплеснула руками. – Мужчины вроде него не «просто пишут» ассистенткам на следующее утро. Это стратегия, дорогая. Или капитуляция. В любом случае, это победа!

Она наконец подхватила свой тяжеленный кейс с косметикой, но уходить явно не собиралась.

– Слушай, я серьезно. Марк Антуан завтра будет рвать и метать, пытаясь выудить из тебя, как ты узнала про Дюмона, но еще больше его будет бесить то, что ты ускользнула с Энсоном. В этом мире информация – валюта, а ты вчера сорвала банк.

Когда Камилла наконец скрылась за дверью, в квартире воцарилась блаженная тишина. Я подошла к окну. Воскресный Париж жил своей жизнью: внизу по улице гуляли пары, кто-то выгуливал собаку, а из пекарни на углу доносился запах свежих круассанов.

Я снова достала телефон. Сообщение от Энсона всё еще висело на экране.

«Энсон…» – прошептала я. Имя было коротким и звонким. Почему Камилла так странно реагировала на него? Для неё он был кем-то важным, «завидным», а для меня он оставался тем парнем в коридоре, который не побоялся испачкать руки, помогая мне с платьем.

Я быстро набрала ответ:

«В редакции пока тишина, но боюсь, завтра меня ждет допрос с пристрастием. Спасибо за спасение, Энсон. Это было лучшее завершение вечера».

Ответ пришел почти мгновенно, словно он держал телефон в руках, ожидая моего сообщения:

«Если Марк будет слишком сильно давить, просто скажи ему, что ты под защитой. Отдыхай, Эмел. Увидимся раньше, чем ты думаешь».

Я замерла, перечитывая последнюю фразу. «Увидимся раньше, чем ты думаешь». Что это значило?

Весь остаток воскресенья я провела в странном ожидании. Я пыталась читать книгу, но строчки расплывались. Я играла с Люцифером, но мысли постоянно возвращались к Энсону. Я гадала, смогу ли я снова почувствовать ту удивительную тишину в его голове, если мы встретимся завтра. Или при свете дня всё изменится, и он окажется таким же громким и утомительным, как остальные?

Утро понедельника в редакции «Chic & Muse» ощущалось как затишье перед бурей. Едва я успела поставить сумку на стол, как селектор на моем столе прорезал тишину сухим голосом секретаря: «Эмел Роудс, Марк Антуан ждет вас. Немедленно».

Я вошла в кабинет. Марк стоял спиной к двери, глядя на панораму Парижа. На столе лежала утренняя газета и распечатки графиков акций, которые – я заметила краем глаза – поползли вверх. Моя наводка про Дюмона сработала.

– Ты молодец, Эмел, – произнес он, не оборачиваясь. Его мысли в этот момент были холодными и расчетливыми: «Девчонка оказалась золотой жилой. Но то, что она зацепила Энсона… это дар небес. Если я разыграю эту карту правильно, журнал станет неприкасаемым».

Он медленно повернулся. Его взгляд был тяжелым.

– Ты ведь знаешь, что Камилла не умеет держать язык за зубами? Она уже разнесла по всей редакции, что ты уехала с бала под ручку с Энсоном.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Камилла… Ну, конечно. Она работает визажистом на всех наших съемках и знает каждый шорох в этих стенах.

– Скажи мне, – Марк подошел ближе, – ты хоть понимаешь, КТО такой твой Энсон?

– Он просто… Энсон, – тихо ответила я.

Марк издал короткий, сухой смешок.

– «Просто Энсон»? Это Энсон Ларуа. Глава медиа-холдинга, который выкупает контрольные пакеты акций по всей Европе. Он затворник, он ненавидит прессу, он не дает интервью и годами игнорирует наши приглашения на обложку. Мы охотимся за ним три года, Эмел. Три года! И тут моя ассистентка выводит его через черный ход.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Шишка. Огромная, недосягаемая шишка. Значит, та тишина в его голове… это была не просто скромность, а броня человека, привыкшего к колоссальной власти?

