# Угадай-книга

Тудасюдакл

Описание в стиле РеалРПГ

Уровень: Петербург, 1847

Персонаж: Журналист

Задание: Выяснить всё про таинственную иностранку.

Последствия: Вовлекается всё больше людей.

## Глава

Глава первая

В самом начале января 1847 года на набережных Петербурга было сыро и промозгло. Тем не менее, редкие посетители всё же отваживались выходить туда и прогуливаться, осматривая окружающую местность, вздыхая в любовном томлении… или же обсуждая дела для себя очень важные. Именно ради дела, вернее, ради наставлений, один из этих гостей сейчас пригласил туда другого, и они шли медленно, не спеша, сначала по традиции обмениваясь светскими новостями.

Но вот настало время им вступить в свой разговор, а нам – рассмотреть их самих поближе. Один, примерно лет сорока пяти, точно не стал бы моделью даже для самого непритязательного скульптора, настолько он был рыхл и сутул. Даже корсет и покатые плечи скрытого под пальто редингота лишь немного сглаживали это впечатление. Другой – также в чёрном пальто, из-под которого выглядывал галстук, смотрелся несколько атлетичнее, но это явно была заслуга не его привычки, а его импульсивной, подвижной натуры.

Первый из них был Алексей Расулович Гадюкин, видный историк. Настолько видный и настолько соответствующий провозглашённым четыре года назад Филаретом Филаретовичем Кастрюлькиным принципам, что подумывали, не пропускать ли все его сочинения без цензурной проверки. Более шустрого – весь светский Петербург знал как Николая Николаевича Дворцова, журналиста, периодически публикующегося в газете «Восточный жук», но при этом нередко вызывающего и нарекания у её главного редактора, Филимона Иринарховича Румынова. Вот ради совета, как вернее писать свои статьи, чтобы заслужить благосклонность самого строгого начальства, Дворцов и пригласил Гадюкина на эту прогулку.

Теперь, когда они уселись на скамейке и стали разглядывать одну из статуй, то не приметили ровным счётом ничего необычного. Прошмыгнул мимо них прохожий – по виду, чиновник, сильно опаздывавший в нужное присутственное место, да тихий ветер нагонял балтийскую влагу и хмарь. Всё выглядело настолько обычно и привычно, что учёному захотелось острых ощущений. «Вот сдам очередной свой труд в печать, и укачу в Баден-Баден, спущу там полсотни тысяч… глядишь, вкус к жизни и появится».

Однако предстояло сначала закончить ещё дело, ради которого они встретились тут. Оно выглядело очень простым: Румынов попросил журналиста написать большую статью, клеймящую Робеспьера. Дворцов сделал всё, что считал возможным, измазал его всей мыслимой грязью… но редакция «Восточного жука» отклонила материал и попросила ещё доработать его. Вот автор и решил обратиться к более опытному человеку, чтобы понять, в чём причина.

Алексей Гадюкин энергично принялся за разъяснения. Он говорил:

– То, что ты мастерски связал свой сюжет с самыми низменными чертами французской души, это замечательно. Франция действительно есть вертеп страстей и пороков. Однако этого мало, нужно просто добавить ещё одну важную сторону к статье…

– Какую именно? – Оживлённо спросил Дворцов.

– А такую, что для объяснения того, что натворил Робеспьер, для показа всей его мерзости отсылок к подлым чертам французов маловато будет. Нужно обязательно ещё углубить: показать, что даже одной почвы этой мерзкой страны было бы недостаточно для появления такого тирана, что он – ещё и действовал в иностранных интересах…

– Злодейства – в иностранных интересах? – брови Николая Петровича поднялись.

– Да не злодейства! – раздражённо выкрикнул историк. – Совсем иные вещи… Например, как ты думаешь, зачем были в 1793 году отменены выплаты податей помещикам?

– Чтобы понравиться крестьянам…

– Нет и ещё раз нет! Настоящая причина – так прикрывалось уничтожение французского флота и армии, за которое Робеспьеру англичане дали взятку!

– А позднее? Когда в итоге Франция столько воевала с Англией?, – осведомился Дворцов.

На лице Гадюкина появилась хитренькая улыбочка.

– Ты знаешь, кто был кумир Наполеона?

Журналист пожал плечами.

