# Ведьма участковый

Гала Артанже

В провинциальном Сивогорске полиция расследует странные происшествия, не укладывающиеся ни в один отчёт.

Стажёр полиции Варвара Самохина – выпускница факультета по особым случаям и ведунья в третьем поколении – знает причину: город полон магических существ и страх лечит не психолог – его ест монстр.

Её наставник старший лейтенант Мельников привык верить фактам, но происходящее вынуждает его пересмотреть всё, что он считал невозможным. Вместе им предстоит не только раскрыть тайну исчезновения людей, но и научиться доверять друг другу, чтобы спасти город, где магия и реальность балансируют на грани миров.

## Назначение

Если бы Варвара Самохина собирала дипломы так же упорно, как её бабушка развешивала на кухне старого деревянного дома рецепты заговоров против злого духа, то у неё на стене давно красовалась бы целая галерея достижений. Но по факту документов было всего два: школьный аттестат с потускневшей печатью и диплом Российского университета МВД, где скромной строчкой значилось: «Юриспруденция. Психология девиантного поведения».

Никто, конечно, не уточнял, что девиантное поведение само находило Варю с завидной регулярностью. И далеко не всегда в виде хулиганов и карманников. Оно приходило в обличье шепчущих теней в углах, ночных кошмаров, электронных приборов, начинающих мигать и перезагружаться без причины… и, к её собственному удивлению, домовых.

Однажды на первом курсе университета её вызвали к декану. Не для выговора – для «беседы». Беседа оказалась странной. Декан долго молчал, смотрел в окно, прислушивался к чему-то за стеклом, что не имело отношения ни к университету, ни к расписанию.

Потом, не оборачиваясь, спросил:

– Самохина, вы замечали, что лампочки в вашем присутствии мигают чаще обычного?

Варя пожала плечами.

– Мигают. Ну и что? Электричество в общаге – дело капризное.

– А собаки за вами ходят по пятам? – уточнил он.

– Ну да, бывает иногда, – честно призналась она.

– А кошки шипят на вас?

Варя почувствовала себя примерно как на приёме в кабинете психиатра.

– Редко. Хотя… пару случаев было. А что? – насторожилась она.

Декан, наконец, повернулся. Взгляд его был не осуждающим и не оценивающим – скорее распознающим, словно он только только что прочитал метку на её лбу и сопоставил все галочки в невидимой таблице.

– Так! – сказаз он. – Значит, вы у нас не просто с девиантным, а с… аномальным поведением. В хорошем смысле.

Он достал из стола папку, сделал пару пометок и добавил фамилию Вари в список закрытого факультатива «Работа с аномальными объектами». Официально курс значился как часть подготовки к службе в «особых условиях». Неофициально – там учили распознавать аномальные явления и взаимодействовать с персонами, чья реальность слегка выпирает за границы общепринятой.

Группу набрали маленькую – всего пять человек. Две отличницы —они умудрялись конспектировать даже паузы между словами лектора. Скептик с вечной ухмылкой и блокнотом, полным логических опровержений любой магии. Парень, спавший на каждой лекции, а однажды проснувшийся с листком, исписанным непонятными рунами, которых он точно не записывал сознательно. И Варя – единственная, кто поднимал руку с вопросами вроде:

– А если домовой играет в шахматы и отказывается отдавать коня, это административное правонарушение или медиативный конфликт? А если парень заявляет, что он инопланетянин, его в дурку или будем изучать?

Преподавала им полковник Семёнова Тамара Платоновна – женщина с осанкой железнодорожного шлагбаума и голосом, от которого даже стены вытягивались по стойке «смирно». Она никогда не повышала тон, но после её ровного «Самохина, вы отстаёте» Варе казалось, что она провалила экзамен целиком по всей жизни.

Однажды после очередного семинара, Семёнова посмотрела на Варю пристальнее обычного и обронила почти буднично:

– Самохина, вы ведьма. Только неофициальная. Это не оскорбление – это квалификация. Привыкайте!

Варя и правда была ведьмой. Ну как ведьмой? Скорее – ведуньей. Но тихой, незаметной. Той, которую на Хэллоуин принимают за девушку, просто любящую чёрное. Внешне в ней не было ничего «колдовского»: невысокая, чуть худощавая, с копной тёмных волос, вечно выбивающихся из хвоста, и серыми глазами, в которых иногда, если смотреть внимательно, мелькал отблеск чего-то древнего, старше законов и всех учебных программ по юриспруденции.