Марк Антуан положил руку мне на плечо. В его мыслях вспыхнула хищная радость: «Она напугана. Идеально. Сейчас я дам ей то, от чего она не сможет отказаться».

– Послушай меня, Эмел. Я предлагаю тебе сделку. Ты добьешься того, чтобы Энсон Ларуа подписал контракт на эксклюзивную серию интервью и фотосессию для нашего юбилейного номера. Если ты это сделаешь… ты перестанешь быть ассистенткой. Я назначу тебя младшим редактором отдела культуры. Своя колонка, личный бюджет, поездки в Милан и Нью-Йорк. Ты станешь лицом журнала.

Я смотрела на него, и мне стало физически тошно.

– Вы хотите, чтобы я использовала его? – мой голос дрогнул.

– Я хочу, чтобы ты использовала свой шарм, – жестко поправил он. – Он явно тобой заинтересован. Твоя задача – не отпускать его, пока на контракте не подсохнут чернила. Это твой билет в высшую лигу, Роудс. Неужели ты хочешь всю жизнь разносить кофе и затирать пятна от вина?

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. В голове набатом стучало: «манипулировать», «обманывать», «контракт».

Я вспомнила искренность в мыслях Энсона на набережной. Его радость от того, что он встретил кого-то «настоящего». А теперь я должна была подойти к нему с невидимым кинжалом за спиной. Каждое мое слово теперь будет иметь двойное дно.

В этот момент мой телефон в кармане завибрировал. Сердце пропустило удар.

«Я внизу, у входа в ваше здание. У тебя есть десять минут на перерыв? Хочу угостить тебя тем самым мороженым, которое задолжал вчера. Э.»

Я посмотрела на экран, и мне захотелось заплакать. Мой «дар» теперь казался мне проклятием: я знала, что Марк Антуан сейчас смотрит в окно, надеясь увидеть Энсона, и я знала, что, если я пойду вниз, я начну самую грязную игру в своей жизни.

Я глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Сглотнула подступивший к горлу комок горечи и заставила себя расправить плечи. В конце концов, я ассистентка лучшего модного журнала Парижа, я привыкла притворяться, что у меня всё под контролем, даже когда мир рушится.

Спускаясь в лифте, я смотрела на свое отражение в зеркальных панелях. Глаза блестели – не то от волнения, не то от подступающих слез. «Просто иди вниз. Просто будь собой. По крайней мере, попытайся», – уговаривала я себя.

Едва я вышла из вращающихся дверей офисного центра на залитую солнцем улицу, как сразу увидела его. Энсон стоял у своей машины, прислонившись к крылу. На нем были простые темно-синие брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Никаких пиджаков, никакой охраны, никакой ауры «медиа-магната».

Когда он увидел меня, его лицо преобразилось. Та самая теплая, искренняя улыбка, которая вчера спасла мой вечер.

Я настроилась на его волну, ожидая, что теперь, зная о его статусе, я услышу в его голове грохот империи или холодные расчеты. Но там по-прежнему была та удивительная, чистая тишина, сквозь которую пробивалась лишь одна ясная мысль:

«Наконец-то. Весь день ждал этого момента. Она выглядит немного уставшей… надеюсь, этот чертов Марк Антуан не слишком нагрузил её с утра».

От этого сочувствия мне стало еще больнее. Он переживал за меня, в то время как я спускалась к нему, сжимая в голове «план захвата».

– Привет, – произнес он, делая шаг навстречу. – Ты как раз вовремя. Я нашел одно место всего в двух кварталах отсюда, там делают фисташковое мороженое, за которое люди готовы продать душу.

– Привет, Энсон, – я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. – После этого утра в редакции я готова продать душу даже за обычный фруктовый лед.

Он рассмеялся и предложил мне руку.

– Тогда идем. Я обещаю, что ближайшие пятнадцать минут мы не будем произносить слово «работа». Только вкус, солнце и… мы.