– Паоли! Человек, бежавший в Англию! И Бонапарт равнялся на него, равнялся с первых сознательных лет. Значит, не видел ничего зазорного в том, чтобы содействовать британским видам. Значит, всю свою политику вёл только и исключительно затем, чтобы измочалить Францию, истощить её силы и возвысить любезную его сердцу Британию. Что в итоге, как все знают, и получилось. А в прошлом году его же племянник приехал всё в ту же Англию, и спокойно там принят. Это явно неспроста!

Дворцов подумал немного и спросил заинтересованно, эта тема его явно увлекла:

– А как всё это обосновать, одними только соображениями маловато будет!

Гадюкин твёрдо заявил:

– Документами. Ссылайся ещё на документы. Те, которые подходят, читай сам. Я тебе вечерком покажу, как их правильно читать, чтобы вычитывать нужное. А если документов не хватает, их всегда можно добавить от себя. Не поедет же читатель твоего «Восточного жука» брать справки во французском архиве…

Дворцов подумал и сказал:

– Точно, теперь я понял, как правильно писать статьи.

Однако Гадюкин снисходительно потрепал его по плечу.

– Не забудь добавить вот что: само учреждение республики уже ударило по силам Франции. Только правительства монархические могут иметь сильные армии и флоты, и точка. Тверди это всякий раз, даже если неуместно будет, как Катон твердил своё, и тогда тебя запомнят и признают.

В этот момент около них остановилась какая-то прохожая. Внешне она была совсем непримечательна, из тех людей, которые не имеют вообще хоть какой-то яркой, выразительной черты. Однако оба собеседника сразу подметили, что одежда их визави выглядит подчёркнуто дорогой. Вот только гулять в таком костюме по зимнему Петербургу может только тот человек, которому всё равно, подхватит он инфлюэнцу или нет. Такой наряд, пусть и соответствующий последней светской моде, ожидаешь увидеть в июле на пропечённых солнцем улицах Марселя или Рима…

«Откуда же она?», пронеслось в голове у обоих. И если Гадюкин отчего-то решил, что это кутящий напропалую потомок старинного купеческого или промышленного рода, наподобие известного князя Сан-Донато, то Дворцову примерещилось иное – что он видит типичную орловскую барыню.

Незнакомка резко – так, как не должны останавливаться люди – словно не знала про галилеевы изыскания об инерции и прочие сведения новейших физиков, встала перед беседующими. Приподняв широкополую шляпу со страусиным пером, она учтиво обратилась к ним:

– Предмет вашего разговора меня вельми заинтриговал…

Оба приятели последовали примеру и совершили те же жесты надлежащей вежливости, кои предписывал этикет.

«Наверное, всё-таки казачка, больно смело себя ведёт», внезапно подумалось Гадюкину.

«Из остзейских губерний?», внутренне хмыкнул Дворцов.

Затем гостья как-то очень ловко – они не успели даже осознать, что произошло и почему так себя ведут, села между ними и вступила в непринуждённую беседу, словно это было в порядке вещей.

– Вы, кажется, помимо прочего говорили и об якобинских злодействах? А знаете ли вы, как может выглядеть зло?

Журналист и историк переглянулись.

– «Последовательница Жорж Санд и сама потомок якобинцев, видимо», мелькнуло в голове у Гадюкина. Поэтому он, неуверенно, словно не зная как вообще общаться с такой особой, путая слова – что вообще было для него нетипично, обычно и в университетской аудитории, и в светской гостиной его голос гремел беспрестанно, начал сбивчиво приводить известные ему примеры зла…

Дама с непроницаемым видом выслушала его, даже ни один мускул на её бесстрастном лице не дёрнулся. Затем она мягко сказала, смотря по очереди в лицо своим собеседникам:

– Иногда зло может выглядеть совсем иначе, чем вы думаете. Порой это просто помеха на своём обычном пути. Вот, например, хочется играть в карты, чтобы развеять скуку, а потом вдруг – из-за пьяного извозчика добрый месяц проводишь дома, тратишься на врача, да ещё больше распаляешься от тоски…

Внезапно она хлопнула себя тонкой ладошкой по лбу и выкрикнула задорно, весело:

– Ой, простите, не представилась! Меня зовут Элиза Этилен.

«Какая-то странная фамилия», синхронно подумали оба. А она начала копаться в саквояже, затем извлекла оттуда карточку и… зажав рот ладонью, прыснула со смеху. Сразу же пояснила причину своего веселья:

– Опять перепутала и взяла карточку моего отца, Поля.