В повседневной жизни одевалась она просто: джинсы, мягкие свитера, удобные ботинки без каблуков. Никаких плащей, мётел и венков из трав. Никаких амулетов поверх одежды. Только тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде узелка, сплетённого из трёх нитей. Бабушкин подарок.

«Это не защита, – говорила бабушка, – это напоминание: всё, что завязано правильно, не развяжется».

Варя освоила из бабушкиных наставлений многое. Умела завязать защитный узел на обычной нитке так, что даже зависть не подберётся. Успокаивала разбушевавшегося дворового дебошира одним взглядом, без крика и угроз. Могла вывести человека из панической атаки собственным методом – поставить чайник, сесть рядом и просто послушать. Без лишних слов, без советов, просто быть рядом до тех пор, пока дыхание не выровняется.

Она чувствовала магию физически: лёгкое покалывание по коже, будто кто-то провёл по ней пером; мурашки по спине, когда где-то рядом открывалась щель в другую реальность; внезапный запах луговых трав в душном, закрытом помещении.

Когда Варя нервничала, то щёлкала пальцами и говорила «ну-ну» вместо «угу», «вот уж нет» или «это как сказать». Это бесило не только её саму (зачем всему миру знать, что она волнуется?), но и некоторых преподавателей, особенно когда это «ну-ну» становилось коротким вердиктом в адрес их теорий. Но избавиться от этих привычек Варя так и не смогла – это стало частью её речи и языка тела. Да и лёгкий запах мяты, всегда витавший вокруг, почти впитался в её кожу и тоже дополнял Варину ауру.

Да, она любила мятный чай. Не любила сладкое. И панически боялась высоты, что для ведьмы было почти анекдотичным, ведь в давние времена ведьмы летали на мётлах. А Варя даже на стул залезала, если только очень надо. Например, стряхнуть пыль с абажура. И то – аккуратно, чтобы не потревожить домашнего паука.

На выпускных экзаменах ей пророчили место в угрозыске Москвы – в отделе, где работали с особыми делами, а каждый файл мог содержать гриф «секретно». В её личной картине мира это выглядело логичным продолжением: официальная форма, неофициальные аномалии, всё как надо.

Но вместо этого Варе торжественно вручили направление в обычный провинциальный городок: «Сивогорск, отдел № 3, участковый уполномоченный полиции».

– Простите, «обычный»? – переспросила Варя, моргая, как сова при вспышке фотоаппарата.

Кадровик Новиков Пётр Вениаминович даже не поднял глаз от бумаг.

– Обычный, – безэмоционально подтвердил он. – Район без особых происшествий.

– Ну-ну… – вырвалось у Вари. – Но у меня подготовка по аномальным объектам. – Она попыталась сохранить спокойствие, хотя внутри уже дрожало обиженное чувство: «меня предали». – Я три года изучала протоколы взаимодействия с…

– Почитайте отчёты за последние полгода, – перебил её кадровик, всё так же не поднимая взгляда. – Там сплошные аномалии, хотя и без тяжких последствий, а потому классифицированы как обычные бытовые инциденты.

– Например? – осторожно спросила Варя.

Он вздохнул так, будто она попросила вкратце пересказать «Войну и мир» в трёх предложениях.

– Старушка вызывала наряд, потому что в подъезде их дома живёт привидение. Семья жаловалась на трубочиста в печи, хотя печь давно не функционирует. Жильцы пятиэтажки требовали выселить соседа, который, по их словам, «умер три года назад, но продолжает слушать шансон по ночам».

Он замолчал, заметив, как у Вари дрогнули губы и взгляд стал стеклянным – ещё немного, и она либо рассмеётся истерически, либо расплачется.

– Ах да, – во взгляде Новикова мелькнуло что-то вроде извинения. – Стажировка всего шесть месяцев. А потом… поговорим и про угрозыск. У вас будет отличный наставник. Опытный сотрудник.

Варя почувствовала явный подвох, как будто её вежливо, с подписью и печатью, загоняли в ловушку.

– Какой опытный сотрудник? Аномалист? – уточнила она.

– Старший лейтенант Мельников, – ответил кадровик. – Как раз наоборот – он… как бы это сказать… не любит аномалии.