Мы пошли по тротуару, и я чувствовала себя последней преступницей. Каждое его случайное прикосновение, каждый добрый взгляд обжигали меня. Марк Антуан наверняка сейчас стоял у окна своего кабинета, прищурившись, и подсчитывал будущую прибыль, глядя на нас.

– Эмел, ты какая-то тихая сегодня, – заметил Энсон, когда мы остановились у маленького кафе с полосатым навесом. – Что-то случилось? Марк был недоволен твоим исчезновением?

В его мыслях мелькнуло беспокойство: «Она напряжена. Слишком сильно сжимает сумочку. Может, мне не стоило приходить без предупреждения? Не хочу быть для нее обузой».

– Нет, что ты, – я заставила себя улыбнуться и посмотреть ему прямо в глаза. – Наоборот. Марк… Марк был очень впечатлен моим вчерашним вечером. Оказывается, ты в этом городе личность довольно известная. Почему ты не сказал, кто ты на самом деле?

Я затаила дыхание, ожидая ответа. Мой дар ловил каждое колебание его настроения. Энсон внезапно замер, и я почувствовала, как тепло, исходившее от него мгновение назад, сменилось ледяным сквозняком. Его плечи напряглись, а улыбка погасла, оставив лишь вежливую, холодную маску.

Я тут же «услышала» его внутренний голос. Тишина, которая мне так нравилась, взорвалась горьким, усталым шумом:

«Опять. Началось. Неужели и она туда же? Неужели всё это вчерашнее – набережная, разговоры, тишина – было просто прелюдией к просьбе о чеке или интервью? Как же я надеялся, что она не знает… что ей просто понравился я, а не мой банковский счет».

– Вот видишь, – тихо произнес он, глядя куда-то поверх моей головы на вывеску кафе. – Стоит произнести мою фамилию, и магия исчезает. Именно поэтому я и не сказал.

Он повернулся ко мне, в его глазах я увидела такую глубокую усталость, что мне захотелось немедленно забрать свои слова обратно.

– Эмел, в Париже сотни людей, которые мечтают пожать мне руку только ради того, чтобы потом выгодно продать это рукопожатие. Для них я не человек. Я – инфоповод, контракт, «шишка», как ты выразилась. Я надеялся, что хотя бы один вечер смогу побыть просто парнем, который помог красивой девушке с платьем.

Его мысли продолжали пульсировать обидой: «Сейчас она начнет. «Энсон, мой босс очень просил…», «Энсон, нам нужно всего одно фото…». И мне придется снова строить стены».

Мне стало невыносимо тошно. Я чувствовала себя предательницей, стоящей перед ним с невидимым списком требований от Марка Антуана. Каждое слово Марка о «сделке» и «билете в высшую лигу» теперь казалось грязным пятном, гораздо более страшным, чем то, что было на моем платье.

– Прости, – я невольно коснулась его руки, пытаясь вернуть ту искру, что была между нами. – Я не хотела, чтобы это звучало… так. Просто в редакции только об этом и говорят.

Энсон тяжело вздохнул, и напряжение в его мыслях чуть спало, но не исчезло совсем.

– Я не виню тебя. Просто… давай договоримся? Здесь, под этим навесом, нет «главы холдинга» и нет «ассистентки». Если ты хочешь общаться со мной из-за того, кто я в газетах – скажи прямо сейчас, и мы разойдемся. Я привык к деловым сделкам, Эмел. Но я не привык, когда ими прикрывают дружбу.

Я смотрела на него и понимала: если я сейчас промолчу о задании Марка, это будет ложь. Но если я скажу правду – я потеряю его навсегда.

«Господи, Марк, что ты со мной делаешь…» – подумала я, ощущая, как внутри всё переворачивается от отвращения к самой себе.

– Я просто хочу съесть это чертово фисташковое мороженое, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – С Энсоном, который вчера вытирал мое платье салфетками. Больше мне ничего не нужно.

