Карим Бальц
Неизменно падающее Солнце

Пролог

Иногда реальность становится легендой ещё до того, как успевает отзвучать. Слово, однажды оброненное в тишину кабинета или вылетевшее в эфир, начинает жить собственной жизнью – обрастать подробностями, хорошеть, твердеть, пока не превратится в идеальный слепок, в котором уже не разглядеть трещин оригинала. Мы все живём среди таких слепков – удобных, прочных и смертельно далёких от истины. Этот текст – попытка разбить один из них.

Перед вами – история-исследование. Плод долгого наблюдения за тем, как рождаются, живут и умирают современные мифы. Как образ, однажды созданный, начинает диктовать условия той реальности, которую должен был лишь описывать. Все события и персонажи здесь – порождение авторского воображения, любое сходство с подлинными лицами и судьбами является случайным и невольным. Но проблема, о которой идёт речь, – подлинна. Это проблема симулякра, ставшего опаснее оригинала. Икар нашего времени падает не потому, что приблизился к солнцу, а потому, что поверил в чужое, красиво нарисованное солнце больше, чем в законы физики, удерживающие его в воздухе.

Мы помним миф: Икар, восковые крылья, ослепительный полёт и роковое падение. Мораль обычно сводят к юношеской дерзости и непослушанию. Но вдумайтесь: что на самом деле его погубило? Не столько воск, сколько слепая вера в конструкцию, в прекрасный образ полёта, затмивший трезвый расчёт. Он пал жертвой не столько стихии, сколько иллюзии. Иллюзии, созданной другим – его отцом, Дедалом. Творцом.

В этой истории тоже есть свои Дедалы, свои Икары и свои солнца, вылепленные из метафор и газетной строки. Это рассказ о том, как вымысел, обретая плоть, начинает требовать к себе больше доверия, чем живой человек. И о том, какую цену платит тот, кто оказывается замурован внутри созданного для него образа – блестящего, неудобного и в конечном счёте смертельного.

Это не притча о конкретных людях. Это – картография одной катастрофы смысла. Той, что происходит не в небе, а в пространстве между сказанным и реальным. В щели, куда проваливается правда.

Перед вами – история падения. Не самолёта. Солнца. Того, что мы зажигаем над головами других, забывая, что даже ненастоящий свет отбрасывает очень реальную тень.

1.

Меня зовут Андрей Горский. Раньше я писал о людях, которые летают. Теперь же пишу о том, как они падают. Если быть совсем точным – составляю отчёты о несчастных случаях на производстве для солидного авиационного журнала, который читают только те, кто в нём публикуется.

Во времена, которые теперь кажутся эфемерными, как полёт стрижа над промзоной, я был литератором. Не писателем. Писатель – это звучит гордо, как говорил классик. Литератор – скучно, как должность. Я сочинял вдохновляющие истории о покорителях неба, о лётчиках-испытателях, о конструкторах, чьи мысли материализовались в сверкающий алюминий и титан. Мои тексты тогда пахли жасмином и авиационным керосином, в них сверкали озёра, на которые можно было сесть в случае чего, и непременно светило солнце. Солнце было обязательным персонажем – неизменным, как вечность, как сама идея полёта.

Теперь мои тексты пахнут формалином, пылью архивов и озоном после короткого замыкания. В них сверкают осколки стёкол, а вместо солнца – люминесцентные лампы морга. И между этими двумя мирами лежит пропасть, которую я не могу ни описать, ни перешагнуть. Я лишь фиксирую её ширину.

Переломным моментом, как я теперь понимаю, стала встреча с Виктором Степановичем Крыловым. Он был настоящим. Я – литератором. Он – лётчиком-испытателем. Я сочинял метафоры, он управлял массами. Массой металла, массой скорости, массой риска.

Мы познакомились на аэродроме. Он вышел из-под крыла новейшей машины, которую тогда ещё не показали публично. Комбинезон был заляпан машинным маслом и какой-то тёмной, липкой смазкой. Он вытирал руки ветошью, свёрнутой в тугой жгут. У меня был диктофон и блокнот с золотым обрезом – подарок от редакции к моему первому серьёзному назначению. Он посмотрел на меня так, будто я был не журналист, а странная, но безобидная птица, залетевшая в ангар.

– Что вам? – спросил он. Голос негромкий, с хрипотцой, будто от постоянного напряжения связок в перегрузках. Голос, в котором слышался скрип рам, свист ветра в расщелинах, сухой треск радиопомех.

– Хочу написать о вас, – сказал я пафосно. – О человеке, который разговаривает с небом.