– В смысле? – Варя насторожилась.

– В смысле – не верит в них. Категорически.

Варя открыла рот. Закрыла. Открыла снова. И наконец, обрела дар речи.

– И как он там работает? С такими вызовами?

Пётр Вениаминович пожал плечами.

– Списывает всё на галлюцинации, массовые психозы, атмосферное давление и плохую воду. Но… – Он сделал многозначительную паузу, и уголки его губ чуть дрогнули. – Но аномалии его просто обожают: так и липнут. Так что вам будет… познавательно.

И всё это почему-то очень радовало кадровика. А вот радовала ли Варю её первая должность – вопрос был намного сложнее.

Она вышла из кабинета с направлением в руках и ощущением, что её только что отправили в ссылку. В ссылку, аккуратно замаскированную под стажировку.

## Первый день стажировки

Сивогорск встретил Варвару Самохину мелким, цепким дождём, серым небом и вокзалом с объявлением на двери:

«Буфет временно закрыт. На санитарную обработку от нечисти».

Варя невольно улыбнулась. Ну что же. По крайней мере, ей не соврали насчёт «обычного» района.

Город оказался маленьким. В старой части Сивогорска – одно-двухэтажные дома с резными наличниками, старые липы вдоль дорог. В новой – максимум панельные четырёхэтажки. Асфальт местами потрескавшийся, но под ногами не скрипит, а просто тихо чавкает от дождя. В общем, городок из тех, где все друг друга знают, а новости разносятся быстрее интернета: одна сплетня успевает обежать три двора, прежде чем дойдёт до того, кого она касается.

Варя огляделась по сторонам в поисках автобусной остановки и… принюхалась. Пахло сыростью, свежим хлебом из пекарни на углу и чем-то ещё, лёгким, почти неуловимым, но до боли родным… как у бабушки в деревне летом, когда по утрам из леса тянуло росой и травой. Варя глубоко вдохнула и на секунду закрыла глаза.

Пахло магией! Да. Город был пропитан ею, как губка водой. Не агрессивной, не рвущейся наружу, а плотной, живой, спокойной, как тихая река под тонким льдом. Здесь жили… много кто здесь жил. И не все из них были людьми.

Неожиданно для самой себя Варя опять улыбнулась – не из вежливости, а от чистого удовольствия., что случилось впервые за последние дни.

* * *

Отдел полиции располагался в здании, пережившем перестройку, потоп и, судя по облупившейся краске, как минимум три неудачные попытки ремонта. Стены цвета выгоревшего подсолнечного масла, крыльцо слегка просело, козырёк держался на честном слове и двух ржавых кронштейнах. Над входом табличка «Мы всегда рады помочь!» и мелким почерком аккуратно дописано: «Кроме понедельника».

– Честные люди, – усмехнулась Варя и толкнула дверь.

Внутри пахло кофе, бумагой и чем-то затхлым… как в библиотеке, которую давно не проветривали, но всё равно продолжают хранить важные книги.

За стойкой дежурной части сидела женщина в форме с погонами старшего прапорщика, лет пятидесяти, с пышным начёсом и ярко-красной помадой. Варя улыбнулась от мысли, что именно таких она видела на старых бабушкиных плакатах времён дорогого товарища Брежнева. В руках у дежурной вязальный крючок, но стоило Варе войти, крючок бесследно исчез в ящике стола.

– Вы Самохина? – женщина окинула Варю быстрым, оценивающим взглядом: с головы до ног, с ботинок до резинки на волосах.

– Да, – ответила Варя, поставив чемодан у стойки.

– Мельников вас ждёт. Кабинет номер пять, второй этаж, – женщина сделала выразительную паузу, и в её глазах на миг промелькнуло сочувствие. – И не пугайтесь. Он не кусается. Просто… ворчит. Много.

– Ну-ну, – выдохнула Варя себе под нос и кивнула.

Лестница на второй этаж скрипела под каждым шагом, как старый корабль. Варя остановилась перед дверью с номером «5», глубоко вдохнула, постучала.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Она вошла и на секунду замерла на пороге.

За столом, заваленным папками и стопками бумаг, сидел мужчина лет двадцати восьми. Высокий – это было видно даже в сидячем положении. Широкие плечи, прямая спина, русые волосы подстрижены коротко, почти «под ёжик». Лицо строгое, с чёткими линиями – из тех, которые в романах называют правильными. Глаза серо-голубые, холодные, как январское утро в шесть утра, когда ещё темно и автобус не пришёл. Чисто выбритый подбородок. Форма на нём сидела безупречно, будто была сшита специально под него: ни одной складки, ни одного залома.

