Александр Харипанчук
Лунное ожерелье 3

Повесть

Предисловие.

Содержание первой книги «Лунное ожерелье».

В первой книге нарисована картина обыденной жизни простого обывателя, живущего в России в начале XXI века. Сюжет повествует о герое, ведущем обычную жизнь, как и большинство людей в стране. Однако судьба преподносит ему неожиданный поворот – он становится обладателем баснословного богатства. С этого момента начинается его захватывающее путешествие, полное приключений и опасностей. В своих раздумьях герой часто задаётся вопросом: действительно ли сокровища, найденные в пещере на Крымском полуострове, приносят ему только хлопоты и тревоги? Он осознаёт, что, возможно, мог бы обойтись и без них. Тем не менее он замечает одно важное преимущество, которое даёт богатство: это свобода выбора и возможность действовать по своему усмотрению. «Чем больше у человека средств, тем шире горизонты его возможностей», ― замечает он. Благосостояние позволяет заниматься благотворительностью, улучшать жизнь как близких, так и дальних родственников, а также путешествовать по миру без каких-либо ограничений, навязываемых нехваткой денег. Однако, несмотря на все плюсы, герой понимает, что богатство может приносить и немало забот, и начинает переосмысливать свою новую жизнь. Наш герой, Иван Алексеевич, и его супруга, Валентина Васильевна, вели обычную жизнь, напоминавшую о временах Советского Союза. На закате своих лет, выйдя на пенсию, они приобрели загородный домик, куда уезжали из своей городской квартиры, чтобы проводить там чудесные летние месяцы. Зимой же они реже приезжали в свой дом, наведываясь туда только в ясную погоду, чтобы протопить его и насладиться зимней природой. Однажды, просматривая телепередачу о сокровищах, спрятанных немцами на Крымском полуострове при отступлении, Иван Алексеевич загорелся идеей посетить тот район и заняться поисками затерянных богатств. Он знал эти места, так как служил там срочную службу матросом. Валентина Васильевна, поддержав мужа, предложила организовать поисковую экспедицию, и вскоре они оказались в Крыму, совмещая отдых на берегу моря с вылазками в горы. Как выразился Иван Алексеевич перед поездкой в Крым: «Отдохнём с тобой, Валентина, на прекрасном крымском побережье и заодно обследуем пещеры, о которых говорилось в телепередаче». С просмотра этого репортажа они и начали своё захватывающее путешествие по Крымскому полуострову. После долгого и изнурительного пути к предполагаемому месту сокровищ, где должно было находиться и легендарное «Лунное ожерелье», они всё же обнаружили клад, запрятанный оккупантами при отступлении глубоко в пещере. Это открытие кардинально изменило их жизнь, преподнеся на старости лет множество неожиданных поворотов и волнений. Иван Алексеевич и Валентина Васильевна долго обсуждали судьбу клада и в итоге решили оставить его у себя, пока на время, потратив малую часть на своих близких и, конечно, на себя. По их расчётам, стоимость сокровищ была колоссальной, и им вскоре предстояло решить: сдавать ли клад государству за процент или оставить всё при себе. А пока клад был надёжно спрятан ими от посторонних глаз. Основную часть сокровищ они оставили в пещере, заложив её камнями для надёжности. А то, что могли унести, вместе с баснословно дорогим ожерельем, перевезли к себе в загородный дом, в потайное место, обустроенное Иваном Алексеевичем. Тем не менее, наш герой сосредоточил свои усилия на продаже драгоценностей, оставив «Лунное ожерелье» при себе как символ удачи, а в дальнейшем решил передавать его по наследству. В это время он также возродил старые связи с друзьями и сослуживцами, с которыми проходил срочную службу на Чёрном море. Возможно, поэтому у него возникло желание приобрести яхту и отправиться в морское путешествие с Остапом Степановичем и новыми друзьями, которых он встретил на пути к исполнению своей мечты. В первой книге подробно описываются захватывающие и полные опасностей поездки в Москву к скупщику драгоценностей, а также процесс подбора персонала и поиска подходящей яхты для морских путешествий. Начало морского плавания ознаменовалось тем, что команда покинула легендарный город Севастополь и направилась к Гибралтарскому проливу, который соединяет Средиземное море с Атлантическим океаном. На первом этапе они планировали преодолеть четыре моря, 3355 морских миль, и выйти к Атлантическому океану. Книга с богатым описанием маршрутов по морям и остановок в портах погружает читателя в красоту мест, которые они пересекали на яхте, а также знакомит с бытом и достопримечательностями городов, где они останавливались.

Кроме того, в подробностях и со знанием дела был описан быт на борту яхты «Арабелла» и впечатления её команды от наблюдений за морскими просторами. Несколько глав посвящены захватывающим приключениям нашего героя Ивана Алексеевича, который во время сильного шторма оказался за бортом. Чудом уцелев после падения за борт во время шторма, он оказался на необитаемом острове и, полагаясь на смекалку, разводил огонь и строил укрытие, чтобы выжить. В конечном счёте его верная команда, отклонившись от намеченного маршрута и тщательно исследуя безбрежные воды Средиземного моря в районе его исчезновения, случайно наткнулась на безымянный остров, где и оказался Иван Алексеевич, выброшенный штормом после падения за борт яхты. Команда спасла его. Первая книга завершается благополучным промежуточным итогом, и команда под руководством капитана Олега Николаевича принимает ответственное решение продолжить намеченный маршрут.

Краткий обзор второй книги, повести «Лунное ожерелье – 2».

В этой книге ведётся повествование о продолжении морского путешествия по Средиземному морю. После того как команда яхты «Арабелла» спасла Ивана Алексеевича, члена экипажа и её владельца, весь коллектив решил продолжить плавание, придерживаясь ранее намеченного маршрута. Их путь пролегал в юго-западном направлении по Средиземному морю, минуя Тунис, в направлении Алжира – города на западном берегу Алжирской бухты, являющегося крупнейшим портом после Порт-Саида. Там их ожидала продолжительная стоянка, заранее запланированная и зарезервированная в местной марине. Далее яхта «Арабелла» проследовала в порт Танжер, располагающийся на стыке побережий Средиземного моря и Атлантического океана. Это крупный портовый город на севере Марокко, у самого побережья Гибралтарского пролива. Гибралтарский пролив – цель первого этапа морского пути команды яхты. Во второй книге «Лунное ожерелье ― 2» в большей части повествуется о плавании по Атлантическому океану, где герои столкнутся с более мощными штормами, чем в Чёрном или Средиземном морях. Основной целью второго этапа плавания для команды яхты «Арабелла» были Багамские острова. Поскольку прямой путь по океану был слишком длинным, капитан проложил курс с заходами на острова, расположенные в Атлантическом океане. Там друзья будут знакомиться с местными обычаями, культурой и кухней жителей этих островов. Во время прохождения этого маршрута экипаж столкнётся с опасностями в виде сильных океанских штормов и преследования пиратов. В конце повести яхту «Арабелла» захватят пираты, обстреляв её из огнестрельного оружия. Капитана и Ивана Алексеевича, хозяина яхты, пираты заберут на свой корабль, а остальные члены команды останутся на обездвиженной яхте, которую пиратский корабль возьмёт на буксир. Вторая книга – повесть «Лунное ожерелье – 2» – заканчивается приходом огромного шторма, в результате которого и пиратская яхта, и яхта «Арабелла» оказываются в очень тяжёлом положении посреди Атлантического океана, за много миль от материка.

Повесть «Лунное ожерелье – 3».

Глава 1. Свирепый шторм. Гибель яхты «Арабелла».

К утру буря утихла, оставив после себя лишь липкую, гнетущую тишину. Иван Алексеевич и Олег Николаевич, вчера брошенные в чрево пиратской яхты, медленно приходили в себя. Каюта покачивалась, словно колыбель, напоминая о свирепом ночном шторме. Они ощутили тяжесть цепей на руках; видимо, их приковали ещё вчера, чтобы не сбежали.

Капитан Олег Николаевич прислушивался к голосам, доносившимся с палубы и из-за двери каюты. И хотя не всё ему было понятно, суть услышанного становилась очевидной. Сведения указывали на то, что их преследователи хотят узнать нечто большее, чем просто поживиться, отобрав яхту «Арабелла» и её содержимое. В этих тщательно спланированных операциях пиратов просматривалась важная и, по всей видимости, опасная миссия, представлявшая угрозу всей команде. Иван Алексеевич, находившийся рядом с капитаном, не понимал сказанного на английском и арабском языках, а лишь взвешивал возможные варианты выхода из сложившейся ситуации. Он не мог остаться безучастным в трудную минуту для всего экипажа, но осознавал, что не сможет ни на что повлиять, тем более находясь в запертой каюте и прикованным цепями. Но внутренний голос всё равно твердил ему о необходимости поиска путей выхода из этого положения. Из нижних помещений доносились приглушённые звуки возмущения и гнева; на палубе тот же человек, что говорил до этого, в ярости обрушился на кого-то из своей пиратской команды. Капитан Олег Николаевич с трудом смог разобрать обрывки громких фраз на английском языке, выражавших крайнее недовольство: «Как вы могли потерять столь ценный груз? Я предоставил вам все возможности для поисков на берегу, столько времени было потрачено впустую, а груз так и не был найден! Я уничтожу вас всех!» – приблизительно перевёл капитан этот гневный крик. Олегу Николаевичу стало настолько плохо, что он застонал. Открылась дверь каюты; видно, за ней всё это время находился охранник. К нему тут же подошёл человек в чёрном. Иван Алексеевич указал на свою окровавленную ногу и на раненое плечо капитана. Когда вооружённый человек отошёл, Иван Алексеевич тихо спросил капитана: «Олег, сильно ли болит плечо?» Капитан в ответ лишь промычал, так как его рот был заклеен скотчем ещё со вчерашнего дня. Иван Алексеевич оторвал кусок от своей рубашки и приложил его к ране капитана, зафиксировав повязку оторванной лентой от рубашки. Затем он перевязал и собственную рану на ноге. Через несколько минут после ухода охранника в каюту вошли двое: один из них был Чарли – их давний знакомый; другого человека они видели вчера при захвате яхты «Арабелла», когда тот отчитывал своих подопечных на верхней палубе. Чарли на ломаном русском языке задал всё тот же вопрос, что и раньше: «Где содержимое сундука? Где карты и бумаги, которые там находились?» Отвечать капитан начал после того, как со рта у него сняли скотч. В очередной раз капитан дотошно стал объяснять Чарли и стоявшему рядом напарнику, что при крушении чужой яхты они спасли только одного человека и что сундука при нём не было. После третьего вопроса к капитану человек, пришедший с Чарли, выглянул в дверь каюты и что-то крикнул – похоже, он настойчиво звал кого-то. Тут же вошли двое в чёрном и подвесили пленников за руки к потолку каюты, где, как и в стенах, были вмонтированы металлические кольца. Было видно, что эта каюта у пиратов служила пыточной. Чарли с напарником вышли, а люди в чёрном с повязками на лицах принялись избивать капитана и Ивана Алексеевича, используя их тела как боксёрские груши в спортивном зале. Избиение проходило молча, без криков со стороны истязателей, с небольшими интервалами на отдых. Так продолжалось, пока Иван Алексеевич и капитан не потеряли сознание. Придя в себя после того, как их окатили холодной водой, они увидели перед собой всё того же Чарли и его начальника. Последовали те же вопросы, что и ранее: «Где сундук и его содержимое?» Ответ был тем же: «Мы спасли только человека, а сундука не видели», ― и их снова принялись истязать. После третьего избиения капитан и Иван Алексеевич уже больше не приходили в себя, даже после того, как их окатывали по несколько раз холодной морской водой.