Он внимательно посмотрел на меня, изучая мое лицо, словно пытаясь найти там подвох. В его голове пронеслось: «Она говорит правду? Или она просто очень хорошая актриса? Пожалуйста, пусть это будет правда…»

Энсон долго всматривался в мои глаза, словно пытаясь найти в них скрытый QR-код или печать Марка Антуана. Его взгляд постепенно смягчился, и ледяная стена, которую он воздвиг секунду назад, начала подтаивать.

– Хорошо, – выдохнул он, в его голове снова воцарилась та самая благословенная тишина, лишь слегка окрашенная облегчением. – Фисташковое так фисташковое. Но предупреждаю: если ты попытаешься заговорить о бизнесе, я заберу твою порцию себе.

Он зашел в кафе и через минуту вернулся с двумя огромными вафельными рожками. Мы уселись на невысокий каменный парапет в тени каштанов, подальше от входа в редакцию.

– Знаешь, – произнес он, аккуратно слизывая каплю подтаявшего мороженого, – иногда мне кажется, что я живу в стеклянном кубе. Все смотрят, все оценивают, но никто не решается просто постучать и спросить, как дела. Всегда есть какой-то скрытый мотив. «Энсон, посмотри этот проект», «Энсон, приди на этот ужин».

Я слушала его, и каждое слово отзывалось во мне болезненным уколом совести. В его мыслях было такое редкое для его круга спокойствие:

«С ней легко. Даже после того, как она упомянула мою фамилию, она не начала лебезить. Сидит, ест мороженое, и у неё даже капелька на носу… Такая настоящая. Не хочу возвращаться в офис».

– Я не знала, что ты затворник, – честно сказала я, стараясь не думать о Марке, который, возможно, сейчас сходит с ума от любопытства в своем кабинете. – Для меня ты просто парень, который не побоялся Клодин.

– Клодин – это мелочи, – улыбнулся он. – Поверь, акционеры на совете директоров бывают куда страшнее. Но там я знаю правила игры. А здесь… здесь я просто хочу наслаждаться моментом.

Мы сидели и просто ели мороженое, болтая ногами, как подростки, сбежавшие с уроков. Мы обсуждали всё: от того, почему голуби в Париже такие наглые, до того, какой фильм стоит посмотреть, если хочется просто посмеяться.

Мой дар молчал. Точнее, он работал, но не приносил никакой боли. Мысли Энсона были как чистое зеркало – в них не было двойного дна. Он действительно просто наслаждался компанией «ассистентки из пригорода». И это делало мою задачу по его «обработке» еще более невыполнимой.

– Мне пора возвращаться, – с неохотой произнесла я, когда рожок закончился. – Марк Антуан не прощает долгих обедов.

Энсон встал и подал мне руку, помогая подняться с парапета.

– Эмел, – он задержал мою ладонь в своей чуть дольше, чем требовали приличия. – Спасибо. За то, что не стала спрашивать про контракты. Ты даже не представляешь, как это было мне нужно.

«Я должен увидеть её завтра. И послезавтра. Я не могу её упустить», – отчетливо прозвучало в его голове.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова из-за подступившего к горлу чувства вины. Я развернулась и пошла к дверям офиса, чувствуя его взгляд на своей спине. Я знала, что как только я переступлю порог, мне придется лгать. Либо Марку, либо Энсону. И ни один из вариантов не сулил мне ничего, кроме разбитого сердца.

Я вошла в здание редакции, и прохладный воздух кондиционеров тут же смыл остатки солнечного тепла с моей кожи. С каждым шагом к лифту я чувствовала, как на меня снова наваливается этот тяжелый, многоголосый гул чужих мыслей.

Офис жил своей обычной суетливой жизнью, но сегодня всё казалось мне фальшивым. Проходя мимо стола секретаря, я поймала на себе жадные взгляды коллег-мужчин.

