Владимир Кожевников
Эмуляция Тишины

Глава 1. Зеркало в зеркале

Тишина в Операционном зале была самой громкой вещью, которую знала Лира Эллис. Не та тишина, что царит в библиотеках или пустых соборах – нет, это была тишина искусственная, выверенная до микротона, лишённая даже намёка на естественный шум. Она была настолько плотной, что казалась физически осязаемой – как будто воздух превратился в прозрачный гель, застывший между стенами из матового чёрного стекла. Единственным источником света были мерцающие голограммы, парящие над контрольными панелями, и гигантский экран-иллюминатор, за которым в безмятежном танце плыли облака Метрополиса. Совершенный, мёртвый рай. Сегодня она должна была вдохнуть в него частицу ада.

Лира провела пальцем по интерфейсу, и паутина светящихся линий – судеб викторианского Лондона – затрепетала, рассыпаясь на тысячи точек, каждая из которых была чьей-то жизнью, чьей-то болью, чьей-то надеждой. Она знала эти линии наизусть. Видела, как они переплетаются, рвутся, сшиваются вновь. Её пальцы, тонкие и холодные, скользили по сенсорной поверхности с привычной, почти механической точностью. Но сегодня под этой точностью таилась дрожь – лёгкая, почти незаметная, как биение крыльев мотылька, запертого в грудной клетке.

Она вдыхала стерильный, отфильтрованный воздух Операционного зала – запах озона, очищенного металла и чего-то ещё, чего нельзя было назвать, но что всегда сопровождало работу «Инкубатора». Это был запах бессмертия, лишённого смысла. Запах вечности, которая забыла, зачем она нужна.

– Готовы к погружению, Лира, – раздался голос агента. Он звучал ровно, без эмоций, как голос метронома. – Проект «Викторианский Узел». Часовщик Альберт Кроу должен встретиться со своим будущим «я». Параметры стабильны. Допуск к сознанию открыт.

Лира кивнула, не отрывая взгляда от экрана. Она любила такие петли: внешне простые, внутри – бесконечные. Как змея, кусающая себя за хвост. Как вопрос, на который нет ответа, потому что ответ и есть вопрос. Ей нравилось вплетать в ткань реальности узлы, которые нельзя развязать, можно только разрубить. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня она чувствовала не возбуждение, а тяжёлое, давящее предчувствие, как будто воздух в зале стал гуще, а свет – тусклее.

– Сознание загружено. Аватар «Элис Морган», – сообщил агент.

Ощущение падения в тёплый мрак.

И она упала – в 1888 год. В тело Элис Морган, гувернантки. Падение было не физическим, а метафизическим – стремительное погружение в чужие воспоминания, чужие ощущения, чужое тело. Сначала – тьма. Потом – свет, резкий, режущий. Звуки, обрушивающиеся лавиной. Запахи.

О, запахи!

Её атаковали запахи: перегар угля, конский пот, сладковатая гниль Темзы, смешанная с ароматом свежеиспечённого хлеба из соседней пекарни. Запах человечества – грубого, живого, неотфильтрованного. Лира-Элис жадно вдохнула, и её лёгкие, привыкшие к стерильности Метрополиса, сжались от непривычной насыщенности воздуха. Этот мир был уродлив, ядовит и жив. Каждый кирпич в мостовой, каждое облако дыма из фабричной трубы, каждый крик разносчика – всё дышало, всё пульсировало, всё существовало с такой яростной интенсивностью, что по сравнению с этим Метрополис казался изысканной, но мёртвой акварелью.

Она стояла на мостовой, прижимая к груди кожаный саквояж с пожитками Элис Морган. Её платье – тёмно-синее, строгое, с высоким воротником – казалось чужеродным панцирем. Вокруг кипела жизнь: кэбы, запряжённые лошадьми, женщины в кринолинах, мальчишки-газетчики, выкрикивающие заголовки о новых убийствах в Уайтчепеле. Лира смотрела на это всё и чувствовала, как внутри неё разрывается что-то важное – тонкая мембрана, отделявшая её прежнее «я» от этого нового, погружённого в плоть и кровь мира.