Он поднял взгляд. Варя физически почувствовала, как её оценивают: быстро, профессионально, без лишних эмоций, как не человека, а объект, который необходимо классифицировать и вписать в отчёт.

– Самохина? – голос низкий, спокойный, почти механический.

– Да. Варвара Ефимовна Самохина, – она выпрямилась.

– Старший лейтенант Мельников. Александр Васильевич, – представился он. Не встал, не протянул руку. Просто слегка кивнул в сторону стула. – Присаживайтесь.

Варя села. Посмотрела на Мельникова вопросительно: и что дальше?

Мельников откинулся на спинку стула, сцепил пальцы в замок.

– Значит, вас направили к нам. С закрытого факультатива, – констатировал он.

– Да, – кивнула она. – Но странно, что вы об этом знаете, если он закрытый.

Старший лейтенант коротко хмыкнул.

– Начальник нашего отдела отправлял в Москву спец запрос: «Работа с аномальными объектами», – произнёс он это иронично, будто читал название особенно абсурдной комедии.

Уголок его губ чуть дёрнулся в полуусмешке.

– Интересно, и чему вас там обучали?

Варя сглотнула. Постаралась ответить коротко и профессионально, насколько это было возможно в данной ситуации:

– Взаимодействию с… нестандартными гражданами… и с негражданами тоже…

– Не-стан-дарт-ны-ми, – по слогам повторил он. – Это те, кто считает себя домовыми? Или те, кто видит домовых?

– И те и другие, – осторожно ответила она.

Мельников усмехнулся. Коротко, скорее по инерции.

– Самохина, сразу вас предупреждаю. Я не верю в магию. Совсем, – говорил он ровно, словно зачитывал инструкцию. – Ни в домовых, ни в призраков, ни в ведьм. Для меня всё это – либо галлюцинации, либо мошенничество, либо психические расстройства. Понятно?

Варя кивнула. А что ей оставалось? Сказать ему «ну-ну» прямо сейчас – значило начать знакомство с конфликта.

– Но, – Мельников на секунду задержал взгляд на её лице, и в голосе впервые прозвучала не ирония, а усталость от наболевшего, – в этом районе люди верят. Очень верят. И если им будет спокойнее оттого, что вы «поладите с домовым» или «договоритесь с духом», – пожалуйста. Главное, чтобы жалоб не было. У нас образцово-показательный участок.

Он достал из папки лист бумаги и протянул ей.

– Вот список вызовов за последнюю неделю. Почитайте.

Варя взяла лист. Бумага была немного мятой, с засаленными уголками – явно через эти списки проходили не одни руки. Подшучивали, наверное, всем отделом. Она пробежалась по строкам:

«Жалоба на шум в квартире 12. Заявительница утверждает, что сосед сверху топает копытами».

«Вызов на улицу Ленина, 7. Жилец требует выселить привидение из ванной».

«Обращение гр-ки Сазоновой: домовой украл ключи и требует выкуп – бутылку вишнёвого варенья и три монетки».

Варя подняла глаза от бумаги.

– И вы всё это… – начала она.

– Рассматриваем и оформляем как бытовые конфликты, – спокойно закончил за неё Мельников. – Потому что по факту так и есть. Люди ссорятся, устают, пьют, выдумывают. А мы разбираемся. Спокойно, без истерик. Понятно?

– Ну-ну… – вырвалось у неё. – В смысле – понятно, – поспешно исправилась Варя.

Он встал. И Варя поняла, что в своих мысленных оценках не ошиблась: под метр девяносто, движения чёткие, выверенные, военная выправка. Казалось, даже воздух вокруг него выравнился в струнку. Наверное, пришёл в полицию после службы в Армии… и пришёл недавно – звание-то невысокое.

– Пойдёмте. – Он взял со стола фуражку и ключи от машины. – Приехали вы поздно, уже вечереет. Поэтому сегодня начнём с простого.

– С чего? – насторожилась Варя.

– В фонтане на центральной площади по вечерам купаются девицы, – буднично сообщил Мельников. – На прошлой неделе сорвали торжественное открытие цветочной ярмарки. Нужно разобраться.