Тем временем остальные члены команды – механик Остап Степанович, кок Николай Михайлович и матросы Михаил с Артёмом – сидели понуро на палубе яхты «Арабелла», оглядываясь вокруг. Их яхта напоминала им ужасные фильмы про морские катастрофы прошлых лет: парусов практически не было, мачты повалены, кокпит (рулевой пост) полностью разрушен. Океан вокруг них играл громадными волнами, словно сказочный великан желваками, готовый в любую минуту поглотить обездвиженную и разрушенную пулями и штормом яхту «Арабелла». Всю ночь команда сражалась со штормом: ветер гонял волны со скоростью 8,0–10,7 м/с, и они достигали шести-восьми метров. Бывали мгновения, когда волна захлёстывала неуправляемую яхту, перекатываясь по палубе. Команда, закалённая печальным опытом падения человека за борт, была пристёгнута карабинами к перилам, и на всех были спасательные жилеты. К полуночи шторм усилился так, что арабский корабль, тянувший их, не мог вместе с «Арабеллой» вскарабкаться на гребень волны; спустя час ураганного ветра буксировочный канат порвался, и яхту стало крутить вокруг оси. Ветер налетал ещё сильнее, и волны, поднимаясь словно хищные чёрные птицы, нависали над палубой, метали «Арабеллу» во все стороны. Команду охватил панический страх. В исступлении, в крайнем возбуждении, они молили о помощи, искренне взывая к Богу. Вокруг бушевал шторм, вода била о борт, словно сам гнев природы был обращён к ним, и каждый новый удар казался последним. На фоне общего хаоса слышался громкий голос Остапа Степановича: пытаясь сохранить хладнокровие, он приказывал держаться до конца. Он понимал, что их шансы на выживание ничтожны: если они не соберутся с духом и не начнут действовать сообща, яхту, лишённую и двигателей, и парусов, разнесёт ураган. «Держитесь крепче!» – кричал он во весь голос, стараясь перекричать рёв стихии. В его глазах отражался отблеск решимости, смешанный с ледяным ужасом. Он знал: спасение – в холодной голове и слаженных действиях. И вдруг сквозь бушующую мглу промелькнул робкий огонёк – еле различимая точка в чёрном водовороте. «Что это?» – недоумевала команда. Матрос Михаил закричал механику прямо в ухо: «Что там может быть? Неужели та пиратская яхта вернулась?» Но пока они вглядывались в непроглядную темень, огонёк исчез, словно мираж, поглощённый бездной. И тогда, словно единый организм, объединённый общей целью, команда начала действовать с ювелирной, безупречной точностью. В каждом взгляде – стальная решимость, в каждом движении – готовность отдать жизнь за товарища. «Держитесь, ребята! На всё воля Божья!» – прохрипел механик Остап Степанович, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в штурвал, словно в последнюю нить, связывающую их с миром в этом вихре чудовищной силы. Под утро ветер сбавил свой натиск, и шторм пошёл на убыль. Команда, обессиленная от тяжёлой ночной работы по спасению яхты, сидела на верхней палубе, поникнув от безысходности, не зная и не понимая, что им нужно делать. Молчали. Первым нарушил тишину матрос Михаил, обращаясь к механику: «Остап Степанович, нас несёт ветер в неизвестном направлении, у нас нет ни компаса, ни спутниковой навигации, у нас даже нет секстанта. Что мы будем делать?» Вопрос матроса повис в воздухе, но через несколько минут механик проговорил, как бы отвечая всем, а не только Михаилу: «Будем думать».

Остап Степанович через силу улыбнулся, провёл пальцем по небритой щеке и вдруг заговорил твёрдым голосом, каким обычно он разговаривал до происшествия: «Пока относительное спокойствие. Осматриваем всё судно. Начинаем с кормы. Обязательно просмотреть все тяги руля. С двигателем всё ясно: нам его не восстановить, не будем тратить время впустую. Если сможем держать хоть какой-то курс, будем действовать по старинке – по звёздам и солнцу. Если нет – по облакам и птицам». Он встал, плечи расправились, и в команде словно что-то щёлкнуло: у захваченных унынием людей появился повод поднять головы повыше, обрести надежду.

Матросы Артём и Михаил спустились в трюм для осмотра; остальные – кок Николай Михайлович и механик Остап Степанович – направились к пострадавшим мачтам и парусам, по ходу осматривая такелаж: вдруг удастся соорудить хотя бы один парус из кусков брезента. Механик вытащил из машинного отсека старую катушку от стартера с торчащей проволокой и, не теряя времени, показал, как сделать компас. Михаил, дрожавший от холода и усталости, увидев, как команда пришла в движение, повеселел; глаза его засияли от внезапного оживления. «У меня есть карманные часы», – проговорил он и протянул их механику. Часы были с циферблатом, покрытым соляной коркой. «Солнце покажет нам стороны света, а часы – путь, если солнце выйдет сегодня из-за туч». Небо, словно услышав его слова, начало расчищаться: высокие облака разошлись, и первая бледная полоска солнечного света упала на волны. Остап Степанович выставил вахту: двое на руле, двое с трудом собирали разбросанные повсюду куски парусины и сшивали из лоскутов большое полотно. Матрос Михаил выбросил за борт бутылку с запиской – на случай, если кто-нибудь увидит её с проходящих по этому курсу кораблей или яхт. «Берём поправку на движение ветра, – объяснял механик, – на данный момент это юго-запад, значит, если направимся на северо-восток, есть шанс выйти в судоходную полосу, насколько я помню, последний маршрут, проложенный капитаном. Если увидим чаек – постараемся двигаться за ними: они далеко от земли не улетают. Если увидим дым от кораблей – идём к дыму». Он говорил спокойно, и в этих простых словах-командах звучала уверенность, которой так не хватало утром.

Ритм усердной работы на яхте вернул людям надежду: команда делала то, что умела лучше всего – искала шансы на выживание с железной расчётливостью морских волков. Внезапно с дальнего выступа мостика раздался крик: «Неопознанный предмет на горизонте!» Все обернулись. Горизонт с первого взгляда был пуст, но чуть левее, у самой линии воды, все увидели чёрный силуэт – нагромождённый остов, как будто отломанный гигантский киль, поднявшийся над морской гладью. Предмет на воде не двигался, над ним кружились чайки, а где-то внизу от него тянулся лёгкий столб дыма. Расстояние было слишком велико, чтобы всё рассмотреть детально. Механик Остап Степанович продолжал внимательно рассматривать в бинокль обломки, и в тот момент, когда изображение пришло в фокус, его лицо побледнело: на остове виднелись паруса, причём не совсем обычные: тёмные, заплатанные, как будто собранные из старых парусов и холста, и на корме колыхался кусок ткани, напоминавший флаг. Остап Степанович повернулся к команде и коротко сказал: «Подойти на яхте мы не сможем, у нас нет возможности маневрировать. Готовьте шлюпку – это наш шанс или ловушка. Но сидеть и ждать нельзя».

Команда, уставшая до изнеможения, вдруг ожила: сердца у них усиленно забились от волнения.

Но предчувствие опасности всё равно витало в воздухе, окропляя их солёными брызгами, которые приносил усиливающийся ветер, а подсознание предательски шептало, что этот день ещё не окончен.

До остова обломков на горизонте было не более двух-трёх миль, но обездвиженная яхта не могла приблизиться к нему даже на милю – её сносило течением и ветром в противоположную сторону.

Ветер начал усиливаться: видимо, вчерашний шторм возвращался – не успокоившись на достигнутом частичном разрушении яхты «Арабелла», он решил добить её окончательно. Остап Степанович знал, что рекомендуемое направление движения яхты в штормовую погоду ― под углом 45 градусов к волнам. Проходя высокую волну по диагонали, судно избежит прямого столкновения и будет подниматься и спускаться с волны максимально плавно. Однако для дрейфующей яхты такой возможности нет: любая волна может её захлестнуть или даже перевернуть. Особенно опасны волны с обрушивающимся гребнем, которые могут обрушиться на палубу большой массой, сметая всё на своём пути. Чтобы снизить риски от приближающегося шторма, он решил использовать специальное устройство – плавучий якорь, который будет тормозить судно и удерживать нос по направлению к волнам. Он так же дал команду проверить шлюпку, чтобы плыть к замеченному предмету на горизонте. Матрос Артём, после беглого осмотра шлюпки и надувной лодки с мотором, доложил: «Остап Степанович, после вчерашнего обстрела из пулемётов наши спасательные средства не пригодны к плаванию – все изрешечены пулями!» Обломки полузатонувшего корабля, видневшиеся в океане, были, по-видимому, недалеко. Однако подойти к ним не представлялось возможным, и это глубоко расстроило всю команду. «Нам предстоит смириться с волей судьбы, – проговорил механик, подзывая команду к себе и объясняя сложившуюся ситуацию. – В океане яхта далеко не статична, – продолжил он, делясь многолетним опытом, – она качается, поворачивается, дрейфует и постепенно разрушается, пока мы не примем меры или пока на неё не подействуют внешние факторы (ветер, течения, волны). Направление и скорость в основном зависят от ветра (снос под ветер), течения и формы подводной части корпуса. Нас будет преследовать, особенно в шторм, дифферент – наклон судна в продольной плоскости (разница между осадкой носа и кормы) – и креновые явления: при заходе боковой волны яхта будет сильно крениться и качаться; при длинном взлёте и падении на волну возможны толчки носом, а при заходе на волну кормой – «плоский удар». Без стабильного руля или двигателя яхта может хаотично вращать нос то в одну, то в другую сторону, особенно при смешанном направлении ветра и волн – это повышает риск неуправляемого разворота и поворота борта яхты к волне, а это чревато переворотом судна. Вот что ждёт нас впереди», – закончил механик свои неутешительные для команды пояснения сегодняшней действительности. Ветер тем временем всё усиливался. Волны стали сильнее биться о борт яхты, порой заставляя её вертеться вокруг своей оси. Руль практически не работал – скорее всего, механизм, соединяющий перо руля с управляющим органом, повреждён. Как это часто бывает в открытом океане, шторм налетел неожиданно, хотя Остап Степанович и предполагал ухудшение погоды. Сначала океан был в меру спокоен; лишь усилившийся ветер поднимал волны повыше. Неожиданно воздух сжался: потемнело, как будто кто-то зашторил окна в комнате. Небо побледнело, затем потемнело до цвета ржавой стали; облака со всех сторон сомкнулись в сплошную стену. Наступила минутная тишина – пропал шум волн; потом пришёл звук, низкий, нарастающий, как раскат грома в подземелье. Ветер ударил внезапно – сначала резкими порывами, затем его сила выросла до свиста, а свист превратился в рёв. Волны, которые до этого казались ровными, развернулись тоннами воды: гребни поднимались стенами, водяные хребты ломались и обрушивались с треском, белая пена летела в лицо, как холодная пыль. Дождь хлестал вбок, будто небесные реки прорвались и поливали океанскую поверхность словно из ведра; каждая капля била по коже, как мелкий щебень. Горизонт исчез; вокруг – одна непрерывная масса движения и шума. Молнии резали тьму, освещая на мгновение рваную поверхность волн; гром гремел так близко, что, казалось, касался палубы. Мир словно завертелся, бросая яхту «Арабелла» то вправо, то влево, а иногда её нос уходил так глубоко в пучину океана, что, казалось, она не вынырнет. В этой мгле и рёве океан казался живым, внезапно проснувшимся, безжалостно и беспощадно требовательным к каждой частице того, что пыталось держаться на его могучей спине. Остап Степанович пытался выкрикивать команды, но в таком шуме и при вращении яхты ничего не было слышно. Очередной резкий шквал ураганного ветра и набежавшая следом крутая бортовая волна резко накренили яхту под большим углом, что привело к внезапному развороту корпуса боком к волне. Яхта, настигнутая огромной волной, накренилась и перевернулась. В вихре воды, в грохоте волн и свисте ураганного ветра крики о помощи терялись; в эти минуты некому было помочь терпевшим бедствие морякам – каждый старался выжить, опираясь лишь на свой ум, свои силы и волю духа.