«Смотри-ка, вернулась… На губах фисташковое мороженое, а в глазах – Ларуа. Интересно, Марк уже в курсе, что его «пешка» делает успехи?» – пронеслось в голове у одного из редакторов моды.

Я быстро зашла в дамскую комнату, чтобы умыться. В зеркале на меня смотрела девушка с растрепанными волосами и виноватыми глазами. Я стерла следы мороженого и постаралась придать лицу то самое «деловое» выражение, которое так ценил Марк.

– Соберись, Эмел, – прошептала я своему отражению. – Ты просто делаешь свою работу.

Я вернулась на свое рабочее место и погрузилась в рутину. Нужно было разобрать почту, подготовить пресс-релизы и проверить расписание съемок на следующую неделю. Но буквы на экране компьютера то и дело складывались в имя «Энсон».

Через час ко мне подскочила Камилла. Она якобы пришла за уточнениями по графику визажа, но её глаза горели нездоровым блеском.

– Ну?! – прошипела она, наклоняясь к моему уху. – Я видела вас из окна кофейни на первом этаже. Вы выглядели как герои из романтической комедии. Марк Антуан в своем кабинете уже, кажется, дыру в полу протер, ожидая твоего отчета. Он вызывает тебя через пять минут.

– Камилла, пожалуйста, не сейчас, – отрезала я, не отрывая взгляда от монитора.

– Ладно-ладно, молчу, – она выпрямилась, но я видела, как она едва сдерживается, чтобы не запрыгать на месте от нетерпения.

Раздался короткий звонок селектора. Сердце упало куда-то в область желудка.

– Роудс, ко мне. Сейчас же, – голос Марка был сухим и острым, как бритва.

Я встала, взяла свой блокнот и направилась в его кабинет. По пути я встретила нашего финансового директора. Его мысли ударили мне в виски:

«Если эта девчонка не выжмет из Ларуа контракт, нам придется урезать бюджет на осенние съемки. Всё поставлено на эту карту. Она обязана его уговорить, чего бы ей это ни стоило».

Я вошла в кабинет. Марк Антуан сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Он не предложил мне сесть.

– Ну? – он вскинул бровь. – Вижу, прогулка удалась. Судя по твоему лицу, он всё еще на крючке. О чем вы договорились? Когда мы сможем выслать ему черновик контракта?

Я смотрела на него и понимала, что сейчас наступает момент истины. Марк ждал от меня стратегии обольщения, а я видела перед собой только одинокого человека на парапете Сены, который доверил мне свою тишину.

Я сцепила руки за спиной, чтобы Марк не заметил, как они дрожат, и выдержала его колючий взгляд. В голове у него царил хаос из цифр и амбиций: «Она медлит… Неужели она настолько глупа, что не понимает ценности момента? Или Ларуа оказался крепким орешком?»

– Марк Антуан, всё не так просто, как вам кажется из окна кабинета, – мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё переворачивалось. – Энсон Ларуа – патологический затворник, и он прекрасно чувствует любую фальшь. Если я сейчас, на второй день знакомства, вытащу из сумки ваш контракт, он просто развернется и уйдет. И больше никогда не поднимет трубку, когда увидит номер нашего журнала.

Марк прищурился, барабаня пальцами по лакированной поверхности стола.

– И сколько же времени тебе нужно, Роудс? Ты понимаешь, что конкуренты тоже не спят?

– Ему нужно доверие, а не деловое предложение, – я сделала шаг вперед, стараясь выглядеть максимально убедительно. – Он уже начал подозревать, что я подослана вами. Мне пришлось потратить весь обед только на то, чтобы убедить его в обратном. Если мы будем давить сейчас – мы проиграем всё. Мне нужно больше времени. Нужно, чтобы он сам захотел сделать нам одолжение.

«Хитрая девчонка…» – пронеслось в голове Марка. – «Возможно, она права. Энсона не возьмешь нахрапом, его нужно приручать. Но если она просто тянет время или влюбилась в него, я её уничтожу».