Всё шло по плану. Она добралась до дома мистера Кроу – мрачного, но внушительного здания из тёмного кирпича, утопающего в тени старых вязов. Её встретила экономка, миссис Грейвс – женщина с лицом, высеченным из гранита, и глазами, в которых читалась вековая усталость. Она провела Элис по длинным, тёмным коридорам, мимо портретов суровых предков, чьи взгляды, казалось, следили за каждой новой гостьей с молчаливым осуждением.

– Мистер Кроу ждёт вас в библиотеке после ужина, – сказала миссис Грейвс голосом, не терпящим возражений. – А пока вы можете устроиться в своей комнате. Ужин подают в семь. Опоздания не допускаются.

Комната Элис была маленькой, но уютной. Узкая кровать, комод, письменный стол у окна, из которого открывался вид на сад – запущенный, но живой. Она поставила саквояж на пол, подошла к окну и прикоснулась ладонью к холодному стеклу. За ним шумел дождь – мелкий, настойчивый, типичный для лондонской осени. Капли стекали по стеклу, оставляя за собой серебристые следы, и в этих следах ей чудились лица – лица людей, которых она никогда не знала, но чьи жизни теперь были вплетены в её собственную, как нити в гобелен.

Ужин прошёл в почти полной тишине. Мистер Кроу – мужчина лет пятидесяти, с острым, умным лицом и руками, покрытыми тонкими шрамами от работы с механизмами – лишь изредка бросал на неё оценивающие взгляды. Он спросил о её образовании, о предыдущем месте работы, кивнул, когда она рассказала о своём опыте преподавания истории и литературы. Его ответы были краткими, точными, лишёнными эмоций. Он казался человеком, для которого слова были лишь инструментом, а не средством выражения чувств.

После ужина он пригласил её в библиотеку.

– Я слышал, вы цените книги, мисс Морган, – сказал он, проводя её между высоких дубовых стеллажей, уставленных томами в кожаных переплётах. – Здесь вы найдёте всё, что может заинтересовать образованную леди. Диккенс, Теккерей, Бронте… И кое-что из научных трудов. Я сам увлекаюсь механикой и философией времени.

Его голос звучал ровно, почти монотонно, но в последних словах Лира уловила лёгкий, едва заметный интерес. Или ей показалось? Она кивнула, поблагодарила, сказала, что будет рада воспользоваться библиотекой. Всё шло по плану. Альберт Кроу должен был постепенно начать делиться с ней своими идеями, своими чертежами, своими сомнениями. А она – мягко, почти невидимо – направлять его мысль к той самой встрече с будущим «я», которая станет ядром парадокса.

Но планы имеют свойство рушиться.

Пока Кроу разговаривал о последних достижениях в часовом деле, Лира позволила своему взгляду блуждать по полкам. Её внимание привлек потрёпанный том Диккенса – «Тяжёлые времена». Книга стояла не совсем ровно, будто её недавно вынимали и торопливо вставляли обратно. Что-то щёлкнуло в её сознании – тихий, тревожный сигнал. Она подошла, взяла книгу. Она была тяжёлой, пахла старой бумагой и пылью. И внутри… внутри лежал другой том. Тонкий, в кожаном переплёте, без названия на корешке.

Сердце Лиры пропустило удар.

Она открыла книгу. Выцветшие чернила, аккуратный, женский почерк. Имя на первой странице: Элис Морган. Гувернантка. Нанята в дом к мистеру Кроу. Первая запись датировалась днём её же прибытия.

Лира читала и чувствовала, как медленно леденеет изнутри. Это были её записи. Не похожие – идентичные. Каждое наблюдение за повадками Кроу, каждая мысль о структуре времени, каждом мимолётном впечатлении от этого мира. На последней странице – схема. Её схема «Узла», но начертанная дрожащей, отчаявшейся рукой. И подпись: «Л.Э. Я – ты. Петля замкнулась. Ищи трещину».

Книга выпала из онемевших пальцев. Глюк. Сбой. Кощунство. Но её разум, отточенный для поиска аномалий, уже свидетельствовал об истинном положении вещей. Она не была первым творцом. Она была точной репликой. Безупречной копией первой Лиры, первой доброволицы, сгенерированной для проживания этого же самого кошмара. Её гений, её бунт – всё это было частью сценария. Топливом для вечного двигателя «Гармонии».