Конец 1 главы.

Глава 2. Последствия кораблекрушения.

После того как яхта от сильной волны легла на бок, команду охватил ужас. Механик, ведомый опытом, кричал команде, чтобы отстегнули карабины: пучина не должна была затянуть их вместе с яхтой, которая в этот момент, перевернувшись, запрокидывала своё днище вверх. Вся команда оказалась под перевернувшейся яхтой, на несколько метров в пучине океана. Под водой всё казалось замедленным: каждое движение давалось с трудом от холода и сопротивления воды. Кок Николай Михайлович, держа матроса Михаила за плечо, пытался жестами показать ему дорогу наверх, к спасительному воздуху. Руки, обмотанные ремнями, искали по светящимся щупальцам водяных брызг застёжки, ногти царапались о пластик, воздух в лёгких был на вес золота. Внутри перевёрнутого корпуса гул моря превращался в тяжёлое эхо; действия команды были направлены только на то, чтобы выбраться на поверхность. Матрос Артём, захлёбываясь, наполовину потерял сознание. Механик схватил его за руку, отстегнул второй страховочный линь с пояса и с силой потянул на себя. Он тянул его в сторону и вверх, где через щели виднелась полоска света: там, где днище выходило из воды, был узкий просвет, за которым – поверхность и бурлящий океан. Словно по команде, каждый бросил всё лишнее и устремился наверх, вырываясь из непроглядной тьмы и забвения. Холод жгуче врезался в лёгкие, но один за другим они всплывали и, захлёбываясь, наполняли лёгкие свежим воздухом вперемешку с брызгами солёной воды, приходили в себя. Над головой – скошенная линия неба и перевёрнутый мачтовый лес, оторвавшийся от корпуса; спасательные фонари, работавшие автономно, подпитываясь солнечным светом, отражались в воде, как глаза морских чудовищ. Команда ухватилась за выпуклое днище, цепляясь за рёбра и выступы, стараясь не соскользнуть обратно. На вывернутой части яхты образовалась небольшая площадка, достаточная, чтобы устроиться полукругом и следить друг за другом, чтобы никто ненароком не соскользнул обратно в океанскую пучину по скользкой поверхности днища, на которой они нашли спасение. Все были травмированы: у кого-то порезы на лице, на руках и спине. Матрос Михаил дрожал так, что у него стучали зубы – то ли от холодной воды, то ли от нервного срыва; он всё-таки был не так опытен, как кок Николай Михайлович и механик Остап Степанович, которые пережили немало морских походов и приключений. Механик молча вынул из кармана складной нож, проверил газовый фонарь и передал его коку – нужно было осмотреться и понять, сколько воздуха ещё осталось под корпусом; от этого напрямую зависела плавучесть уже затопленного судна. Вдалеке они увидели нагромождение камней, похожее на берег острова. Они примостились на вывернутом днище, глотая солёный воздух, радуясь, как дети. Волны продолжали швырять корпус затопленного судна, но виднеющиеся на горизонте камни и скалистое возвышение давали им надежду на спасение. «Нужно потерпеть ещё немного, – громко прокричал осипшим голосом механик. – Рядом земля!»

Ветер, в очередной раз усилив свои порывы, погнал перевёрнутую яхту «Арабелла» прямо на громоздившиеся впереди камни и скалы, которые грядой простирались вдоль предполагаемого острова. «Если мы будем двигаться с такой скоростью на скалы, наше судно разнесёт в щепки вместе с нами!» ― прокричал кок Николай Михайлович. Матрос Михаил еле дышал, трясся от холода, а может быть, от нервного переутомления и переживания; его поддерживал механик, одной рукой держа за спасательный жилет, а другой ― за выступ днища яхты. До столкновения с камнями оставалось буквально двадцать минут. Механик Остап Степанович, как самый опытный мореплаватель, взял командование в свои руки и прокричал: «Как только окажемся в двадцати метрах от скал, прыгайте в догонявшую нас волну и старайтесь грести по диагонали к берегу!»

Остап Степанович старался сдержать панику среди команды, понимая, что суета и незнание, как себя вести в экстремальных ситуациях, неминуемо приведут к гибели. Он ещё раз коротко повторил команду, замер на борту и, как только волна подхватила перевёрнутую яхту, и они оказались на пике подъёма, скомандовал: «Вперёд! Прыгайте по моей команде!»

Волна, как огромная живая рука, подбросила их – и они прыгнули. Холодная вода мгновенно сжала грудь, уши наполнились свистом ветра и плеском; доски, ковёр, какие-то деревянные куски носились рядом, ударяясь о камни. Михаила, слабеющего и обессиленного, едва удерживал спасательный жилет на поверхности воды; его рука, державшая механика за пояс, выскользнула, но рядом оказался кок Николай Михайлович, схватил его за одежду и оттащил подальше от ломающих всё на своём пути волн. Остап Степанович грёб по диагонали, как учил команду, выбирая между валом и обломками разрушенной яхты, и тянул за собой заострённую балку – импровизированный плот, к которому цеплялись остальные.

Последовал ещё один сильный удар волны, и «Арабелла» со стоном разбилась о скалы, будто торпеда врезалась в атакуемый корабль неприятеля. Когда волна отступила, четверо мужчин, бормоча и кашляя, выбрались на узкую полоску каменной гряды. Камни рвали кожу на ладонях и коленях, холод пронизывал до костей, но спасение было рядом: под перевёрнутой яхтой, отброшенной от скалы на прибрежную полосу, в секции корпуса образовалась ниша. «Временное укрытие от ветра и непогоды», – подсознательно подумал механик, увлекая товарищей за собой. Он первым добрался до неё, перевернул кусок обшивки, закрывавший вход, и помог Михаилу и остальным забраться в нишу. «Надо согреться и перевязать ногу, да и ребят осмотреть, нет ли переломов», – подумал он. Он нащупал в кармане мятую сигнальную ракетницу – та чудом уцелела – и, пока руки ещё не сильно дрожали, поднял её над проёмом и выстрелил в истерзанный непогодой горизонт, чтобы сориентироваться на местности. В небе вспыхнуло красное пятно. Все начали всматриваться, стремясь понять, где они находятся, и пришли к общему мнению, что это остров. На острове, казалось, никто не жил: только камни и скалы и редкие заросли кустарника, но где-то вдали, над самыми гребнями скал, клубился тонкий столб дыма – знак, который мог означать, что кто-то зажёг огонь. Они забились в нишу под обшивкой, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Морская вода капала с борта «Арабеллы», и на губах у всех ощущалась солёная горечь. Остап Степанович, осматривая товарищей, кратко и чётко сказал: «Сначала перевяжем раны, потом пойдём вверх по склону к дыму. Нужно узнать, кто разжёг костёр в такую непогоду». Никто не возразил. Ветер по-прежнему дул с неимоверной силой, будто потешаясь над ними, но под обломками их бывшего судна им уже ничего не грозило; беспокоило лишь одно – кто зажёг огонь на скале: друзья или враги?