– Хорошо, – наконец произнес он, откидываясь на спинку кресла. – Я даю тебе месяц. Но помни, Эмел: я жду не просто «дружеских прогулок», а результат, который можно будет напечатать на глянце. Если через тридцать дней у меня не будет хотя бы предварительного согласия на интервью – ты вернешься к перекладыванию скрепок. И Камилла тебе не поможет.

– Я поняла, – кивнула я, чувствуя, как по спине стекает холодная капля пота.

Я вышла из кабинета, едва сдерживая желание сорваться на бег. Я только что купила себе тридцать дней. Тридцать дней лжи человеку, который впервые за долгое время заставил мое сердце биться чаще.

Я вернулась к своему столу и увидела, что экран телефона снова светится. Новое сообщение от Энсона:

«Забыл сказать… У меня есть одно секретное место, откуда видно весь Париж, и там нет ни одной живой души. Хочешь поехать туда сегодня вечером?»

Я закрыла лицо руками. Мне было противно от того, как ловко я манипулировала Марком, но еще страшнее было от мысли, что я начинаю манипулировать Энсоном, принимая его приглашения. Мой дар, который позволял мне видеть ложь других, теперь безжалостно подсвечивал мою собственную.

Тридцать дней. Целый месяц жизни под прикрытием. С одной стороны, это была огромная отсрочка, а с другой – тридцать дней ежедневного страха, что Марк потеряет терпение, а Энсон почувствует подвох.

Я посмотрела на экран телефона. Его приглашение светилось мягким светом, как спасательный круг в мутной воде моих интриг. «Секретное место… без живой души».

– Эй, очнись! – Камилла бесцеремонно заглянула через мое плечо. – Ты уже пять минут гипнотизируешь выключенный монитор. Что сказал этот тиран в галстуке? Он тебя уволил или выдал премию за «дипломатию на мороженом»?

Я быстро перевернула телефон экраном вниз.

– Он дал мне месяц, Камилла. Тридцать дней на то, чтобы Ларуа подписал контракт.

Глаза подруги расширились.

– Месяц?! – Камилла ахнула, и, хотя я не могла слышать её мысли, её лицо превратилось в пособие по стратегическому планированию. – Эмел, ты понимаешь, что это значит? Марк Антуан никогда не дает столько времени, если не видит реальной добычи. Он уверен, что ты его зацепила!

Она схватила меня за руку и заговорщицки понизила голос:

– За тридцать дней можно горы свернуть. Если ты правильно разыграешь карты, ты не просто получишь колонку редактора, ты станешь самой влиятельной женщиной в этом издательстве. Но будь осторожна… Марк будет проверять каждый твой шаг.

Я не слушала её. Слова «за тридцать дней» тикали в моей голове как часовой механизм на бомбе.

– Камилла, хватит, – я резко высвободила руку и отвернулась к столу, делая вид, что крайне заинтересована в стопке старых пресс-релизов. – Твои стратегии сейчас – последнее, что мне нужно.

– Да ладно тебе! – она не унималась, присаживаясь на край моего стола и едва не смахнув стакан с карандашами. – Я же как лучше хочу. Послушай, у меня есть знакомая в «Vogue», так она рассказывала, что Ларуа обожает классику. Если ты появишься на следующем свидании в том шелковом платье с открытой спиной…

– Камилла, я сказала – хватит, – мой голос прозвучал суше, чем я планировала. – У меня гора неразобранной почты, макеты Дюмона, которые Марк требует к вечеру, и голова, которая готова взорваться. Я не хочу это обсуждать. Вообще.

Подруга обиженно надула губы, и хотя я не слышала её мыслей, по тому, как она сложила руки на груди, было ясно: она считает меня неблагодарной. Для неё это была увлекательная игра, захватывающий сериал, где она – главный сценарист и стилист. Для меня же это была пытка.