У Вари внутри что-то ощутимо ёкнуло.

– Девицы… в фонтане? – переспросила она.

– Так точно! Там бассейка широкая вокруг фонтана. Уже третий раз за неделю видели их. Местные старушки в шоке. Требуют немедленного вмешательства. – Он открыл дверь кабинета, пропуская Варю вперёд. – Добро пожаловать в Сивогорск, Самохина! Здесь каждый день как в цирке. Только без антракта.

Коридор отдела пах пылью, дешёвым моющим средством и кофе… ещё дешевее, чем мыломойка.

Идти рядом с Мельниковым по узким улочкам у неё не получалось – его шаг был шире и стремительнее. Поэтому семенила позади мужчины, который в магию не верил, но судя по всему, давно уже был её частью.

Варя крутила головой по сторонам и пыталась привыкнуть к мысли, что следующие полгода проведёт именно здесь: в городе, где магия прячется за углом каждого дома, а по бумагам значится «бытовой конфликт».

– Ну-ну, – пробормотала она себе под нос.

– Что? – обернулся Мельников.

– Ничего, – Варя улыбнулась. – Просто… интересно будет.

Он хмыкнул:

– Это точно!

«Совсем не джентльмен, а служака», – подумала она, едва успевая за его широким шагом.

* * *

Они свернули за угол. Впереди открылась центральная площадь. На ней – фонтан. Фонтан «Плюх» был гордостью Сивогорска, несмотря на неромантичное название. Местные называли его так за звуки, которые издавала порционно падающая вода, словно фонтан не лился, а выплёвывал воду рывками. Построенный ещё в советские времена, он пережил три поколения мэров, две реконструкции и одну попытку сноса, провалившуюся из-за массового протеста пенсионеров. Теперь фонтан стоял на центральной площади, как старый добрый дедушка – немного обшарпанный, но всё ещё любимый и уважаемый.

Вокруг уже собралась толпа. Человек двадцать, не меньше. В основном пенсионеры – самые сознательные жители, вооружённые праведным гневом, зонтами и пакетами с продуктами.

– Опять эти девицы! – вскрикнула одна, размахивая рукой в сторону фонтана. – Позорище! Полуголые! В одних купальниках! Полгорода нравственно травмировали!

– Чему детей научат? – подхватила вторая. – Мой внук спрашивает: «Бабушка, а почему тёти в воде сидят?» Что я ему отвечать должна?!

Мельников коротко кивнул, не теряя профессионального спокойствия.

– Девицы купаются не только на закате, но и по ночам, – тихо пояснил он Варе. – Нарушают общественный порядок. Будем разбираться. Обычная история.

Варя перевела взгляд на фонтан и… чуть не задохнулась.

На воде отражался розовый закат, небо полосами ложилось на гладь, а на бетонном бортике бассейна сидели три русалки, свесив хвосты в воду. Хвосты были великолепны: длинные, изящные, переливающиеся зелёно-золотистой чешуёй, будто их вырезали из морского стекла и оживили. Русалки не собирались прятаться – напротив, откровенно наслаждались вниманием, громко переговаривались, расчёсывая длинные мокрые волосы.

Центральная – рыжая, с глазами цвета морской волны – была, судя по всему, заводилой. Вторая, худенькая и бледная, тревожно оглядывалась по сторонам, то и дело вздрагивая от громких реплик старушек. Третья, круглолицая и улыбчивая, мирно плескала хвостом, разбрызгивая воду.

Но Мельников видел совсем другое. В его глазах это были три девушки в длинных мокрых юбках, которые так прилипли к ногам, что превратились во что-то среднее между комбинезоном и легинсами. Просто хулиганки, решившие искупаться в общественном месте.

– Видите? – кивнул он в сторону фонтана. – Совсем берега попутали!

– О да! – ответила Варя. – Вижу. Картина маслом.

Она действительно видела. И видела даже больше, чем хотелось бы. Русалки были молодые, игривые – из тех, кто ещё не успел нажить настоящей злобы, но уже вполне освоил искусство обаяния и манипуляции. Опасные. Особенно для таких, как Мельников – сильных, сдержанных, несгибаемых.

Он между тем уверенно двинулся вперёд, раздвигая толпу плечом.