Сумрачность неспокойного, непогожего дня быстро перетекла в ночь, которая окутала и без того мрачное побережье. Ветер всё так же хлестал солёными брызгами с моря, не переставая и злорадствуя уже вторые сутки подряд. Потерпеть крушение ― это значит перенести нервное и физическое потрясение, от которого команда яхты «Арабелла» только спустя несколько часов начала отходить. Тела были в царапинах, руки изодраны в кровь. Слава Богу, обошлось без переломов и вывихов. Воды и пищи не было, и слабость от пережитого, от нечеловеческих физических нагрузок и голода одолевала их, подчиняя меланхолии, унынию и тоске. К полуночи ветер начал ослабевать. Команда, отдохнув и перебинтовав раны чем попало, в основном своими рубашками, которые и так были разорваны, чувствовала нехватку воздуха под перевёрнутым днищем, и все решили выйти наружу из своего убежища. Они кое-как выползли из него и сели полукругом у перевёрнутого корпуса – временного укрытия от ураганного ветра, расположившись с подветренной стороны. Тёмное ребро яхты было как надгробие: знакомое, но беспомощное. Матрос Артём с повязанным платком на лбу пытливо ощупал карманы – уцелевшие вещи были испорчены водой: коробок спичек, мокрый и уже никому не нужный, несколько размокших таблеток из спасательного набора, кусок бинта, который уже пошёл в ход как повязка. Солнечный палубный фонарь «Арабеллы», чудом не потухший, лежал в песке и давал слабое жёлтое пятно, которое казалось светом надежды. Такие фонари оснащены солнечной панелью, которая в течение дня улавливает солнечную энергию и преобразует её в электричество. Затем электроэнергия сохраняется в перезаряжаемых батареях внутри фонаря. С наступлением темноты накопленная энергия используется для освещения светодиодов. Запах смолы, водорослей и ржавчины проникал в ноздри; на губах оставалась горечь соли, металла и крови. Кок Николай Михайлович нашёл рядом с поверженной яхтой две бутылки воды в пластиковых ёмкостях, но её там было катастрофически мало: бутылки передали по кругу, и каждый сделал по несколько глотков, утолив на время жажду. Глаза, воспалённые от брызг и бессонницы, смотрели на море и на лесную кромку вдали, где между ветвями наверху мелькало свечение; вероятнее всего, от костра, который с вечера пылал в этом месте. Свет был далёким, но он становился центром разговоров и коротких, смутных планов на утро: как туда забраться и посмотреть воочию, что же всё-таки там происходит. Механик Остап Степанович голосом, не терпящим отлагательств, приказал: «Сегодня попробуем развести огонь – жечь всё, что даст тепло. Завтра Артём идёт по берегу на восток, может, что найдёт из вещей с яхты; Николай Михайлович – вглубь, искать пресную воду и укрытие. Я постараюсь забраться на вершину скалы, где горит огонь, и всё там разведать, а Михаил из-за своей слабости остаётся здесь, будет поддерживать огонь, если мы его сегодня разведём, и ловить рыбу для нашего пропитания». Его голос дрожал, но в нём слышалась решимость – та самая, от которой зависело, кто из них удержится на плаву и сохранит внутреннюю волю, не растратив последние силы на пустые надежды. Они собрали немного сухого плавника и обрезки парусины, чтобы развести костёр. У кока, самого запасливого человека на яхте, нашлись спички, заранее завёрнутые в полиэтиленовую плёнку и бережно хранившиеся на его поясе. Сушняк и куски парусины горели тускло: костёр разжигали два часа, прежде чем он более или менее разгорелся, и перевёрнутый корпус яхты наполнился дымом, который выходил в зияющую дыру в корпусе. Сидя возле еле тлеющего костра, они грели измождённые руки; тепло действовало на них почти как лекарство: лица немного прояснились, речи стали более связными. Матрос Михаил тихо заговорил: «Остап Степанович, я восстановился, полон сил, не хочу оставаться здесь и быть обузой для всех». «Миша, нам всё равно придётся оставить здесь человека, и ты, как самый слабый в данный момент, займёшься поддержанием костра и ловлей рыбы. Этим ты неимоверно выручишь нас, за что мы будем тебе безмерно благодарны», – ответил механик. Успокоив Михаила, механик дал указание поспать немного. Ночь тянулась медленно. Каждый час один из них поднимался и смотрел в проём, в темноту, вслушиваясь в чудовищный шёпот прибоя, в шорохи, которые могли оказаться опасными. Ум снова поднимал старые образы: яркий салон «Арабеллы», смех на палубе, розовое океанское утро. Но эти картины всё чаще разбивались о жёсткую реальность: холод, голод, содранные до крови ноги и ладони; наваливалось ощущение, что каждая минута теперь может стать решающей. Когда первые светлые полосы рассвета начали брезжить на горизонте, капитан встал и попросил внимательно его выслушать. Он сказал тихо, но так, чтобы все услышали: «Мы живы. И это самое главное. Попробуем сохранить силы и заняться делом, которое будет способствовать нашему спасению. Под лежачий камень вода не течёт. Действуем по утверждённому вчера плану: я поднимаюсь наверх, Николай Михайлович идёт вглубь острова, Артём идёт по прибрежной полосе острова на восток, а Михаил остаётся за хозяйством». Все, не сговариваясь, встали, и каждый пошёл по заранее определённому маршруту. Солнце ещё не успело подняться высоко, но воздух уже был наполнен теплом, исходящим от утреннего светила. Утренняя тишина нарушалась лишь шелестом листвы под ногами и отдалённым криком чаек. Каждый знал свою задачу; каждый был готов к трудностям. Впереди ждали неизведанные тропы – возможно, опасности, но также надежда на успех и вера в то, что их усилия не пропадут даром. В такие моменты человек, движимый общей целью, чувствует себя частью чего-то большего, чем своё «я», и готов к самопожертвованию. Михаил, оставшись один на берегу, немедленно принялся за поручение механика – собирать сухие дрова; их здесь было в изобилии. Ему ещё предстояло соорудить острогу, и пока он собирал хворост на ночной костёр, в голове перебирал варианты из фильмов и книг о путешественниках: что можно использовать в качестве острого наконечника для палки, чтобы, как гарпуном, ловить большую рыбу. После сбора нужного количества дров Михаил вернулся к своим мыслям о гарпуне, словно это было не просто его обязанностью, а проверкой собственной изобретательности. Он выбрал молодую упругую ветку – примерно два метра, сравнительно прямую; на тонкие сучья не обращал внимания, они пригодятся как оперение. Рядом он обнаружил металлический кусок. «Скорее всего, от корпуса яхты «Арабеллы», – подумал он. Сердце сжалось от удачи: ничего лучше и не придумаешь. Он обрезал ножом обломок ветки, снял с неё кору и подвернувшейся под руку проволокой привязал найденный железный кусок к концу палки, предварительно заострив: он положил его на большой валун и долго бил булыжником, делая края тонкими. Для надёжности он вытянул из кармана ремешок от рюкзака и ещё раз закрепил наконечник. Полоску согнул, чтобы получилась небольшая скоба, и притянул ею наконечник к древку. Михаил туго намотал ремешок, а затем поджёг край – синтетика оплавилась и прихватила узел, как клей. Чтобы рыба не соскальзывала, сделал зазубрину на пластине. На конце древка он закрепил длинную верёвку ― найденный линь среди обломков; им он планировал доставать рыбу после удачного броска. Ветер приносил запах соли, рыбы и чего-то ещё – возможно, горелого масла, которое при крушении яхты растеклось в округе. Михаил подбросил дров в костёр, положив большие куски сушняка, чтобы они горели дольше. В голове вертелись сцены из фильмов о том, как бросают гарпун: резкий бросок, металлический шлепок по воде, всплеск и тяжесть на конце верёвки. Но теперь это было не кино – тут всё зависело от его умения сделать всё быстро и точно. Когда огонь разгорелся и запах дыма смешался с солёным воздухом, Михаил сделал последний осмотр остроге, в уме похвалив себя за сообразительность. Он провёл небольшой тест: метнул острогу в проплывавшую под водой рыбу с расстояния двух метров, но промахнулся. Негромкий всплеск его импровизированного приспособления для ловли рыбы и то, как оно легко входило в воду, придал ему надежду, что у него всё получится.

Тем временем матрос Артём двигался по берегу острова в восточном направлении. Солнце разогревало его молодое, разгорячённое тело, быстрая ходьба также этому способствовала. Он шёл, помогая себе палкой, вырезанной из дерева, растущего у моря, и осматривался по сторонам. Его главная задача – пройти как можно дальше по прибрежной полосе в поисках всякого рода предметов, выброшенных на остров после кораблекрушения, и по ходу движения наблюдать за горизонтом: вдруг появится какой-нибудь корабль. Пройдя милю вдоль берега, Артём нашёл палубный ящик, в котором когда-то на яхте «Арабелла» хранились запасные спасательные жилеты и рабочая одежда. Открыв его и увидев, что ящик полон, он обрадовался: «Будет чем прикрыться в прохладные и ненастные ночи». Он подумал, как кстати он его нашёл, ведь все они были почти голые, в изорванной одежде. Артём, опасаясь, что ящик смоет прибрежной волной, начал оттаскивать его подальше от берега.

Занимаясь делом, он краем глаза заметил движение у самой кромки моря – примерно в пятидесяти шагах. Бросив ящик, Артём выпрямился и пошёл в ту сторону. По мере приближения, внимательно приглядываясь, он понял: перед ним стоял человек небольшого роста с поднятой палкой, издававший истошные, пугающие крики. Его тело и кудрявые волосы были синего цвета. Артём удивлённо подумал: «Может, мне это мерещится?» Он ущипнул себя за руку, но видение не исчезло. Подойдя ближе, он увидел, что синева тела стоявшего перед ним человечка была искусственной – скорее всего, это краска или глина. Доказательством тому были ноги стоявшего перед ним человека: от щиколоток и до пят они были естественного человеческого цвета, но сильно испачканы грязью. Из-за прибрежных кустов выглядывали ещё несколько таких же людей с такой же окраской. И вдруг в его сторону полетели палки, похожие на копья: на концах палок были привязаны острые каменные наконечники. Копья втыкались в песок у его ног – было очевидно, что ими целятся мимо, чтобы напугать. Артём остановился: страх за жизнь сковал его движения. У него мелькнула мысль броситься бежать, но любопытство пересилило страх: он отбросил свою палку и, подняв руки, показал тем самым, что не представляет угрозы для них. Его руки дрожали, но он держал их поднятыми. На мгновение всё замерло: крики прекратились, только море шуршало прибрежной волной, ударяясь о песок, да где-то вдали кричали чайки. Один из маленьких человечков, окрашенных в синий цвет, медленно приблизился к нему. В глазах этого человека Артём вдруг ощутил не столько враждебность, сколько усталость и какую-то отрешённость. Тот не бросил палку, а держал её, не направляя на него заострённым концом. «Человек?» – проговорил Артём, прижимая обе ладони к груди. «Я не представляю для вас опасности». В ответ послышался необычный, искажённый голос; кто-то из толпы односложно и протяжно повторил: «Человек… Человек…» Другие переглянулись, кто-то шепнул что-то на языке, понятном ему отдалённо, как давно услышанному в каких-то приключенческих фильмах. Угрожающий вид синих человечков постепенно начал сменяться более нейтральным: они стали обнюхивать воздух и, не решаясь подойти ближе, делали небольшие шаги к Артёму. Он медленно опустил руки и поманил их за собой, ведя к ящику, найденному на берегу. Подойдя к нему, он взял ящик за край и аккуратно приоткрыл крышку, чтобы все видели, что там. Внутри лежали спасательные жилеты, свёрнутые пуловеры, пара курток и что-то ещё из тёплых вещей, пахнущее морем и машинным маслом. Слов не понадобилось – реакция была мгновенной. Окрашенные в синий цвет люди бросились к ящику, будто голодные собаки к куску хлеба: кто-то схватил жилет, кто-то вырывал из рук соплеменника кофту, а женщина грубой, потрескавшейся рукой прижала к груди маленький красный шарф и заплакала голосом, больше похожим на стон. Они хватали всё с жадностью, но осторожно, как будто каждую вещь нужно было сначала ощупать и удостовериться, что это не обман. Один из стариков снял с пояса небольшую ёмкость – видно, из сушёной продолговатой тыквы, ― с жидкостью и протянул её Артёму как знак благодарности. Артём сел на песок, открыл пробку из сухого мха: внутри ёмкости была мутная жидкость. Он снова закрыл ёмкость. Старик взял ёмкость обратно, сделал глоток, закрыл глаза и улыбнулся той же странной улыбкой, какую Михаил когда-то видел у моряков в портах, уставших после долгих рейсов и хлебавших ром. Артёму пришлось последовать его примеру и пригубить содержимое. Дыхание у него перехватило, словно от глотка спирта. Старик, угощавший его, добродушно рассмеялся. Один из группы подошёл ближе, бросил свою палку-копьё и, не произнеся ни слова, протянул Артёму руки ладонями вверх в знак мира. Его ладони были грубыми на вид и покрыты мозолями, но, когда Артём положил свои ладони на них, между ними возникло молчаливое соглашение: они – люди, оказавшиеся на одном берегу. Пока они обменивались осторожными знаками доверия, Артём заметил на шее одного из юношей металлическую пластину, к которой были прикреплены пучки человеческих волос. Сердце у него ёкнуло: «Неужели это скальпы?» В голове промелькнула тревога вперемешку с ужасом. Он не знал, как всё это понимать и что делать. За всей этой суматохой Артём не заметил, как день подходил к концу. Солнце, затуманенное облаками, опускалось к горизонту, и прохладный ветер усиливался. Синие человечки стали делить одежду в ящике, помогать детям одеваться и подбадривать друг друга жестами. Артём взял один из жилетов и, чувствуя, как в груди медленно возвращается спокойствие, подумал о том, что придётся решать дальше: идти вглубь острова с этими людьми или ждать помощи у воды. Но подошедший к нему человек, которого Артём первым заметил на побережье, грубо вырвал жилет у него из рук и крикнул что-то своим соплеменникам на непонятном для Артёма языке. Он опешил, но виду не подал, просто отошёл в сторону и начал наблюдать. На берегу, где ещё недавно царили дружелюбие и взаимопонимание, начала нарастать зловещая тревога, как будто в одночасье что-то переменилось в этих людях, обмазанных синей краской. И тут на Артёма набросилась толпа и связала его по рукам и ногам самодельными верёвками, которые он ранее видел замотанными у них на поясе. От неожиданности – хотя эти люди и уступали ему в силе – он не успел даже попытаться защититься или убежать. В голове вертелась одна мысль: «Как они ловко меня перехитрили, убаюкав мою бдительность своим хорошим отношением!» Пока Артём лежал на берегу, связанный верёвками, у него внезапно возникла докучливая мысль: «Как они меня будут перемещать к себе в лагерь? Нести, наверное, не смогут – на вид они были тщедушными, как подростки. А своим ходом я не смогу идти – ноги связаны». Эта неотвязная мысль вертелась у него в голове до тех пор, пока к нему не подошёл человек, похожий на вождя, с несколькими перьями за ухом. Он развязал ему ноги и жестом указал, что нужно подниматься и идти за ним. Люди из племени завязали верёвкой ему одну ногу внизу, у щиколотки, а другой конец держал сопровождающий его юноша с металлической пластиной на шее. Все гуськом начали подниматься по тропинке на возвышенность. Артём осматривался кругом, но ничего, кроме мелкого кустарника и гор впереди, не заметил. Тропинка, похожая на козью, петляя, вела в том направлении, где они вчера из своего укрытия у берега наблюдали большой костёр. Шли долго. Разговоров среди похитителей Артём не слышал, лишь выкрики старшего из них иногда нарушали тишину. Через два часа они поднялись на ровное плато на вершине горы, где стояли юрты из шкур. «Прямо как у якутов на пастбищах», – мимолётно промелькнула у него мысль. Он стал осматривать небольшое по количеству юрт поселение и находившихся там людей, окрашенных в синий цвет, невысокого роста. Впереди он заметил большое дерево с сильно разветвлённой кроной. Там же, спиной к стволу дерева, стояли кок Николай Михайлович и механик Остап Степанович. Они были не связаны, как он, но их вид показался Артёму удручающим. Его поставили рядом с ними. Вокруг стояли люди с копьями: они отличались от своих собратьев обилием перьев на голове и на набедренных повязках из шкур какого-то пятнистого животного. На шеях у каждого из них висели железные полоски с пучками волос. Остап Степанович шёпотом спросил у Артёма: «Где Михаил? Его захватили в плен или он сбежал?» Артём тоже шёпотом ответил: «После того как я ушёл по побережью в восточном направлении, я его больше не видел», ― и в подробностях рассказал свою историю о том, как его перехитрили и привели сюда связанным. Покрашенные в синий цвет люди ходили вокруг, будто не замечая их, лишь стражи с копьями настороженно смотрели за ними, окружив кольцом.