«Поль Этилен», подумал Дворцов. Вычурно-то как и совершенно бессмысленно, продолжил он свою мысль.

Чтобы переключиться на более приятную тему, Гадюкин произнёс:

– Как говорил один мудрый человек, чьей волей сберегается наша страна от крамолы вот уже два десятилетия, «прошедшее России было удивительно, её настоящее более чем великолепно, что же касается до будущего, то оно выше всего, что может нарисовать себе самое смелое воображение». Надеюсь, с этим-то вы согласны!

– О да! – с обворожительной улыбкой произнесла Элиза. Правда, ваше воображение ограничено отнюдь не в том, в чём вы думаете…

Дворцов тоже улыбнулся в ответ – широко, открыто.

– Ну это понятно. Империю ждут великие успехи в делах военных и гражданских.

– Конечно. Через семьдесят один год Россия столкнётся с войсками полутора десятков стран, среди которых будут даже Северо-Американские штаты, и выйдет из этой борьбы победительницей – хотя сотни тысяч жителей страны будут помогать врагам и верно служить им. Через девяносто восемь лет будет одержана победа ещё более весомая – над всею почти континентальною Европой, и ваша страна станет обладателем её половины.

Алексей Гадюкин просиял:

– Ну, значит, я прав, и здравая сила устоев восторжествует над либеральным вольномыслием! Вот только… почему вы так уверенно называете даты?

– Более того, – продолжила собеседница, – Примерно через сотню лет произойдёт последний голод, и успехи земледелия и скотоводства позволят России больше никогда с ним не сталкиваться…

В этот раз недоумение, перемешанное с восхищением, наполнило обоих. Но Элиза продолжила:

– И всё это ваша страна проделает, будучи республикой – республикой гораздо более глубокой, чем якобинская…

С этими словами она встала и, не говоря ни слова, двинулась куда-то по набережной. А Гадюкин и Дворцов не знали, что и думать – то ли безнадёжно сумасшедшая, то ли заговорщица…

Глава вторая

Оба кинулись за ней с одним побуждением:

– Мадмуазель, где вы живёте? С вами всё в порядке?

Француженка остановилась, повернулась к ним. Её лицо поскучнело, так, как будто ей всё на свете под корень опротивело.

– Живу я… Там, где надо, живу, вот! – выкрикнула она неожиданно звонким оглушительным фальцетом, совершенно не похожим на её прежний певучий голос.

Мужчины опешили, и вместе с тем, стали больше склоняться в пользу версии, что перед ними всё же сумасшедшая, нежели кто-либо из новейших карбонариев. Все эти резкие перемены настроения, стремление общаться с ранее незнакомыми людьми, донельзя странные речи…

Но тут Элиза Этилен вновь переменилась в лице и перешла к полной невозмутимости. Она добавила:

– Живу я в пансионе на Морской, приехала, чтобы учить отпрысков одного знатного рода французскому.

И немедленно пошла дальше.

Алексей собирался было двинуться за ней, однако вдруг нахмурился. Посмотрел на брегет и заторопился, зашагал уже в противоположную сторону. Николай едва поспевал за ним, а гадюкин уже говорил:

– Меня ведь ждут у Цепного моста…

Дворцов в пояснениях не нуждался – и так было понятно, что подчинённым Бенкендорфа не отказывают в приглашениях.

Журналист, однако, решил поддержать историка:

– Никуда ей не деться… Неважно, француженка или русская, сумасбродка или вольтерьянка – затеряться в Петербурге невозможно. Не пройдёт и суток, как её найдут.

– Знаю, – процедил Алексей. И, как только они вышли на людную улицу, то стали ловить извозчиков. Дворцову повезло меньше, чем Гадюкину… так он думал до поры – поскольку свободная повозка попалась ему уже тогда, когда сани его приятеля почти скрылись вдали.

Первый участок пути им нужно было проехать всё равно по одной и той же дороге, и оттого Николай на всю жизнь запомнил то, что увидел вскоре.

Севастьян Половцев, крестьянин Тиминской волости Торопецкого уезда Псковской губернии, занимался извозом в столице уже не первый год. Он мечтал о том, как скопит деньги и получит, наконец, вольную. Однако вчера вечером до него дошло известие о том, что помещик объявил: впредь никого отпускать не будет, потому что невыгодно, проще и удобнее иметь постоянный источник дохода, чем довольствоваться разовыми платежами.

