# Верните любовь

Дмитрий Михайлович Тарасов

Что, если дьявол исполнит ваше заветное желание – но вы окажетесь неспособны его принять?

Художник Михаил продал душу за любовь. Он получил её – идеальную, преданную, настоящую. Но в момент сделки в нём сломалось главное: способность любить в ответ.

Теперь он смотрит в глаза женщине своей мечты и чувствует только ледяную пустоту. Его отчаяние превращается в жестокость, попытка вернуть всё как было – в катастрофу.

Эта книга – не про магию. Она про цену, которую мы готовы платить за счастье. И про ту секунду, когда понимаешь: самое страшное – не не получить желаемое. Самое страшное – получить его и обнаружить, что ты больше не можешь этого хотеть.

Глава 1. Случайная встреча

Снег в тот день был особенным – не пушистым и новогодним, а колючим, мокрым, как печная зола. Он лепился к щекам и таял за воротником пальто, назойливо напоминая о промозглой петербургской реальности, от которой не спрячешься. Михаил Осколкин шёл, почти не глядя под ноги, прижимая к груди папку – большую, из потертого чёрного картона. В ней было девять рисунков. Девять портретов одной и той же женщины.

Он только что вышел из «Галереи Современного Искусства» на Караванной. Вернее, его оттуда мягко, но неумолимо выпроводили. Молодой человек в идеальном сюртуке, пахнущий не красками, а дорогим табаком, посмотрел на его работы тем же взглядом, каким смотрят на улицу в окно в дождливый день: с лёгкой брезгливостью и полным отсутствием интереса.

– Мило, конечно, – сказал он, проводя пальцем в белой перчатке по краю папки, словно боясь запачкаться. – Сентиментально. Но, понимаете, сейчас публика ждёт… смелости. Фовизма, кубизма. А это… – он махнул рукой в сторону портретов, – это уже было. У Перова. У Крамского. Прошлый век.

Михаил ничего не ответил. Он просто молча собрал листы, вложил их в папку и вышел. Слова застряли комом где-то под рёбрами, холодные и острые. «Прошлый век».

– Мне двадцать шесть лет, а я уже стал реликвией.

Он свернул на Невский, но не пошёл к Аничкову мосту, а потянулся в сторону Гостиного двора, куда ветер дул с особой силой. Ему хотелось, чтобы этот влажный, пронизывающий холод выдул из него всё – и стыд, и эту глухую, знакомую ярость. Он шёл, уставившись в серую спину впереди идущего чиновника, и думал об Анне.

Не о той Анне, что была на рисунках – утончённой, с высокой причёской и грустными глазами. А о живой. О той, что три года назад вышла замуж за владельца табачной фабрики и теперь жила в особняке на Английской набережной. Он рисовал её по памяти, стараясь поймать не сходство, а то, что ускользнуло – душевный изъян, который он смутно чувствовал, но так и не смог понять. Рисовал и для неё, и против неё. Это была его муза-месть, его бессильная попытка доказать миру и себе, что он что-то значит. Что он видит глубже.

Мысль была настолько поглощающей, а ветер настолько выл в ушах, что он не заметил, как из подъезда одного из доходных домов выпорхнула тень. Столкновение было резким и нелепым. Он почувствовал, как папка выскальзывает из его ослабевших пальцев, услышал неприятный хлопок картона о мокрый булыжник, и увидел, как белые листы, его девять призраков, веером разлетаются по снежной каше, подхваченные порывом ветра.

– Ой! Простите, я… я не посмотрела!

Голос был женским, сбившимся от смущения и испуга. Михаил, всё ещё скованный яростью, резко поднял голову, готовый бросить в лицо незнакомке всё накопленное за день отчаяние. Но слова застряли.

Перед ним стояла девушка. Не Анна. Совсем не Анна. На ней было простенькое, сильно поношенное кашемировое пальто цвета выцветшей сирени и старая шляпка, с которой свисала жалкая, отсыревшая лента. Лицо её было бледным от холода, под глазами легли синеватые тени усталости. Но глаза… Глаза были огромными, серыми, как петербургское небо перед самым дождём. И в них читалось не просто смущение. Читалась растерянность, почти что паника, и в то же время – какая-то дикая, отчаянная решимость. Взгляд человека, который бежит и уже не знает, куда.