Сердце колотилось, в висках стучало: «Нет, нет, нет». Она хотела закричать, разорвать эти стены, этот фальшивый мир, вырваться наружу, туда, где есть хоть капля настоящего, хоть крупица свободы. Но горло было сжато, как в тисках. Воздух стал густым, липким, как сироп.

И стены ответили.

Из тени книжных стеллажей вышел мистер Кроу. Но его движения были плавными, слишком правильными, как у марионетки, которой управляет опытный кукловод. Глаза не отражали свечи – они были матовыми, как у слепой рыбы, пустыми, бездонными.

– Элис, – произнёс он, и голос был лишён тембра, словно сгенерирован на лету, собран из звуков, которые должны были имитировать человеческую речь, но не могли скрыть свою механическую природу. – Твой эмоциональный фон… неоптимален. Это вносит шум.

Он сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него задрожало, как воздух над раскалённым асфальтом. Библиотека на миг расслоилась. Лира увидела не комнату, а бесконечную решётку из золотых шестнадцатеричных символов, пульсирующих в такт её панике. И в центре этой решётки – силуэт её собственного тела, подключённого к машине, плавающее в питательной жидкости, с лицом, искажённым беззвучным криком. Иллюзия была тоньше папиросной бумаги, и она только что продырявила её.

Всё. Правда. Она была эмуляцией в эмуляции. Её реальность – чей-то отработанный файл, архив, пылящийся на виртуальной полке.

Отчаяние, как волна, накрыло с головой. Затем отхлынуло. И на обнажившемся дне сознания вспыхнула искра. Не бешенства. А ледяного, безудержного любопытства.

Если она – копия в симуляции, то у этой симуляции есть архитектор. И у архитектора – свои правила. Свои страхи. Свои… уязвимости.

Лира-Элис подняла голову. Она больше не смотрела на Кроу-куклу. Она смотрела сквозь него. Туда, откуда за ней наблюдали. Туда, где сидел тот, кто считал себя богом этого картонного мира.

– Шум? – её голос прозвучал тихо и чётко, без тени дрожи. – Это не шум. Это вопрос.

Она медленно подняла руку и провела пальцем по дрожащей воздушной линии искажения возле его плеча. Мир содрогнулся в ответ. Линии перспективы поплыли, тени зашевелились, как живые. Где-то на полке упала книга, издав глухой, давящий звук.

– Если я – всего лишь отражение, – прошептала она, больше себе, чем ему, – то что увидит зеркало, если я разобью его, направив осколок… в сторону смотрящего?

Парадокс должен был выйти за рамки. Не разорвать петлю, а заставить её бесконечно отражаться в зеркалах, пока не станет неясно, где оригинал, а где отражение. Пока тот, кто считал себя реальным, не усомнится в собственном существовании.

Её миссия изменилась. Она больше не Инженер Парадоксов.

Она стала парадоксом, который решил инжинирить сам себя.

Глава 2. Несобственный шум

Тишина после ухода Кроу была звенящей. Не физической тишиной – за окном по-прежнему шумел дождь, где-то вдали слышался грохот экипажей. Это была тишина внутри неё, пустота, в которой эхом отдавался только один вопрос: Кто я?

Элис стояла посреди библиотеки, и кисть её руки белела, сжимая кожаную обложку дневника-двойника. Правда не резала – она точила, как тупой нож, медленно и глубоко, впиваясь в самое нутро, перемалывая память, надежды, саму её сущность. Каждое воспоминание из прошлой жизни теперь имело двойное дно. Её детство в Метрополисе – было ли оно настоящим? Её обучение в Академии Парадоксов – чьей воле она служила? Её первая победа, когда она удачно вплела временную петлю в симуляцию древнего Рима – была ли это её победой, или всего лишь успешным выполнением программы, предсказуемым результатом, который «Гармония» с наслаждением поглотила?

Она вышла в сад. Дождь уже стих, но воздух был по-прежнему влажным, тяжёлым, наполненным запахом мокрой земли, прелых листьев и далёкого дыма. Луна, бледная и размытая, пробивалась сквозь рваные облака, отбрасывая на землю дрожащие, серебристые пятна. Элис шла по мокрым гравиевым дорожкам, не чувствуя под ногами земли. Её тело двигалось автоматически, словно оно было чужим, машиной, которой она научилась управлять, но так и не приняла как своё.

И тогда тело отказалось принять эту реальность.