– Ой, какие мы деловые, – фыркнула она, вставая. – Ладно, работай. Но не забывай, дорогая: через тридцать дней карета превратится в тыкву, если ты не принесешь Марку его драгоценный контракт. А я, между прочим, уже присмотрела тебе туфли для твоего первого выхода в качестве редактора.

– Иди уже, – бросила я вслед, не поднимая глаз.

Когда дверь за ней закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Тишина офиса была относительной – сквозь тонкие стены я всё равно ловила обрывки мыслей, пробегавших мимо курьеров и верстальщиков.

«Интересно, Ларуа действительно так хорош в постели, как о нём говорят?» – промелькнуло в голове у парня из рекламного отдела, который как раз проходил мимо моей двери.

«Странно, что он выбрал эту серую мышку из ассистенток…» – подумал другой.

Меня передернуло. Я чувствовала себя так, словно меня выставили на витрину, и каждый прохожий считал своим долгом оценить мои шансы на успех. Но страшнее всего было то, что я начала ощущать себя именно тем, кем меня видел Марк – наживкой.

Я снова открыла сообщение от Энсона. «Хочешь поехать туда сегодня вечером?»

В груди теснилось странное чувство: дикое желание увидеть его, услышать его тишину и одновременно – непреодолимый страх. Каждый раз, когда я буду смотреть ему в глаза, я буду видеть те тридцать дней, которые Марк выжег на моем календаре.

Я тяжело вздохнула и на несколько секунд прижала прохладный корпус телефона ко лбу. Совесть царапала изнутри, но желание еще раз коснуться той тишины, которую дарил мне Энсон, перевесило все доводы рассудка.

Мои пальцы быстро набрали ответ, прежде чем я успела передумать:

«Я с удовольствием. Только предупреждаю: день был сумасшедшим, так что я могу быть не самым лучшим собеседником».

Ответ прилетел почти мгновенно:

«В этом и прелесть моего секретного места – там можно просто молчать. Буду у твоего офиса в семь».

Весь оставшийся рабочий день я провела как в тумане. Марк Антуан пару раз проходил мимо моего стола, его мысли каждый раз обжигали меня, как раскаленный свинец: «Ну же, Роудс, не подведи. Ты сейчас – моя лучшая инвестиция. Главное, чтобы Ларуа не сорвался с крючка до того, как мы подпишем бумаги».

Я старалась не поднимать глаз, делая вид, что поглощена таблицами. Мне было физически больно осознавать, что мой босс считает наши с Энсоном чувства всего лишь «удачной сделкой».

В семь вечера я вышла на улицу. Энсон уже ждал меня. Увидев его, я почувствовала, как узел в груди немного ослаб. Его мысли, когда он увидел меня, были полны искренней радости: «Она пришла. У неё такой усталый вид… Бедная девочка, этот журнал выжимает из неё все соки. Сегодня я не позволю ей думать ни о чем серьезном».

– Привет, – он подошел и мягко взял меня за руку. Его ладонь была теплой и надежной. – Поехали? Город ждет.

Мы ехали молча, и это не было натянутое молчание. Я закрыла глаза, слушая, как в его голове шум большого города сменяется тихим, уютным гулом. Он действительно не хотел от меня ничего, кроме моего присутствия.

Когда мы поднялись на ту самую крышу, о которой он говорил, и перед нами открылся ночной Париж, я почувствовала, что начинаю дышать. Ветер трепал подол моего пальто, а огни внизу казались далекими и неважными.

– Ты сегодня какая-то… прозрачная, Эмел, – негромко сказал Энсон, подходя ко мне сзади. – Будто ты здесь, но твои мысли где-то очень далеко.

Я обернулась. Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его дыхания.

– Просто иногда реальность оказывается сложнее, чем хотелось бы, – ответила я, и это была чистая правда.

Энсон внимательно посмотрел на меня, в его взгляде не было настойчивости – только искреннее сопереживание. Он не пытался нарушить моё личное пространство, хотя стоял достаточно близко, чтобы я могла уловить едва заметный запах его одеколона.