– Я… я помогу, – пробормотала она, уже присев на корточки и ловя летящие по ветру листы с неловкой, но удивительной ловкостью.

Михаил, онемев, наблюдал, как она, промочив подол, гоняется за его рисунками. В её движениях была не городская вышколенность, а что-то другое – угловатая грация, будто она привыкла к простору, а не к этим каменным стенам. Он наконец опомнился и тоже начал собирать.

Через минуту они стояли друг против друга, держа в руках мокрые, подмятые по углам листы. Папка лежала в снегу, как раненый чёрный жук.

– Вот, – девушка протянула ему стопку. Её тонкие пальцы в дешёвых вязаных перчатках дрожали. И тут её взгляд упал на верхний рисунок – портрет Анны в три четверти. Она замерла на секунду.

– Это… всё одна женщина? – спросила она тихо. В её голосе прозвучало не любопытство, а что-то иное. Узнавание? Нет. Скорбь?

Михаил резко взял листы, сунул их в папку.

– Неважно, – буркнул он. Злость ушла, осталась лишь утомлённая пустота. – Спасибо.

Он хотел развернуться и уйти, оставив этот нелепый эпизод позади. Но что-то заставило его замедлиться. Может, её промокшие до колен ботинки. Может, этот потерянный взгляд, который она теперь упёрла куда-то за его плечо, в серую мглу над крышами. Может, просто долгая привычка к одиночеству, которая в тот миг узнала себе подобную.

– Вам… куда? – неловко спросил он, проклиная себя за мягкость.

Девушка встрепенулась, будто вернувшись из далёких мыслей. Она посмотрела на него, и в её серых глазах мелькнула тень того же вопроса, который он задал себе: а куда, собственно?

– Я… не знаю, – выдохнула она с пугающей откровенностью. – Я только что приехала. И, кажется, мне некуда идти.

Она сказала это так просто, так беззащитно, что у Михаила внутри что-то ёкнуло – не жалость, а странное, тревожное созвучие. Он тоже был здесь «только что приехавшим», вечным чужим. Он посмотрел на зажигающиеся в сумерках фонари, на тяжёлые, низкие тучи, и понял, что оставить её здесь – всё равно что выбросить рисунок в эту же снежную кашу.

– Пойдёмте, – сказал он глухо, не глядя на неё. – Вы простудитесь. У меня есть… место. Ненадолго.

Он поднял папку, сбил с неё снег. Девушка – Марина, как она назвалась через секунду, – молча кивнула, подхватив свой жалкий саквояж. Они пошли по Невскому, уже почти поглощённому вечерней синевой, двое случайных попутчиков в надвигающейся метели. Михаил чувствовал, как по спине пробегают мурашки – не от холода. От ощущения, что он только что подобрал не просто бездомную девушку. Он подобрал что-то, что ветер принёс ему прямо в руки.

И двери той любви, что сияла у него внутри, с глухим стуком отворились.

А он не знал, что заперлись они теперь.


Глава 2. Милая история

Тьма в подвале была не просто отсутствием света. Это была плотная, почти осязаемая субстанция, впитавшая запахи масла, пыли и одиночества. Михаил чиркнул спичкой, и жёлтое пламя, вздрогнув, вырвало из мрака островок реальности: груду холстов в углу, гипсовый торс с отбитой рукой, стол, заваленный тюбиками, где краски засыхали, как забытые чувства. Марина стояла посреди комнаты, не снимая пальто, и медленно поворачивалась на пятках, осматриваясь. Но это был не взгляд любопытствующей гостьи. Это был взгляд оценки. Как будто она проверяла прочность стен, измеряла пространство, вычисляла его слабые места.

«Садитесь», – буркнул Михаил, указывая на кресло с протёртой до основания бархатной обивкой. Сам принялся колоть щепки для маленькой, закопчённой печки. Дрожащий свет от разгорающихся поленьев заплясал по стенам, и тени зашевелились, словно проснулись.

Он поставил на плитку чугунный чайник и достал две жестяные кружки, потертые до блеска. Молчание между ними было густым, но странно комфортным. Неловкость, которая должна была быть, куда-то испарилась. Её отсутствие было тревожнее любой неловкости.