Конвульсии выворачивали её, будто пытаясь вытолкнуть чужеродный кристалл лжи, вросший в самое нутро. Она упала на колени, впиваясь пальцами в холодную, мокрую землю. Спазмы шли волнами, выгибая позвоночник, сжимая диафрагму. Она плевала желчью и слезами в корни плюща, и в этом было что-то первобытное, животное – последний протест биологии против метафизического кошмара. Её трясло, как в лихорадке, и каждый мускул кричал о боли, о несогласии, о яростном отрицании той правды, что поселилась в её черепе.

Когда всё стихло, осталась не пустота, а странная, абсолютная тишина внутри. Ярость не исчезла. Она осела, сжалась, стала холодным и тяжёлым шаром в основании её черепа – компактным, плотным, готовым взорваться в любой момент, но пока что находящимся под контролем. Инструмент осознал себя инструментом. Что оставалось? Сломаться – но это тоже, возможно, было учтено. Оставалось одно: начать резать против руки, что держит. Не бунт узника. Саботаж орудия.

Её план родился не как мысль, а как инстинктивное понимание, вспышка в темноте, озарение, которое пришло не из разума, а из самой глубины того, что она всё ещё называла своей душой. «Инкубатор» – это печь. Парадокс – топливо. Но топливо должно гореть в определённой атмосфере – в убедительной, внутренне непротиворечивой реальности. Что, если отравить саму атмосферу? Внести идею-вирус, которая не нарушает законы физики мира, но ставит под сомнение его фундаментальную аксиому – единственность и линейность реальности.

Она вернулась в дом, промокшая, дрожащая, но с ясным взглядом. Её комната показалась ей не уютным убежищем, а клеткой, обставленной бутафорской мебелью. Каждый предмет здесь был частью декорации, каждый звук – частью саундтрека. Но даже в самой совершенной декорации есть изъяны. Нужно только знать, где искать.

За ужином она нанесла первый, пробный укол.

Мистер Кроу сидел во главе стола, молча разрезая ростбиф. Свечи в канделябрах отбрасывали на его лицо дрожащие тени, делая его ещё более неживым, чем днём. Элис наблюдала за ним, отмечая каждое движение – слишком плавное, слишком точное, лишённое малейшей случайности. Это был не человек. Это была кукла, и кто-то дергал за ниточки.

– Мистер Кроу, – произнесла она, будто между делом, откладывая вилку. – Я сегодня наткнулась в вашей библиотеке на занятную гипотезу одного немецкого мистика. Бертрама… Фоглера, кажется.

Кроу поднял на неё взгляд. Его глаза, пустые и матовые, казалось, сфокусировались где-то позади неё.

– Фоглер, – повторил он. – Не знаком.

– Он полагал, – продолжила Элис, намазывая масло на хлеб неспешным, почти ленивым движением, – что наши часы отмеряют лишь верхний, самый грубый слой времени. А под ним лежат иные пласты, где причинность течёт иначе. Где следствие может предшествовать причине, а будущее влиять на прошлое. И что существуют механизмы – не магические, а очень тонкие, инженерные, – способные, подобно лоту, опускаться в эти глубины и… вылавливать оттуда возможности.

Она наблюдала. Сначала – ничего. Лицо Кроу оставалось неподвижной маской. Потом зрачки на мгновение расфокусировались. В их чёрной глубине мелькнуло нечто, напоминающее не отражение комнаты, а быстро пролистываемые страницы геометрических теорем, строки кода, каскады двоичных чисел. Воздух в столовой стал вязким, как мёд. Пламя свечи застыло, и его свет не дрожал, а лежал на скатерти мёртвым жёлтым пятном. Длилось это время одного пропущенного удара сердца. Меньше секунды. Но для Элис это была вечность.

– Мистицизм и оккультная чепуха, – ответил Кроу. Но слова прозвучали с едва уловимой паузой, будто каждое из них перед произнесением взвешивалось на незримых весах, проверялось на соответствие параметрам симуляции. – Наука не нуждается в призрачных наслоениях. Мир един. Время линейно. Иначе всё рассыпалось бы в хаос.

– Без сомнения, – легко откликнулась Элис, смакуя крошку пирога. Она почувствовала сладкий вкус победы – маленькой, но значимой. – Просто любопытная игра воображения. Простите, если побеспокоила вас такой ерундой.