Конец 2 главы.

Глава 3. Остров. Пленение индейцами.

Тем временем пиратский корабль бороздил просторы Атлантического океана в поисках яхты «Арабеллы» – точнее, людей с неё. Три дня допросов и пыток капитана «Арабеллы» Олега Николаевича и её владельца Ивана Алексеевича не принесли похитителям ни малейшей информации о старинной карте и содержимом сундука. Чарли был уверен почти на сто процентов, что сундук выловили люди «Арабеллы» во время спасения пострадавшего с английской яхты, но добиться признания от команды они не смогли, хотя применили все методы, которые приносили успех в других случаях. Наконец, похитители – Чарли, его непосредственный начальник и капитан судна по прозвищу «Дикий», – решили вернуться к той точке в океане, где при буксировке «Арабеллы» они потеряли яхту вместе с оставшимся на борту экипажем. «Иван, – сказал хриплым голосом Олег Николаевич, – я вчера через перегородку слушал разговор Чарли с его людьми – капитаном пиратской яхты и неким начальником. Насколько я понял, они собираются вернуться на старый маршрут и искать нашу яхту, чтобы допросить команду и выпытать, где находится та самая старинная карта и записи». Проговорив всё это, Олег Николаевич закашлялся. «Похоже, нам повредили все внутренности, Иван, – прохрипел он с дикой злостью на похитителей». Иван Алексеевич тихо ответил ему сквозь боль: «Олег, у меня тоже всё болит, вздохнуть больно, но, слава Богу, почки целы, селезёнка не разорвана». «Согласен, – сказал Олег Николаевич. – Главное, что живы и не искалечены. Но теперь нам нужно уберечь товарищей. Если Чарли и его люди повернули яхту на поиски «Арабеллы», то дело серьёзное – для них карта бесценна. Ради неё они никого не пощадят. Даже если найдут, всё равно не остановятся: наши дни сочтены. Надо действовать».

«Выход один: топить этот корабль, – предложил Иван Алексеевич».

«Давай обсудим, прежде чем бросаться в омут, – ответил Олег Николаевич Ивану русской поговоркой и начал перечислять варианты затопления пиратской яхты. ― Первое, что можно сделать, – это открыть задвижки, называемые кингстонами. Они перекрывают доступ в систему судна, соединённую с забортной водой; находятся в подводной части и используются для приёма и слива воды. Если открыть кингстоны, вода пойдёт прямо в корпус в большом количестве».

«Ещё вариант, – продолжил он, – повредить шланги сливной системы гальюна. Если утечка пойдёт уже после забортных клапанов, место течи будет трудно найти: клапаны обычно закрыты. На судне может быть несколько кингстонов – бортовые и донные. Вопрос в том, как к ним подобраться», ― с разочарованием проговорил Олег Николаевич.

«Можно ещё вывести из строя системы отвода и охлаждения двигателя – порезать трубопроводы, – добавил Иван. – Правда, вода пойдёт медленнее, и эту диверсию пираты быстро заметят». «Или бросить якорь во время шторма: он будет болтаться, цепляться за всё на пути и может разрушить корпус. Но шторма пока нет, да и выйти на открытую палубу будет проблематично», – закончил капитан перечислять варианты затопления пиратского судна. Они помолчали, думая над одной и той же проблемой: что же всё-таки предпринять, чтобы устранить угрозу для себя и для команды «Арабеллы»? Через некоторое время после их разговора пиратская яхта развернулась и сменила курс. В каюте, где лежали пленники, иллюминаторы были закрашены чёрной краской, но смену курса они почувствовали по крену судна и крикам на палубе. «Видимо, курс сменили – идут на поиски нашей яхты», – мрачно сказал Иван Алексеевич.

Прошло примерно около суток с тех пор, как с них сняли наручники и уложили на подвесные койки. Их тела болели, но по истечении этого времени боль от побоев начала утихать, и мысли о диверсии и побеге с яхты всё сильнее досаждали Ивану Алексеевичу и Олегу Николаевичу.

К ним в каюту больше не заходили; видимо, Чарли решил, что от них он уже ничего не добьётся. Пленные лежали молча, лишь изредка переговариваясь, храня свои затаённые мысли при себе. На третьи сутки им стало намного легче: тела были в синяках и кровоподтёках от побоев, внутренние боли ещё давали о себе знать, но ходить по каюте и ложиться в койку можно было уже без тех стонов, которые они издавали ранее. «Иван, – прошептал капитан, – по моим расчётам, уже глубокая ночь. Нужно действовать: сейчас или никогда – сегодня мы должны вырваться из этого заточения. За дверью один охранник, в соседней каюте – Чарли со своим напарником. Давай действовать. Либо пан, либо пропал». Он застонал и, подпрыгнув, топнул ногами, сделав видимость падения с койки. Сам встал у двери каюты, а Ивану Алексеевичу показал жестом, что тот должен лечь в скрюченном положении на полу. Вошёл охранник в той же повязке на лице и наклонился над телом лежащего. В этот момент Олег Николаевич набросился на охранника и начал душить его, обхватив шею руками. Иван Алексеевич вытащил нож из кобуры охранника и нанёс ему два удара в бок. Тот захрипел и обмяк в руках Олега Николаевича. Они вместе бросились к двери соседней каюты, ожидая, что Чарли с напарником выскочат на шум. Так и случилось. Произошла борьба: спросонья Чарли и его напарник не могли быстро сосредоточиться, и Иван Алексеевич быстрым движением ножа обездвижил напарника Чарли, вонзив нож по самую рукоятку в правый бок. Тот обмяк и рухнул на пол коридора. Чарли попытался закричать, но Олег Николаевич зажал ему рот, а Иван Алексеевич прикончил его. Они встали: руки у них тряслись, немного тошнило, времени было в обрез, и мощнейший выброс адреналина в кровь подстегнул их к дальнейшим действиям. Заскочив в каюту, они начали искать оружие; на крюке рядом с дверью заметили два пистолета в кобурах, схватили их и направились к двери каюты. «Постой, Иван, – громким шёпотом остановил своего друга Олег Николаевич, – в углу я вижу какие-то коробки, посмотри, может быть, там взрывчатка». Действительно, в коробках, по-видимому, были взрывные мины с часовыми механизмами, а рядом лежали завёрнутые в плотную бумагу квадратные куски, похожие на мыло. «Пластит», – решил Иван Алексеевич, на ходу активируя два взрывных устройства с часовыми механизмами. Прихватив пистолеты и нож, закрыв на ключ каюту с телами и взрывчаткой, Иван Алексеевич с капитаном начали искать выход на палубу.