Виктор Степанович медленно свернул ветошь в тугой рулон, глядя куда-то за мою спину, в тёмный пролёт ангара, где мерцали корпуса других машин.

– С небом не разговаривают, – ответил он. – Его изучают. Сначала – как женщину: непредсказуемую, сложную, с собственным нравом. Ищешь к ней подход, подстраиваешься, пытаешься понять. Она либо примет тебя на время, либо вышвырнет. А потом – как противника: когда понял, надо победить. Подчинить. И оно либо подчинится, либо убьёт. Разговоры здесь ни к чему.

Эта фраза стала эпиграфом к моему первому большому очерку о нём. Я, конечно, её приукрасил. Убрал про женщину и убийство. Оставил поэтичное «изучают». Очерк вышел под названием «Работа с небом». Его перепечатали. Виктора Степановича наградили. Меня заметили.

Я взлетел. Невысоко, метра на три от земли журналистской тусовки, но для меня это был космос. Я ходил с ним на предполётные медосмотры, сидел на брифингах, слушал, как он спорит с инженерами. Он говорил мало и всегда по делу. Его шутки были сухими и точными, как чертёжные линии. Однажды, когда мы пили чай в столовой лётчиков, он сказал:

– Ты знаешь, в чём главная проблема Икара?

– В том, что воск растаял? – оживился я, почуяв метафору.

– Нет. Главная проблема Икара в том, что он был идиотом. Взял непроверенные материалы, не провёл расчётов, не имел дублирующих систем, пренебрёг метеосводкой. Чутьё, говоришь? Романтика? Это называется – непрофессионализм. За который и получил по заслугам.

Я записал это. Но в очерк не включил. Это не вписывалось в образ «последнего романтика», который я лепил. Я лепил его из того, что было под рукой: из своих представлений, из цитат Сент-Экзюпери, из нужного редактору пафоса. Виктор Степанович стал моим произведением искусства. И, как любое произведение, он начал жить собственной жизнью, отдаляясь от оригинала.

Он продолжал летать. Я продолжал писать. Мы оба взлетали. Он – на новой технике, я – на волне его славы. Мы встречались реже. Теперь он давал интервью центральным каналам, а я сидел в пресс-рядах и с тоской записывал его отшлифованные, словно болты, ответы на вопросы глупых ведущих. Он научился. Научился быть «тем самым Виктором Степановичем», которого создал я. Это было жутковато – видеть, как твоя выдумка надевает живую кожу, дышит, улыбается, говорит правильные слова.

Однажды, уже после полёта на очередном чудо-самолёте, который обозреватели между делом назвали «гордостью нации», мы сидели в его кабинете. Он получил очередную звезду к званию. На столе стоял коньяк, но пили мы чай. Он смотрел в окно, где садилось багровое, вполне довлатовское солнце, растёкшееся по горизонту, как чернильное пятно.

– Интересно, – сказал он без всякой преамбулы, – а что будет, если я сейчас встану и крикну во весь голос что-нибудь очень простое? Например: «Всё это ерунда!» Или: «Боюсь я! Боюсь, понимаешь? Каждый раз!»

– Вас не поймут, – осторожно сказал я.

– Да. Примут за шутку. Или за нервный срыв, – он отхлебнул чаю, поставил чашку с точным, глухим стуком. – Но страх в моей ситуации – это нормально. Суть в том, что я каждый раз сажусь в машину, у которой есть дефект. Не брак. Дефект. Как скрытая трещина. Она не фиксируется приборами, её не видно на стенде. Она проявляется только в воздухе, в определённом режиме. Скрип в силовом наборе, едва слышный. Лёгкая, едва уловимая асимметрия в реакции. Как будто кость ещё цела, но надлом уже есть.

Он говорил ровно, без пафоса, как на разборе полётов.

– Я докладываю. Мне говорят: «Особенности поведения новой системы, Виктор Степанович, привыкайте». Я требую данных телеметрии – они показывают зелёный свет по всем параметрам. Машина в норме. Значит, проблема во мне? Нет. Проблема в том, что я летаю на слепом щенке. Его выпустили в гонку раньше срока, потому что график – он твёрже металла. А я – жокей, который должен заставить этого щенка бежать быстрее взрослых псов. И сделать вид, что так и надо.

Он обернулся ко мне. Во взгляде не было ни усталости, ни беспомощности. Была холодная, отточенная досада.