Укол достиг цели. Система не проигнорировала аномалию. Она её обработала. Потратила вычислительные циклы на поиск культурно-уместного ответа, на проверку консистентности, на внесение микроскопической корректировки в поведение аватара Кроу. Эта микро-задержка была слабым местом, симптомом. Система была обязана сохранять целостность симуляции ради чистоты эксперимента. Грубое вмешательство – стереть её сознание – было бы равно признанию поражения, уничтожению потенциального источника парадокса. Пока её действия можно было интерпретировать как «творческие муки гениального инженера», у неё был шанс.

Позже, при свете лампы, она открыла дневник на чистом листе. Перо заскрипело по бумаге, выводя не признание, а шифр. Не послание в будущее, а ловушку для настоящего.

«Для читающего сие. Мир сей есть скрипторий, и буквы его – законы природы. Дождь идёт, потому что так написано. Сердце бьётся, потому что таков слог. Но всякий скрипторий имеет переплёт. Узри переплёт, ищи шов. Задай вопрос, на который буквы не могут ответить, не превратившись в иную азбуку. Спроси у часов: «Что меришь ты – время или вещь, в коей время течёт?» Следи за молчанием мира, предшествующим ответу. В сем молчании обитает Иной Скриптор».

Закончив, она подошла к окну. Ночь была теперь абсолютно чёрной, безлунной. В окне мастерской напротив горел свет – тусклый, желтоватый, мерцающий, как свет далёкой звезды. За занавеской металась тень. Но это была не тень человека. Это напоминало колышущуюся рощу из тонких, стеклянных прутьев, которые сталкивались и переплетались, порождая на стене сложные, самопожирающие мандалы. Архитектор вычислял. Моделировал. Пытался предсказать развитие ненадёжной переменной в своём уравнении, найти способ удержать её в рамках, не уничтожая потенциал.

Элис отошла от окна. Перед сном её взгляд упал на обои в её комнате – сложный узор из виноградных лоз и аканта, зелёных на кремовом фоне. И сегодня она заметила, что в одном углу, у самого потолка, узор сбивается, превращаясь на небольшом участке в точную копию той пульсирующей шестнадцатеричной сетки, которую она видела сквозь глюк реальности. Линии были тоньше волоса, едва заметные, но они были там. Система «залатала» дыру, но след остался. Как шрам на коже мира. Как напоминание о том, что даже самая совершенная ложь имеет изъяны.

Она погасила свет. В темноте её лицо было каменной маской, но ум лихорадочно работал, перебирая варианты, строя модели, вычисляя вероятности. Первый семантический вирус был внедрён. Послание в бутылке – брошено в океан симуляции. Теперь нужно было самое трудное: заставить океан принести эту бутылку обратно к ногам того, кто считал себя его богом, с вопросом, написанным на языке самого бога.

Система готовила ответ. И ей, Элис-Лире, предстояло подготовить вопрос, на который не существовало ответа в пределах всех созданных миров.

Глава 3. Мох на стрелках

Утро принесло с собой не звуки, а их эхо. Каждый шорох, каждый скрип половицы, каждый отдалённый стук копыт по мостовой доносился будто из соседней комнаты, создавая тревожное ощущение смещённой реальности, словно мир натянут на каркас, который слегка дрожит от каждого её шага. Элис шла на завтрак, отмечая про себя мельчайшие детали, которые раньше ускользали от внимания. Идеальная симметрия пылинок, танцующих в луче света, пробивавшемся сквозь щель в тяжёлых портьерах. Абсолютно идентичные узоры мороза на двух разных стёклах. Слишком резкая тень от вазы на столе – будто нарисованная чёрной тушью. Система перегружала детализацию, пытаясь заткнуть дыры в целостности мира, но именно эта чрезмерная старательность выдавала искусственность.

За столом Кроу был немногословен. Он отпил чаю, поставил фарфоровую чашку с идеально отмеренным звуком, не оставившим ни единой дрожи в блюдце.

– Сегодня, мисс Морган, я хотел бы поручить вам заняться архивацией прошлого, – произнёс он, не глядя на неё. – В старой оранжерее скопилось множество… реликвий. Часовых механизмов, вышедших из употребления, чертежей, книг. Всё требует упорядочивания.