«Наша задача, Иван, – незаметно выбраться на палубу, по ходу прихватить спасательные жилеты и спасательные круги и выброситься за борт». Выйдя на палубу пиратского корабля, они заметили часового, который, оторопев, смотрел круглыми глазами, находясь буквально в метре от них. Не успев вскрикнуть, он получил от Ивана Алексеевича смертельный удар в шею. Беглецы сняли с него жилет, один заранее был уже надет на Иване Алексеевиче; спасательные круги не пришлось искать – они висели по борту. Взяв жилет и прихватив висящие круги, они крадучись направились к корме. Яхта шла под парусами, и с кормы им было удобнее и незаметнее попасть в воды океана. Шум был нежелателен: часовые механизмы на взрывных устройствах были поставлены на полчаса, и их побег мог привлечь внимание пиратов, которые по тревоге побежали бы докладывать Чарли и могли обнаружить мины. Спустившись в холодные воды Атлантики, друзья, как ни странно, почувствовали себя в большей безопасности, хотя их окружал открытый ночной океан. Мгла вместе с надвигающимися волнами окутала их своими объятиями. Яхта пиратов буквально за десять минут исчезла из виду, оставив беглецов один на один с многотонной массой воды. «Сейчас рванёт», – проговорил Иван Алексеевич, имея в виду взрыв закладных мин и пластида на борту. И действительно: по курсу раздался взрыв, на горизонте взметнулся шар огня. Примерно через двадцать минут они оказались в эпицентре разрушения – от яхты не осталось ничего, вокруг плавали лишь мелкие обломки корпуса и корабельный скарб, уносимые усилившимся ещё с вечера ветром. Рядом с ними проплывала мачта с яхты; они ухватились за реи и, стараясь не запутаться в наполовину утонувших парусах, взобрались на остов мачты. Олег Николаевич помог Ивану Алексеевичу устроиться рядом с ним. Темнота и перекатывающиеся громадные волны океана давили им на психику, но это был их выбор ― оказаться здесь. Ночь, бескрайний океан и крошечная мачта, ставшая для них островом и наполовину погружённая в тёмные волны, – так прошли первые часы после взрыва. Когда вспышка огня погасла и на горизонте остался лишь едва мерцающий след от тлеющей парусины и горящих бочек, друзья почувствовали, что самое страшное позади. Казалось, сама стихия смилостивилась: мгла всё так же висела над водой, но ветер слегка утих, волны стали ровнее, и мачта, за которую они держались, плавно покачивала их, как колыбель, уносящая в неизвестном направлении. Олег Николаевич устроил Ивана Алексеевича поудобнее, подложив под голову спасательный жилет и свернув старый парус, как импровизированную подушку. Олег Николаевич, хотя и выглядел усталым, держался спокойно: капитанская выдержка брала верх над нерешительностью и испугом.

Остаток ночи они провели в полудрёме: каждый раз, когда мачта ныряла в очередную ложбину опускающейся волны, они вздрагивали, отходили от дрёмы и смотрели друг на друга, проверяя линь, которым были привязаны к мачте. Ночной холод и надоевшая до изнеможения сырость въедались в кости, но одежда немного сохраняла тепло и спасала их от переохлаждения. Разговоров почти не вели – хватало редких реплик: о доме, о глупости тех, кто поддался влиянию пиратов, о детях, о хлебе и воде – голод и жажда давали о себе знать. Иногда Олег Николаевич тихо напевал старую морскую песню, и его ровный мелодичный голос как будто сглаживал качку и мрачное дыхание ночи. Утро первого дня порадовало их солнцем, которое, пробиваясь сквозь серые облака, дало надежду на выживание в этом беспросветном пространстве. Оно будто извинялось за ночные трагедии, начинало пригревать их тела, принося покой и надежду на будущее. Туман рассеялся, и вокруг заиграли миллионы серебристых бликов. Видимость улучшилась, но радость, изначально согревшая их сердца, сменилась тревогой и пониманием: они были в открытом океане, лишённые еды, пресной воды и нормального укрытия; у них под рукой были только обломки палубы, полузатонувшая мачта и порванные паруса. Олег Николаевич, как заправский моряк, первым делом осмотрел обломки, застрявшие в парусах и канатах. В водонепроницаемом ящике нашёлся запас консервов и несколько бутылок пресной воды, что было редкостью в такой ситуации. Они сделали небольшой перекус и пересчитали находившиеся рядом яхтенные материалы: парус, несколько реек, кусок троса, спасательный круг. Олег Николаевич, оглядывая всё это хозяйство, проговорил: «Иван Алексеевич, вот было бы здорово соорудить здесь костёр – например, на обломке корпуса». «Спичек не найдём», – однозначно ответил Иван Алексеевич. Днём волна была ласковее, но на открытой глади по-прежнему встречались мощные гребни. Они приметили стайки птиц – верный знак, что недалеко могут быть острова или хотя бы течения, приводящие к судоходным путям. Олег смастерил из паруса примитивный козырёк, чтобы дать им тень и собирать росу утром. Из отрезка троса и доски от корпуса получился неуклюжий, но импровизированный якорь-плавник, который уменьшал скорость дрейфа и позволял остову держаться относительно устойчиво. Иван Алексеевич удивлялся решительности капитана: тот, не смотря на усталость, не только руководил, но и своим видом вселял уверенность в их трагическом положении. Второй день оказался ещё труднее: небо вновь затянуло, и шквалистый ветер поднял большие волны. Иногда на мгновение казалось, что обломки, которые они кое-как прикрепили к канатам и остову, вот-вот оторвутся от мачты. Одна особенно высокая волна швырнула обломком палубы, и лишь быстрая реакция помогла им удержаться. В этот миг, прижавшись друг к другу на мачте, они молча молились о спасении, прося Всевышнего, чтобы не оказаться снова в открытом океане. Ближе к вечеру их лица уже покрылись коркой соли, кожа сильно обветрилась, глаза горели от жажды и переутомления, но дух их не был сломлен. Не смотря на пережитые дни плена, пытки и жестокие избиения, они были готовы до конца бороться за свои жизни. Олег Николаевич часами наблюдал за горизонтом, считывая малейшие его изменения: он отмечал направление ветра, силу волн и мог предугадывать, как поведёт себя их плот при следующем порыве ветра и набежавшей волне. Иван Алексеевич же оттачивал внутренний слух: он стал первым, кто заметил слабый гул дизеля вдалеке на второй день, но сначала звук казался всего лишь игрой ветра. Они подали сигналы, и теперь, когда надежда вновь вернулась к ним, они воспрянули духом. Но проходящий вдалеке корабль через десять минут исчез за горизонтом, обрушив все их ожидания. Следующей ночью, под слабым мерцанием звёзд, друзья делились остатками провианта, и их голоса становились всё слабее от усталости и пережитых эмоций, но, самое главное, среди них не было паники. Каждая минута, каждая миля дрейфа давалась им с трудом, но с маленькой, почти непобедимой уверенностью, что это испытание можно перетерпеть.

К концу вторых суток они выглядели как люди, перенёсшие долгое плавание: кожа была загорелой и потрескавшейся, пальцы натружены, в мозолях и царапинах, глаза были напряжены до предела, но живые, смело смотрящие вперёд. Ветер, который ещё утром был слабым и ласковым, усилил свои порывы. На горизонте они начали замечать птиц. «Скорее всего, чайки, – с надеждой в голосе сказал Олег Николаевич, – значит, земля близко: чайки дальше пятнадцати миль от своего жилища не улетают».

Олег Николаевич, вытерев ладонью кровь с руки, улыбнулся – если так можно было назвать гримасу на его лице – не от радости, а от тихого облегчения, что они вместе со своим другом продержались двое суток в открытом океане на полузатонувшей мачте, чудом удерживаясь на ней, и выдержали это испытание. А это не каждому дано. К вечеру чайки всё чаще стали кружиться над полузатонувшей мачтой, где нашли спасение два друга ― Иван Алексеевич и Олег Николаевич, полные радости от того, что все их мытарства наконец кончились. Истощение было очевидно: скудный запас воды и пищи наглядно сказывался, превращая их в постаревших за короткое время людей – с иссохшей, шелушащейся кожей на лице, но с горящими, пытливо смотрящими вперёд глазами, выискивающими землю на горизонте. Второй день их пребывания в открытом океане подходил к концу, и близкая встреча с землёй вдохновляла, настраивая на разговор.

«Ваня, – заговорил первым Олег Николаевич, – как повернулась наша жизнь… Значит, нам были предначертаны судьбой все эти испытания; значит, мы все на яхте «Арабелла» были направлены высшими силами по этой водной дорожке. Не находишь ли ты в этом знак свыше?» Иван Алексеевич молчал, переваривая слова Олега и вспоминая, с чего всё началось.

«А началось всё с телепередачи о сокровищах, спрятанных оккупантами в Крыму», – мысленно подытожил он. Впереди, чуть левее по течению, показалась тёмная полоска. «Земля!» – вдруг истошно прокричал Олег. «Земля, Ваня!» Он вскочил на мачту, чуть не упал; к счастью, был привязан канатом, и начал махать руками, выражая радость. Волна, пробежавшая под полузатонувшей мачтой, на которой они ютились эти двое суток, отозвалась в пространстве длинным, томным дыханием, словно старинная мелодия. Чайки, словно белые записки судьбы, чертили своими виражами над ними строки судьбы. Иван Алексеевич поднял руку, прикрыл глаза от солёного ветра и вдруг понял, что в груди у него нет ни привычной тревоги, ни прежней боли, а только тихая, приглушённая радость – почти болезненная оттого, что их судьба не управляется ими, а лишь следует по заранее указанной дороге. Он посмотрел на Олега Николаевича: тот стоял с покрасневшими, словно от вина, щеками, и в его лице, иссечённом солнцем и печалью, вдруг зажглось детство – та простая вера в то, что все невзгоды кончатся благополучно. «Может быть, – сказал наконец Иван, и голос его был каким-то отчуждённым, – всё то, что мы называли несчастьем, было лишь путём к одному открытию: что земля – не только место под ногами, но и суть смысла, которая возвращает нас к жизни. Вся эта боль, голод, жажда и холод будто шлифовали нас; мы стали тоньше, светлее и, наверное, чище душой». Он замолчал, а море в это время отвечало ему лишь монотонным колебанием их пристанища ― полузатонувшей яхты. Олег улыбнулся его витиевато сказанным словам, и в той улыбке чувствовались и покаяние, и благодарность. Он поднял руку, указал на узкую тёмную линию на горизонте и проговорил таинственным голосом: «Ваня, как странно устроена жизнь! Мы сейчас радуемся, а сами ещё не знаем, что нас ждёт на этой обетованной земле: то ли благополучие, то ли печали?» Вечернее небо растаяло по краям, мягкий свет опалил всё вокруг и уже прятался за нагромождением камней и скалистых вершин на побережье острова. Они замолкли, будто боялись своим словом нарушить священное появление полоски земли. Пространство будто вздохнуло надеждой – тонкой, но реальной – и звало их к тому месту, которое вдруг стало таким желанным.

Иван не выдержал тишины. Он опустил взгляд на темнеющую линию горизонта и прошептал: «Олег, если это и знак, то не о злате и не о славе. Это знак, что человек может вернуться к себе ― не в территориальном смысле слова, а в душевном. Мы как те люди, кто долго блуждал по ночному лесу и наконец увидел просвет между стволами». Про себя он подумал: «Может, клад, о котором говорили в тех передачах, был внутри меня, а море и океанские волны лишь смывали с него налёт всё это время?»

Они спустились с мачты осторожно, как возвращающиеся в храм после долгой службы. Канат, которым они были привязаны всё это время, держал их, словно пленников, но нога Ивана скользнула по доске, и неуверенность в движении тела подвела его: он ушёл под воду с головой. Но он быстро вскарабкался вновь на своё спасательное средство и начал всматриваться в прибрежную полосу. У берега показалась тонкая лодка, и за ней мелькнула человеческая фигура, но прежде чем он успел всё это разглядеть, в воздухе прозвучал крик – не человеческий, а певучий, похожий на звон. Это были чайки: они взметнулись над ними и, будто благословляя, устремились к полосе земли, приглашая следовать за собой.