Поэтому сегодня в обед, чтобы немного помочь себе, Севастьян махом выпил чашу зелена вина в одной из кухмистерских. Немного – всё-таки предстояло ещё возить ездоков полдня и нельзя было показывать фараонам, что ты нетрезв. Также, из-за расстроенных чувств, он слегка недотянул подпругу…

Навстречу мчалась другая повозка – в ней светский франт стремился поскорее добраться на бал. Осознал опасное сближение извозчик, вёзший Алексея, слишком поздно, всего на пару секунд. И даже это не было бы критично, если бы… если бы не лопнувшая подпруга, и не настойчивое стремление франта проехать первым. Всё завертелось и слилось в глазах очевидцев, а завершилась эта круговерть, когда историка выбросило из саней и стукнуло о мостовую.

Минут через десять раздались, наконец, свистки городовых, которые стали разбираться, что произошло. Разбирались долго, потому что обе стороны пытались доказывать свою правоту, да ещё и каждый из зевак норовил вставить своё слово. Всё это время Алексей Расулович пребывал, лёжа в порванной одежде на земле – разве только для мягкости ему пару шинелей подложили через четверть часа. Когда спустя полтора часа после происшествия его, наконец, повезли домой на остановленном полицией специально экипаже, он уже не только страдал от последствий удара, но и начал чихать…

Глава третья

Дворцов не находил себе места, переживая всю эту трагедию. События, предшествовавшие ей как будто вылетели у него из головы напрочь. Он вспомнил о них лишь тогда, когда вышел, наконец, из дому больного и направился по своим делам, наконец. Нет, не сразу, не от того, что так уж сильно готов был думать об этом. Просто – когда принялся ловить извозчика, то в какой-то момент перевёл взгляд на другую сторону улицы и… обомлел. По ту сторону стояла, несомненно, Элиза Этилен. Она была в том же самом – отнюдь не по январской погоде – платье. И по-прежнему это её ничуть не беспокоило.

Будь Николай повнимательнее, он бы сразу удивился тому, что и всем окружающим странный облик зарубежной путешественницы тоже, мягко говоря, безразличен. На неё смотрели так, словно это всё совершенно в порядке вещей. Первоначально он тоже принял эту встречу за простое совпадение, тем более что ему требовалось всё же ехать по делам, а не пялиться на даму.

Однако, в очередной раз увидев, что извозчик уже везёт ездока, журналист с досады крякнул. И тут-то его и обожгла, словно молния, выскочившая из ниоткуда, догадка.

Француженка ЗАРАНЕЕ ЗНАЛА, что произойдёт на улице. Сейчас его приятель ранен, болен вдобавок…

Далее мысли в голове у газетчика яростно зароились…

«Но откуда? Она провидица, как её компатриотка Ленорман? Или…»

Он даже замер, пытаясь хоть какой-то порядок в голове навести. Однако вывод в итоге был неутешительным:

«Если она состоит в каком-то тайном обществе, судя по её невероятно крамольным речам… или сошла с ума… или то и другое вместе – всё равно ведь никак не могла бы знать всё это заранее, что так получится. Если только… Если только всё это не подстроено с умыслом!».

Николай внутренне содрогнулся от этой мысли.

Ведь если так, то это, пожалуй, действительно ужасный заговор. Жуткое преступление. И как всё-таки ловко обставлено! Перед глазами всплыл образ лежащего на земле историка.

А следом пришло понимание: нужно что-то делать. Долг каждого верноподданного – бороться с врагами внутренними и внешними.

Элиза… Ну конечно, она! Все нити на ней сходятся… вернее, больше никого он не знает из злоумышленников.

Журналист начал крутить головой – и сразу же заметил, что зловредная Этилен уходит, пусть и неспешным, даже степенным, чинным шагом. Он сразу двинулся за ней.

На пару мгновений преследуемая скрылась за углом. Николай пошёл быстрее, чтобы точно нагнать. Но, как только повернул за тот же угол, на его пути оказался какой-то коротышка. Одет тот был почти самым обычным образом. «Почти», потому что его фрак был не однотонным, как всё остальное, а изображал скорее шахматную доску: белые квадраты на ней чередовались с коричневыми.