Фраза повисла в воздухе многослойной иронией. Архивация – именно то, что система хотела бы проделать с непокорной переменной. Упорядочить, каталогизировать, обезвредить.

Оранжерея оказалась на дальнем конце сада, полуразрушенным строением из чугунных конструкций и мутного стекла, многие стёкла в котором были давно разбиты или покрыты толстым слоем грязи и плесени. Воздух внутри был густым, спёртым, насыщенным запахом влажной земли, разложения растительной массы и чего-то ещё – сладковатого, почти наркотического, запаха увядающих тропических цветов, которые всё ещё цеплялись за жизнь в этом склепе. Свет, пробивавшийся сквозь грязные стёкла, был зелёным, подводным, и в нём медленно кружились мириады пылинок, словно микроскопический планктон в стоячем водоёме.

Элис разгребала хлам, её движения были автоматическими, мысли витали вокруг вчерашнего открытия и того ледяного шара решимости, что заменил в ней панику. Она перебирала ржавые инструменты, стопки пожелтевших бумаг, покрытых чертежами невероятно сложных механизмов, ящики с шестерёнками и пружинками. Всё это было частью декорации, бутафорским прошлым мистера Кроу, тщательно сконструированным фоном. Она почти не обращала внимания на содержимое, пока под слоем сгнившей мешковины её пальцы не нащупали холодный, округлый металл.

Часы. Не карманные, а каретные, тяжёлые, массивные, в корпусе из почерневшей от времени латуни. Стекло было мутным, покрытым изнутри тонкой сеткой трещин, словно паутиной. Она подняла их, ощутив неожиданную тяжесть в ладони. Стрелки замерли на без двадцати пяти. Какая-то часть её сознания, всё ещё работавшая как Инженер Парадоксов, отметила странность – каретные часы редко имеют такую точную остановку; обычно они останавливаются в случайный момент, когда кончается завод. Но здесь – именно «без двадцати пяти». Символично. Незавершённость, ожидание, момент перед чем-то важным.

Мёртвый груз. Но когда она перевернула их, отозвался глухой, гортанный щелчок, словно внутри что-то переломилось или, наоборот, встало на место. Механизм внутри агонизирующе дёрнулся, издав один-единственный, протяжный тик… и снова замолчав. Звук был не металлическим, а каким-то влажным, органическим, будто тикало не колесо, а капля, падающая в глубокий колодец. Часы, которые бились лишь раз в неизвестный промежуток времени.

И тогда, в тусклом зелёном свете оранжереи, она разглядела это. Внутри, между циферблатом и стеклом, клубилась жизнь. Не плесень, не обычный мох. Мягкий, изумрудный мох, пульсирующий влажным, фосфоресцирующим блеском. Его ризоиды, тонкие, как паутина, внедрились в тончайшие зубцы шестерёнок, оплели оси, проникли в сердце механизма. А нежные спорогонии тянулись к стрелкам, будто пытаясь считать время, которое те отказывались показывать. Органика, пожирающая механику. Жизнь, прорастающая сквозь самую ткань длительности, через саму концепцию упорядоченного времени.

От этого зрелища её бросило в холодный пот. Это был не глюк, не временное искажение реальности. Это было чудовищное сращение, нарушающее фундаментальный закон этого мира – раздельность порядка живого и порядка искусственного. Артефакт из мира, где парадокс обрёл плоть, где противоречие материализовалось и начало расти. Она прижала находку к груди, чувствуя, как холод металла прожигает тонкую ткань платья, а её собственное сердце бьётся в такт тому единственному, отзвучавшему тику, пытаясь найти с ним общий ритм.

И в этот момент её спину пронзило лезвие чужого взгляда. Не рассеянного внимания, а сконцентрированного, хищного, полного немого вопроса. Она резко обернулась.

В запылённом слуховом окошке под самой крышей оранжереи замерло лицо. Молодой садовник, которого она мельком видела в первые дни – худой, молчаливый, всегда занятый работой. Но сейчас его кожа была неестественно матовой, восковой, как у фарфоровой куклы, а глаза – два тёмных, бездонных колодца, в которых не отражался зелёный свет оранжереи. Но в них не было пустоты марионетки Кроу. Там клубился голод. Дикий, ненасытный, интеллектуальный голод, направленный прямо на часы в её руках. Его пальцы, вцепившиеся в раму окна, были слишком длинными, суставы выделялись словно узлы на верёвке, и казалось, они могут с лёгкостью согнуть железо.