Доверившись этой простой, почти детской радости, они поплыли к берегу. Их мачту – пристанище и спасательный предмет с пиратского корабля – сносило течением вправо от острова. Благо до берега было недалеко, да и они были в спасательных жилетах и со спасательными кругами в руках. Не опасаясь, что от слабости они могут утонуть, Иван Алексеевич и Олег Николаевич начали грести к острову. Каждый взмах рукой в сумерках отбрасывал мелкие всполохи света, и с каждым гребком казалось, что они преодолевают не только расстояние, но и невидимую черту. На той стороне их ожидало не просто спасение – там было возвращение к жизни, которое дороже любых найденных сокровищ.

Когда мачта уплыла от них, растворившись в океане, земля приняла их так, как когда-то принимали путников за большим трапезным столом: молчаливо и с достоинством опустила их измождённые тела на песчаный берег. Иван Алексеевич, уткнувшись лицом в песок, даже заплакал от душевного перенапряжения, но слёз не было: организм, пребывавший так долго среди многотонной массы океанской воды, был иссушен отсутствием питья, и он даже не смог выдавить ни одной слезинки. Узкую лодку, похожую на каноэ, и людей на берегу они не увидели; следов от их присутствия тоже не было.

Пройдя по побережью в одну и другую сторону, Иван Алексеевич проговорил: «Олег, может, нам всё это померещилось, и здесь не было никаких людей и лодок?»

Сильно хотелось пить: их иссохшие тела просили влаги, отзываясь внутри спазмами и невыносимой болью. Идя вдоль побережья в западном направлении, они неожиданно наткнулись на небольшое озерцо, буквально в двадцати шагах от берега. Жажда подсознательно подтолкнула их к озеру, и, примчавшись туда, они упали на колени и сделали по нескольку глотков живительной влаги. Но тут же выплюнули содержимое: солёность воды вызвала рвоту. Они переглянулись и, нерешительно черпая воду пригоршнями и выливая её обратно, растерянно смотрели друг на друга. И тут на Ивана Алексеевича снизошло озарение, и он радостно поделился им со своим другом: «Олег, – проговорил он радостным голосом, чем удивил Олега Николаевича, – вода, скорее всего, разбавлена океанской водой, пришедшей с приливом, а пресная, вероятно, попала сюда из родника, который должен быть неподалёку». Они обогнули озерцо и увидели ручей, стекающий с возвышенности острова. Пройдя по ручейку, они обнаружили небольшой водопад, падающий отвесно с невысокой горы. Внизу водопада образовалось озеро значительно большего размера, чем то, что они видели у моря. Надеясь, что здесь вода пригодна для питья, они бросились в озеро и начали пить, проглатывая воду крупными глотками, как люди, долгое время лишённые воды. Напившись вволю, они ещё долго не отходили от озера, время от времени прикладываясь губами к живительной влаге. Насытив организм водой, они улеглись тут же, на берегу пресного озера, и сразу уснули. Ивана Алексеевича разбудила острая боль в спине: полусонный, он вскочил на ноги, но тут же был повержен на землю. Присмотревшись внимательнее в темноте, он увидел людей с копьями; наверное, этими копьями они и кололи его в спину. Он не успел опомниться, как его связали по рукам и ногам. Он закричал, но тут же получил удар ногой в бок. Скосив глаза в сторону, он увидел Олега, лежащего так же связанным.

Больше всего его удивило то, что все эти действия – внезапное нападение и пленение – происходили в гнетущей тишине при свете ярко-оранжевой луны. Их долго вели вглубь острова по широкой, ровной, хорошо утоптанной тропе, без камней и рытвин. Было видно, что дорога ведёт к поселению похитителей и, вероятно, по ней ходит много людей к берегу моря. «А может, к водопаду?» – мелькнула у него мысль, не имеющая к текущей ситуации никакого отношения. Олег Николаевич шёл за Иваном Алексеевичем, ошарашенный нападением незнакомых людей, похожих на индейцев. Шёл как во сне, толком не понимая, что происходит.

Шли долго – часа три – и, наконец, оказались на большой поляне, где по краю располагались остроконечные строения, похожие на жилища: стены их были из хвороста, а крыши покрыты большими листьями. Их завели в одно из жилищ и уложили на пол, покрытый сухой травой. Их не развязали и положили по разным сторонам. Оставив двух человек у входа, все удалились. Наступила тревожная тишина. Как только Иван Алексеевич, обращаясь к Олегу Николаевичу, заговорил, к нему подбежал один из стражей, стоявших у входа, и уколол его копьём. Удар остриём был не сильным, но Иван Алексеевич почувствовал, как кровь начала стекать по телу. Он замолчал и больше не пытался разговаривать. Олег Николаевич тоже молчал, понимая, что если он заговорит, его ждёт та же участь, что и друга. Тишина в жилище стала невыносимо гнетущей; казалось, можно было слышать, как шуршит трава в лесу. В полумраке жилища тускло мерцали отблески луны, просачивавшиеся сквозь крышу из больших листьев и плетёные стены. Каждое дуновение ветра вносило в воздух запах костра с площади поселения и влажной земли. Иван Алексеевич лежал и считал удары сердца; кровь из ранки успела подсохнуть, оставив лишь тёмную, липкую дорожку. Он хотел попросить воды, хотел выговориться, спросить, куда они попали и за что их пленили, но боялся получить ещё один удар остриём копья. Он пытался понять, почему их связали и бросили на пол жилища, почему им не дают разговаривать. Так и не найдя ответов на свои вопросы, Иван Алексеевич задремал. Олег Николаевич посмотрел на друга, потом снова на плетёную стену, пытаясь прочесть в узорах ответ на свои вопросы, которые давно мучили его. Наверху жилища тихо зашелестел лист; потом послышались шаги за стеной. У входа, помимо двух стражей, оказался ещё кто-то; силуэт стоял рядом со стражами, у самого порога, молча наблюдая за ними. К кому-то за порогом этот силуэт обратился негромко; слова были похожи на плеск воды и на щёлканье сухих веток, и Иван Алексеевич понял, что не способен их даже повторить, не то чтобы понять. Лицо пришедшего, внезапно освещённое луной, оказалось женским – это была женщина средних лет с глубоко посаженными глазами, а её шея была украшена нитями ракушек. Она стояла, принюхиваясь, словно пыталась уловить запах, исходящий от их тел. Её взгляд задержался на ране у Ивана Алексеевича. Она молча вынула из-за пояса большой лист и прижала его к ране. Запах травы и горечи ударил в нос Ивану Алексеевичу; горькая влага сочного листа остудила кожу вокруг раны и слегка пощипывала. Женщина сжала губы, потом жестом показала: «Лежи, не шевелись». Под её руку кто-то положил деревянную чашу с мутной жидкостью – то ли отваром, то ли иным снадобьем. Иван Алексеевич хотел заговорить, но её рука, опустившаяся на его плечо, словно заставила его замолчать. Он уловил взгляд Олега Николаевича: в нём были боль, желание помочь другу и опасение за них обоих. Со стороны поляны донёсся отдалённый гул – сначала едва различимый, затем становившийся всё отчётливее и громче; вероятно, били в большой деревянный барабан, и вибрация разлеталась по всей округе. Женщина отстранилась, через щёлку в стене были видны огни – ряд факелов, окружённых фигурами, которые медленно шли по кругу. В их движениях было нечто ритуальное. Когда шаги приблизились к жилищу, в проёме двери они увидели мужчину в плаще из шкур. На голове у него был венок из перьев. Он остановился у входа, заглянул внутрь и тут же вышел. Зайдя повторно, он заговорил на чужом языке, вытянул вперёд руку с маленьким предметом, блеснувшим в свете факела, и указал им сначала на рану, затем на губы. Женщина у входа кивнула, и звуки барабана усилились, будто отвечая на кивок. Иван Алексеевич захотел вскрикнуть, вырваться, спросить о предмете, о смысле этой сцены, но когда мужчина приблизился ещё ближе и его лицо оказалось в полуметре от него, в груди у Ивана Алексеевича словно что-то щёлкнуло внутри, и он уже ничего не соображал: кто к нему прикасается, зачем всё это делается с ним и с его другом Олегом Николаевичем. Он отчётливо понимал, что находится среди людей, похожих на индейцев, в повязках на бёдрах и с перьями на головах. Но внутри себя он ощущал тупое безразличие ко всему, что происходило с ними. Он видел, что начиналось утро: восходило солнце, и его первые лучи ярко просачивались через плетёную стену жилища, где они находились. Но безразличие и отрешённость от действительности делали его послушным, как неодушевлённый предмет. Его и Олега Николаевича вывели из жилища. Солнце уже поднялось над горизонтом. Их привязали к одинокому столбу посреди площади и начали танцевать вокруг них: извиваясь, выкрикивая угрозы и по очереди бросая свои копья в столб, к которому они были привязаны. Прошло около трёх часов, но пляски вокруг столба не утихали. Воины с копьями, сменяя друг друга, танцевали боевые танцы, устрашающе выкрикивая и наполняя дикими воплями всю округу. Свои копья они методичными движениями, с интервалом в минуту-полторы, втыкали в стоящий на площади столб, чуть выше голов Ивана Алексеевича и Олега Николаевича. Когда в столб вонзили множество копий, пляски на время прекратились: воины кружили вокруг столба минут двадцать, затем вытаскивали копья и, с новой силой и не менее ожесточёнными криками, снова бросались в пляс – и всё повторялось. В этом праздном буйстве участвовало почти всё мужское население племени, кроме древних стариков, которые восседали неподалёку на возвышенности, и женщин, стоявших в отдалении, в тридцати шагах от танцующих. У Ивана Алексеевича в голове немного прояснилось; начали появляться вопросы: что же всё это значит и почему после прикосновения предмета в руках чужестранца к его голове и к голове Олега, они впали в прострацию. Он посмотрел на Олега Николаевича, стоявшего рядом с ним у столба, и окликнул его. Тот сжал ему руку, давая понять, что слышит и всё понимает. «Олег, что всё это значит?» – громким шёпотом спросил Иван Алексеевич, не разжимая губ, чтобы не привлекать внимания. «Скорее всего, это их воинский обряд, или, быть может, они готовятся к войне с другим племенем и нас принесут в жертву», – ответил он Ивану тем же способом, не разжимая губ. И был прав: племя действительно готовилось воевать с другим племенем, называвшим себя «синими», которое проживало на соседних островах. Наши друзья были бы совершенно ошеломлены, если бы знали заранее, что племя, называвшее себя «синими», держало в плену их товарищей – механика Остапа Степановича, кока Николая Михайловича и матросов Михаила и Артёма.

Конец 3 главы.

Глава 4. Война племён. Военная база на острове.

Дикие пляски продолжались долго, монотонно отмеряя ритм движения толпы индейцев на площади. Краем глаза Иван Алексеевич заметил большой деревянный чан, вероятно, наполненный какой-то жидкостью. Во время коротких ритуальных перерывов, при обходе столба, к которому были привязаны пленники, танцующие воины подходили к чану и пили из него специальным ковшом. «Возможно, это мате ― парагвайский чай, тонизирующий напиток, который употребляли индейцы, в том числе племена тупи и гуарани», – пришла Ивану Алексеевичу на память когда-то прочитанная им информация об индейцах. Дотошные мысли не унимались в его голове: «А может, это кофейный напиток или ещё какой-нибудь растительный энергетик, или местный наркотик? Не может же обычный человек проводить в танцах почти целый день?» – подумал он.