И не просто так этот коротышка подвернулся журналисту, а как-то невообразимо быстро оказался на дороге. Запнувшись, Николай чуть было не упал, но всё-таки сумел удержаться. А незнакомец развернулся и, совершая огромные, несоразмерные с его щуплой фигурой, прыжки, кинулся вперёд, туда же, куда шла Элиза.

Николай машинально следовал за ним взглядом. Когда же убегавший поравнялся с француженкой, то Дворцов увидел, что тот пошёл слева от Этилен, справа же от неё прыгала огромная, раза в три больше обычных, серая ворона. Но на тот момент это он счёл совпадением, решив всё же схватить преступников и сдать их полиции…

Одной этой мысли хватило, чтобы решительно зашагать опять вперёд. Вот только буквально после следующего поворота, когда Николай сам завернул за угол, там уже было пусто. Однако дверь в ближайшую парадную оказалась распахнута…

– Ага! Она решила спрятаться в доме!

… Минут через десять сконфуженный журналист вышел на улицу опять. Ни об Элизе Этилен, ни о какой-либо другой приезжей из Франции тут и не слыхивали, и никого похожего не видели.

Что делать дальше, Николай решительно не представлял. Сразу за домом начинался небольшой переулок, и был он совершенно пуст. Проходя по нему, газетчик вдруг остановился от пришедшей в голову необъяснимой, ни на чём не основанной – даже хотя бы на озарении! – мысли:

«Нужно искать Элизу на Фонтанке».

Сказано – сделано! И уже спустя полчаса очередной за этот день извозчик доставил Николая к набережной Фонтанки. Однако и там, как ни вглядывался он в накрываемые ранними сумерками лица и силуэты барышень, преступницы всё же не отыскал.

Затем крепко задумался, что делать дальше. Внезапно в голову ворвалась ещё одна мысль – ведь виновная была одета подчёркнуто дорого, а это значит… Это значит, что ужинать будет, скорее всего, не дома, а в лучшем ресторане столицы.

Николай вновь поймал извозчика:

– В ресторацию Палкина, и побыстрее!


Глава четвёртая

Кто же из петербуржцев, даже и незнатных, не слыхал про это заведение? Явившись туда, журналист начал приставать ко всем подряд с расспросами об Элизе Этилен. Люди сначала удивлялись. Потом – раздражались его навязчивостью. А он становился в ответ всё напористее…

В конце концов вообще сорвался и начал кричать. Что именно – позднее он не помнил вовсе. Только с чужих слов: что нужно послать кого-то за жандармами, что понадобятся пять расчётов конной артиллерии… Один человек удивился, попробовал расспросить журналиста, что случилось. Выслушав сбивчивые, путаные объяснения, усомнился, что всё так и было. Николай попробовал ударить его, завязалась драка, и в результате газетчика забрал частный пристав.

Впрочем, и у пристава он пробыл недолго. Тот тоже выслушал его внимательно, хотя и хмурился в конце разговора. И в итоге, несмотря на отчаянное сопротивление журналиста, связал его и отвёз в жёлтый дом.

Посетители «Палкина» хмурились, пересказывая друг другу эту безобразнейшую историю с потасовкой. Кое-кто удивлялся, как такой благонамеренный и подчёркнуто законопослушный человек, как Николай Дворцов, мог нанести себе без всякой ясной причины столь сильный афронт…

Но в остальном жизнь в ресторане пока продолжалась как и раньше. Убрали следы стычки, и новые экипажи подкатывали один за другим, а затем через некоторое время уезжали. Подлинно интересные события происходили в других местах.

В частности, в петербургской клинике для душевнобольных. Журналист недоумевал, горячился, требовал скорее его выпустить. Однако врачи и санитары привычно отнесли это к «проявлениям буйного помешательства». Будь они внимательнее, то могли бы заметить, что что-то не так, возможно. Но факт остаётся фактом – как и во всех подобных внешне случаях, на пациента надели кожаную Автенритову маску, которая должна была его «успокоить», а также крепко привязали к смирительному стулу.

Но если Дворцова только подозревали в душевной болезни, то у другого человека – создателя и распорядителя нового петербургского цирка Жака Лежара – голова действительно была больна. Правда, не в психиатрическом смысле, а в самом что ни есть бытовом… он лежал в закрытом от света помещении с холодной повязкой на голове, которую то и дело меняли заботливые слуги. Да что толку – левая половина головы всё одно раскалывалась, так что к ней даже притронуться было страшно.