– И знаешь, в чём главный идиотизм? Когда я говорю об этом на совещаниях, мне уже не верят. Не потому что я плохой специалист. А потому что ты, Андрей, своими текстами сделал из меня не коллегу, а персонажа. «Работает с небом». Со стихией не «работают»! Её изучают, как противника. А противнику не доверяют – его побеждают. Но твой образ – он удобный. Красивый. И теперь, если я встану и скажу: «Машина сырая, лонжероны поют не ту ноту» – мне улыбнутся и подумают: «Вот ведь романтик, ищет душу у железа». Мои слова стали мнением. А мнения – не аргумент в отчёте. Ты отнял у меня язык фактов и вручил микрофон для красивых речей. И теперь, если этот щенок споткнётся, виноват буду я. Не тот, кто его ослепил и выпустил на трассу. А тот, кто не сумел красиво проскакать на ущербном животном.

Он замолчал. В кабинете стало тихо, только за окном ползло багровое пятно заката.

– …Да. Примут за нервный срыв. И отвезут проверять. А потом скажут: переутомление. А на самом деле… – он обернулся ко мне, и в его глазах я увидел то, чего никогда не описывал. Нечто усталое и одинокое. – На самом деле это была бы единственная за сегодня правда.

В тот вечер я впервые почувствовал холодок. Страх особого рода: тихий и бездонный, как внезапно открывшаяся пустота между этажами в тёмной лифтовой шахте.

Я вдруг с отчётливой, почти физической ясностью понял: я совершил подмену. Я брал живого человека – его усталые руки, его сосредоточенный взгляд на приборах, его суховатые шутки «по делу» – и заворачивал всё это в блестящую, хрустящую фольгу моих слов. Я лепил из него Икара для красивого рассказа. А он-то оставался там, внутри этой сверкающей упаковки, – всё тем же лётчиком, которому завтра снова предстояло садиться в реальную машину, слушать её скрипы и сомневаться в расчётах незнакомых ему инженеров.

Мои слова о солнце и вечном полёте висели в воздухе, как театральный задник. Они ничего не меняли в его мире – мире металла, предельности и риска, измеряемого не в поэтических строчках, а в килограммах на квадратный миллиметр. Я подарил ему красивую маску, а он, возможно, думал, что я делаю ему дополнительный парашют.

Озарение было стыдным и окончательным: я, восхищённый собственной игрой в творца, всё это время раздавал фейерверки тому, кто методично, шаг за шагом, должен был проходить минное поле. И теперь я видел: мои бумажные крылья были для него даже не бесполезны. Они были вредны.

Это был конец первой части нашей общей истории. Начало второй случилось через три месяца и семь дней. В обычный вторник.

2.

Тот вторник начался с дождя. Мелкого, назойливого, стирающего границы между небом и землёй. Именно в такую погоду, как мне всегда казалось, летать не должны. Но график есть график. Он твёрже металла.

Я сидел в редакции и правил текст о новых системах навигации. Это была мука. Я пытался вдохнуть жизнь в описание гироскопов и акселерометров, и у меня получалось примерно так же, как если бы я пытался рассказать анекдот на латыни. Мой редактор, Людмила Аркадьевна, женщина с лицом бухгалтера и душой инквизитора, уже прошла мимо моего стола дважды, всякий раз тяжело вздыхая. Третий раз она остановилась и положила на край стола ладонь, плоскую, как линейка.

– Горский, – сказала она. – Бросьте вы эту поэзию. У нас техническое издание, а не альманах для романтичных барышень. «Сердце самолёта бьётся в такт с сердцем пилота» – это что? Это где вы такое сердце видели? У самолёта есть гидравлическая система. И блок управления. Сердца нет.

– Это образ, Людмила Аркадьевна.

– Образы оставьте для глянцевых журналов! Я понимаю, вы привыкли писать про летающих рыцарей, отлично. Но сейчас техническое задание другое, читатели текущей рубрики – инженеры. У нас описывают не полёт души, а поведение конструкции в воздухе. Перепишите, – отрезала она и пошла к себе, оставив меня в осадке собственной нелепости.

И ведь бесила не столько её правота, сколько моя собственная профпригодность для этой каторги. По образованию-то я был как раз инженером. Диплом по «прочности летательных аппаратов» мирно истлевал где-то на дне ящика, а ведь когда-то именно он и стал моим пропуском в редакцию. «Нам нужен человек, который понимает, о чём пишет, и может объяснить это красиво», – сказал тогда главред. Красиво. Вот ключевое слово, ради которого я и согласился. Я бежал от сухих формул прочности, от скучных расчётов на усталость металла – к метафорам, к душе полёта. А теперь судьба, цинично зевнув, возвращала меня к истокам. Я был, к сожалению, достаточно пригоден, чтобы периодически заковывать в бетон служебных формулировок то самое небо, в которое когда-то так отчаянно рвался. И в этом заключалась самая унизительная насмешка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.