К концу священного действа, танцев вокруг столба, пленники уже не могли стоять самостоятельно. И после того, как их отвязали от ритуального столба, они просто рухнули на землю и не могли даже пошевелиться. Их отнесли в то же жилище, куда поместили изначально, и положили на пол – не бросили, а аккуратно положили на пол, хорошо застеленный травой и шкурами животных. Это сильно удивило Ивана Алексеевича. После того, как напоили их напитком, напоминавшим крепкий терпкий чай, они погрузились в забытье – в полноценный сон. Проснулись сами, их никто не будил. На улице было темно. Сквозь плетёную стену жилища они увидели, что племя не спит, а воины, которые почти весь день танцевали с копьями на площади, сидят в кругу на коленях и, молча, под заунывное мычание, раскачиваются. Так продолжалось до самого утра.

Иван Алексеевич обратился к другу с вопросом: «Олег, что всё это может быть?» «Моё вчерашнее предположение оказалось верным: они готовятся к войне с другим племенем. Этими танцами настраивают себя на победу, а сейчас, скорее всего, готовятся, в случае гибели, к загробной жизни, обращаясь к своим богам», – ответил Олег. «Я только не пойму, какая роль отведена нам?» – продолжал задавать вопросы Иван Алексеевич, хотя понимал, что они скорее риторические. «Наша роль… Скорее всего, либо жертвоприношение, чтобы умилостивить их богов, либо… нас сделают божествами, чтобы одержать победу», – произнёс Олег. «Уж лучше бы второй вариант», – проговорил Иван Алексеевич то ли серьёзно, то ли шутя. Тем временем на площади началось движение, загремели барабаны: индейцы встали, построились в ряды и молча слушали человека в плаще из звериной шкуры и с множеством птичьих перьев на голове. Дверь в жилище, где были помещены пленники, открылась. Вошла та самая женщина; теперь они уже поняли, что это жрица. Сопровождающие её воины аккуратно положили рядом с ними плащи из шкур животных и головные уборы из перьев. Их раздели догола, надели плащи на голое тело, лица им намазали кровью, а на голову водрузили венки из перьев. Одеваясь, Олег и Иван незаметно взяли лежавшие в траве, служившей им подстилкой, пистолеты в кобурах и нож, прикрепив всё это к поясу. После того как их облачили в наряды, в руки им дали посохи – не копья, а отполированные палки, на концах которых висели небольшие засушенные человеческие черепа, – и вывели к воинам. Те, издавая истошные крики, упали перед ними на колени и начали отвешивать поклоны до самой земли. Их поклоны и грохот барабанов не прекращались в течение долгого времени. Дым костров бил в нос, проникая в волосы и одежду, хотя теперь, кроме шкур, на них ничего не было. Полированные палки с черепами стучали у них в руках в такт ударам барабанов. Жрица остановилась перед ними, подняла свой посох и замерла, будто вслушиваясь в барабанный ритм. Затем заговорила – голос её был хриплый и низкий, слова не походили ни на один из языков, которые Иван Алексеевич и Олег Николаевич слышали прежде; в них угадывались древние слоги, затяжные, как скрип дерева. Олег сжал плечи Ивана. «Будь осторожен, – прошептал он своему другу, – они все смотрят на нас как на начало легенды». Иван почувствовал, как под маской крови и перьев дрожит его лицо; каждый жест теперь имел вес – не его собственный, а навязанной ему роли. Он уже не мог отступить: толпа глядела преданными глазами, ждала чуда или приговора. Жрица обошла их по кругу; крошечные колокольчики на её поясе прервали тишину. Она прижала ладонь к груди Ивана, затем к груди Олега; пальцы были горячими и липкими от каких-то мазей. От её прикосновения до самых костей дошло странное ощущение значимости: на миг они действительно почувствовали себя не людьми, а причиной жизни и смерти этой общины. Народ закричал, один крик за другим, словно волна пронеслась через толпу. «Станьте лицом к закату!» – велела жрица, показывая им направление рукой. Они сначала не поняли её наставления, но двое стражей развернули их, и они увидели: за рядами воинов лежали лодки, похожие на каноэ; рядом в ряд были сложены копья, луки и стрелы – в большом количестве. На небольшом возвышении стоял каменный жертвенник, окружённый деревянными и каменными резными идолами с вытянутыми клювами и глазами из чёрного обсидиана. Иван понимал, что именно туда может привести их «божественная» роль – либо идти впереди индейской армии как символ везения, либо подниматься вверх по ступеням к жертвеннику, в последней, пугающей кульминации. Но в этот момент из толпы раздался детский голос, дрожащий от слёз. Из толпы вышел ребёнок с раскрасневшимися щеками; он протянул новым божествам крохотные амулеты, завёрнутые в тряпицу. Жрица заметила это и улыбнулась – неожиданный и почти человеческий жест. Она сама взяла эти амулеты, прикоснулась к посохам Ивана и Олега, затем к их лбам. И вновь толпа поклонилась, но уже с другой интонацией – не звериной и злобной, а благоговейной. Олег, изначально зажатый и нерешительный в своих движениях по площади, немного раскрепостился и тихо прошептал своему другу: «Если они видят в нас богов, будем играть эту роль до конца. Лучше править ими сегодня, чем умирать завтра». Иван кивнул. Внутри у них зарождался простой, человеческий расчёт: сила придаёт свободу, почёт и уважение – путь к компромиссу. Они могли попробовать говорить от имени богов, указывать, предлагать мир или, по крайней мере, выиграть время, чтобы в нужный момент просто сбежать от индейцев. Жрица подняла руки, и барабаны снова загремели, превращая утро наступающего дня в дрожащий отголосок войны. Двое пленников, укрытые шкурами и венками, уже не были просто Иваном и Олегом – теперь они были знаком победы индейцев этого племени, теми божествами, что ведут воинов на смерть. Их понесли на специально для них сделанных носилках высоко над головами, через ряды преклонённых тел и поднятых копий, под аккомпанемент возгласов, полных надежды и страха. Иван, глядя на множество лиц внизу, понял: это уже не игра, а жестокая реальность. Под звуки барабанов всё население индейского посёлка спустилось к берегу океана. Женщины и старики остановились на берегу, а воины с каноэ вошли в воды океана, вооружённые копьями и луками; в руках у каждого было по одному веслу. Ивана и Олега поместили в большое каноэ и усадили посередине лодки; два гребца – на корме и на носу – первыми оттолкнулись от берега, за ними устремились остальные воины. Пока их усаживали в каноэ, Иван начал считать количество лодок; дочитав до полутора сотен, он сбился со счёта. Олег заметил, что тот вертит головой, догадался, что друг подсчитывает каноэ, и сказал: «Здесь больше пятисот лодок – а это тысяча человек, Иван. Вот какую мы ведём с тобой армию!» Иван даже закашлялся от слов друга и ответил: «Положение у нас патовое, Олег: если наши индейцы победят своих собратьев, нас, скорее всего, возведут на жертвенник; а если победят их – прикончат другие индейцы». Помолчали, вслушиваясь в ритмичный плеск, издаваемый тысячей вёсел. Они плыли уже половину дня, каноэ растянулись почти на полмили, а соседних островов ещё не было видно. Солнце начинало понемногу склоняться к западу, растягивая по поверхности океана золотую дорожку; ветер был тёплый, солёные брызги от вёсел гребцов ежеминутно окропляли их лица и изрядно впитывались в их плащи из шкур. Вёсельный строй шевелился, как муравьиная река: то приближаясь, то снова растягиваясь, покачивая лодки, как детские игрушки в луже. Ритм гребли начал увеличиваться. Иван смотрел на воду, на каноэ, исчезавшие в плоской синей дали, и чувствовал, как в груди забилась тоска по дому, по простой городской квартире, по запаху мыла в ванной. Олег же, напротив, был оживлён; он строил планы, как им сбежать, как затеряться в суматохе, когда столкнутся воины двух племён. Вдруг барабанный бой переменил звучание: такт участился, удары стали короче и резче. По левому борту, где до этого мелькал лишь океан, на горизонте возникла тёмная полоса – сначала тонкая, затем всё явственнее проступила полоска земли. Каноэ увеличили скорость, будто готовясь к столкновению. И тут Олег и Иван, плывущие впереди, заметили каноэ неприятеля, отходящие от прибрежной полосы острова. Они шли в ряд, ровным строем; расстояние между двумя флотилиями неумолимо сжималось. Вооружённые воины с той стороны поднялись в каноэ, размахивая копьями; натянулись тетивы, и над морем пронзительно зазвенел звук стрел. Толпа женщин на берегу, оставшаяся позади лодок индейцев, начала петь низким, почти плаксивым голосом. Эта песня вызывала в душе Ивана смешанные чувства – страх и жалость к поверженным; кто сегодня будет повержен – с их стороны или с той – пока неизвестно. Олег в мыслях готовил отчаянную попытку сбежать. Чем ближе подходили другие лодки, тем отчётливее становились различия между двумя флотилиями: у подплывающих индейцев соседнего племени кожа, лица и головы были синего цвета, и они выглядели намного щуплее, чем индейцы, с которыми плыли Олег и Иван. Между двумя рядами оставалось всего несколько метров, и теперь каждый удар весла отдавался эхом по воде, словно отсчитывал секунды до чего-то неизбежного. Иван попытался поймать взгляд воина с соседнего каноэ: тот лишь холодно посмотрел на него и снова повернул лицо в сторону противника – в этом взгляде не было ни надежды, ни злобы, была только готовность умереть. «Если начнётся бой, – тихо сказал Олег Ивану, – нам уже не спастись: здесь начнётся такая водная толчея и неразбериха, что мы с тобой погибнем от стрел тех или других». Иван кивнул; ему казалось, что мысли о спасении ― пустая трата времени и сил. «Но надежда не должна покидать нас, что бы ни случилось», – думал он, напрягая мозг мыслями о побеге. «Олег, нужно ждать момента: как только столкнутся два войска, сбросим плащи и нырнём», – проговорил он скороговоркой, так как до столкновения оставались считанные секунды. Армада, шедшая на большой скорости навстречу друг другу, столкнулась. Закипела кровавая битва между враждующими племенами. Иван Алексеевич и Олег Николаевич, как и договаривались до начала схватки, сбросили намокшие плащи из шкур животных, отбросили венки с перьями с голов и, не задумываясь, бросились в воду океана. Опустившись на глубину 5–6 метров, они поплыли к берегу. Плыли под водой по диагонали, взяв чуть правее: по прямой плыть было невозможно, так как всё вокруг было забито каноэ и мёртвыми телами. Плыли под водой долго, пока хватало дыхания; всплыв на поверхность, они глотнули воздуха и продолжили своё движение под водой. Так повторялось три раза: они через некоторое время выныривали на поверхность, набирали полные лёгкие воздуха и снова уходили под воду.