– Реальность в этом городе часто напоминает плохо выстроенные декорации, – негромко произнес он, поворачиваясь к панораме города. – Люди тратят годы на то, чтобы казаться теми, кем они не являются. И самое грустное, Эмел, что в какой-то момент они сами начинают в это верить.

Я настроилась на его мысли. Там была тихая, глубокая печаль, лишенная эгоизма:

«Она выглядит так, будто на её плечах лежит груз всего издательства. Неужели Марк так сильно давит на неё? Мне хочется просто защитить её от всего этого… но я боюсь напугать. Она как натянутая струна, которая вот-вот лопнет».

От этих мыслей мне стало почти физически больно. Он хотел защитить меня от человека, на которого я работала, не зная, что я и есть часть того самого механизма, который сейчас пытается его «поглотить».

– Тебе часто приходится притворяться, Энсон? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.

Он усмехнулся, глядя на шпиль собора вдали.

– Каждую секунду, когда я нахожусь в объективе камер или в зале заседаний. Там я – Ларуа, машина по принятию решений. Но здесь… – он на мгновение замолчал и посмотрел на меня. – Здесь мне кажется, что я могу просто быть собой. И я надеялся, что рядом со мной ты тоже сможешь выдохнуть.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей, лежащей на парапете. Это был простой, почти дружеский жест, но от него по моей коже пробежали мурашки. В его голове промелькнуло:

«Интересно, она догадывается, что я отменил слияние в Берлине просто чтобы постоять здесь с ней? Наверное, это безумие. Но с ней мне не нужно просчитывать ходы. Это так непривычно».

Я смотрела на его профиль и понимала, что каждый час, проведенный с ним, делает мою ложь всё более неподъемной. Марк дал мне тридцать дней. Но Энсон давал мне нечто гораздо более ценное – свою уязвимость.

– Знаешь, – прошептала я, – иногда самое сложное – это не притворство перед другими, а честность с самим собой.

Энсон чуть сжал мою руку.

– Согласен. Но давай договоримся: в этом месте, на этой крыше, мы будем оставлять все маски. Здесь есть только Эмел и Энсон. Никаких журналов, никаких медиа-империй. Просто мы.

Я кивнула, хотя внутри меня всё кричало от осознания того, какую высокую цену мне придется заплатить за это «просто мы».

Мы простояли там еще около часа, разговаривая о мелочах, которые на самом деле значили больше, чем любые деловые новости. Но когда он отвозил меня домой, я уже знала: завтра утром в офисе меня ждет Марк Антуан, и его мысли будут полны не ночного Парижа, а холодной жажды наживы.

Глава 6

Когда на следующее утро я зашла в редакцию, в воздухе уже вибрировало напряжение. Но на моем рабочем столе меня ждало кое-что, заставившее меня замереть на месте.

Там не было помпезного букета из сотен роз, которые обычно присылают в «Chic & Muse», чтобы пустить пыль в глаза. Вместо этого стоял небольшой, изящный бумажный пакет из самой старой книжной лавки Парижа. А рядом – стакан горячего какао, от которого еще шел пар.

Я заглянула внутрь пакета. Там лежало редкое издание стихов, которое я мельком упомянула во время нашего разговора на крыше, сказав, что его почти невозможно найти.

Внутри была записка, написанная его размашистым, уверенным почерком:

«Ты сказала, что реальность бывает сложной. Пусть эти строки сделают её немного мягче. Спасибо за вчерашнюю тишину. Э.»

Я прижала книгу к груди, и в этот момент чувство вины накрыло меня с головой. Он не просто слушал меня – он слышал. Каждое слово, каждое мимолетное желание.

– О-о-о, – голос Камиллы прозвучал за спиной как выстрел. – Какао и антиквариат? Наш медиа-магнат оказывается безнадежным романтиком. Марк Антуан будет в восторге.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.