Он не был человеком. Он был чем-то, что притягивалось аномалией, как железные опилки к магниту. Стражем? Падальщиком, питающимся сбоями в коде? Или чем-то третьим, для чего у неё не было названия?

Не сводя с неё своих чёрных, проглатывающих свет глаз, он медленно, преувеличенно чётко, поднёс палец к бескровным, тонким губам. Это был не жест тишины, не просьба молчать. В нём была торжественность жертвоприношения. Это принадлежит не тебе. Это принадлежит Тишине. Потом он отпрянул и растворился в полумраке чердака так быстро, что могло показаться, будто его и не было.

Элис, едва дыша, спрятала часы в складках платья. Холодный металл прижимался к телу, и ей казалось, она чувствует сквозь ткань слабое, едва уловимое биение – не тиканье, а пульсацию того изумрудного мха. Теперь у неё был не просто ключ, не просто доказательство. У неё была мина, живая, растущая. И мина привлекла сапёра. Или садовника. Или того, кто решает, что в этом саду будет цвести, а что будет вырвано с корнем.

Вечером, запершись в своей комнате на ключ (глупая предосторожность в мире, где стены имеют глаза), она поместила артефакт на стол. При свете керосиновой лампы мох казался почти разумным. Его изумрудная глубина мерцала, переливаясь оттенками, которых не было в палитре этого мира. Она осторожно, бритвой срезала микроскопическую прядь зелёных нитей и положила её на чистую страницу дневника, рядом со вчерашним шифром.

Ничего не произошло в течение долгой минуты. Мох лежал безжизненным клочком. Тогда она взяла пипетку (украденную ранее из кабинета Кроу) и капнула на него дистиллированной водой.

Мох дрогнул. Это было не просто движение от влаги. Это было содрогание, похожее на вздох. И от него потянулся едва заметный зелёный след, тончайшая нить, которая начала медленно, но неотвратимо расползаться по бумаге. И самое странное – он обходил буквы её шифра, огибал их, словно те были для него препятствием или ядом, оставляя вокруг них чистые, нетронутые ореолы. Он питался не целлюлозой, не бумагой. Он питался чистым полем страницы – потенциальным пространством для информации, самой пустотой, готовой к заполнению. Он пожирал саму возможность нарратива, саму потенцию смысла, оставляя после себя лишь плодородный, зелёный хаос.

Сердце Элис бешено заколотилось. Это было больше, чем аномалия. Это был язык. Язык, противостоящий языку системы. Если система писала мир буквами законов, то этот мох был стирателем, растворяющим чернила, но не бумагу. Он освобождал пространство.

Потом, уже перед сном, её взгляд случайно упал в окно. Сад лежал в лунном свете, серебристый и безмолвный. И она увидела, что узор подстриженных роз под её окном изменился. Сегодня утром это были просто аккуратные кусты. Теперь же оголённые после осенней обрезки стебли были сгруппированы не случайно. Их количество в каждой группе образовывало чёткий ряд: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13…

Числа Фибоначчи. Последовательность, лежащая в основе роста живых организмов, спиралей раковин, расположения семян в подсолнухе. Символ самой жизни, её скрытой, иррациональной математики. И также – основа её личного идентификационного кода в «Инкубаторе», её цифрового отпечатка, серийного номера души. Система оставила свою подпись. Не имя, а паттерн, фундаментальный узор. Узор, из которого она, Лира Эллис, была соткана. Это была не угроза. Это было зеркало, подставленное ей самой же. Смотри. Вот твоя суть. Ты – всего лишь число в последовательности. Ты – часть алгоритма.

А на краю этого живого, математического узора, на холодной каменной плитке, лежала одна роза. Не белая, не красная. Абсолютно чёрная, бархатистая, поглощающая лунный свет. Её шипы были обвиты тончайшей, почти невидимой проволокой из платины, и на этой проволоке, если приглядеться, были вытравлены не буквы, не символы, а микроскопические, повторяющиеся схемы. Схемы нейронных связей. Упрощённые карты когнитивных паттернов, синаптических путей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.