– Гражданки! – строго произнёс он, остановившись у фонтана. – Просьба немедленно покинуть фонтан и прекратить нарушение общественного порядка. В городе действует административный кодекс, а не курортный сезон. Здесь вам не там!

Рыжая русалка медленно повернула голову и улыбнулась. Улыбка получилась любопытной, с лёгким вызовом и оттенком чего-то непонятного, а потому особенно волнующего.

– Ой, – протянула она. – А кто это у нас такой… хорошенький?

– Милый какой, – подхватила и худенькая и хихикнула.

– И строгий, – мечтательно вздохнула круглолицая.

Для Мельникова их голоса звучали невнятным бормотанием сквозь шум воды. Для Вари – лёгким перезвоном колокольчиков, в котором пряталась завораживающая интонация.

– Что они там шепчут? – нахмурился Мельников.

– Вы им нравитесь, – честно ответила Варя.

Он резко обернулся.

– Как это – нравлюсь? Я при исполнении! Я делаю им замечание! Строго!

– Вот поэтому и нравитесь, – спокойно пояснила Варя. – Магические существа уважают силу. А строгих мужчин – особенно.

– Самохина, пожалуйста, – Мельников поморщился, – давайте без метафизики. И без магии. Это просто девицы, непонимающие, что такое приличия. Сейчас составим протокол и закроем вопрос.

Но закрыть вопрос оказалось сложнее, чем он думал.

Рыжая русалка лениво провела рукой по воде – и та вдруг вспенилась, поднявшись небольшим фонтанчиком. Брызги полетели в сторону толпы. Пенсионерки взвизгнули и дружно отскочили.

– Хулиганство! – прокричала одна. – Они ещё и издеваются! Вызывайте подкрепление!

Мельников достал блокнот и что-то быстро в нём записал.

– Сопротивление правоохранительным органам, – буркнул он. – Отлично. Теперь у нас есть основания для протокола.

Русалки переглянулись. Рыжая наклонила голову, разглядывая Мельникова с откровенным интересом. Потом её взгляд метнулся к Варе… и в глазах мелькнуло удивление.

«Ведьма», – беззвучно произнесли полные губы.

Варя едва заметно кивнула: «Да. Но не ведьма, а ведунья».

«Скажи ему, что мы уйдём. Но взамен хотим подарок», – прозвучало в лёгком, певучем шёпоте, который слышала только Варя.

Варя закатила глаза. Конечно. Договорный бартер – святое дело для любой магической твари.

– Они уйдут, – сказала она вслух Мельникову. – Если мы…

– Никаких «если»! Никаких договоров! – отрезал он. – Мы государственная служба. Неподкупная! Мы не торгуемся с нарушителями.

Русалки синхронно вздохнули. Воздох был такой мощный, что вода в фонтане дрогнула и зашумела.

Мельников замер.

– Самохина, вы это слышали? – нахмурился он.

– Ветер, – мягко предположила Варя.

Он ещё сильнее сдвинул брови, но, похоже, объяснение его устроило. Ветер – это не в отчёт о психозе.

– Так, – старший лейтенант сделал шаг вперёд, – у вас три секунды, чтобы выйти добровольно. Иначе поедете в отдел. Хотите участвовать в разборе? Протокол? Штраф?

Русалки ахнули, не ожидая такого напора. В их мире силой чаще всего пользовались они сами.

Рыжая ещё раз посмотрела на Варю. Та едва заметно качнула головой: «Не надо».

Через мгновение три стремительных всплеска ушли вглубь фонтана, и русалки исчезли, растворившись в мутноватой воде. Для обычного глаза – просто нырнули и куда-то уплыли. Для Вари – скрылись в подводном проходе, ведущем к реке. Труба действительно спускала воду из бассейна в реку – удобная магистраль для тех, кто живёт в воде.

Толпа облегчённо выдохнула.

– Видали? – гордо сказала одна из старушек. – Вот что значит мужик на службе!

– Строгим словом! – поддержала другая. – А то эти девицы совсем распоясались.

Мельников захлопнул блокнот и повернулся к Варе.

– Вот видите? Всё решается разговором. Никакой магии, – удовлетворённо подытожил он.

– Ну-ну, – промолвила Варя в ответ и дальше благоразумно промолчала.

Под водой мелькнул зеленоватый хвост – рыжая русалка напоследок шлёпнула им по поверхности, словно послала воздушный поцелуй старшему лейтенанту.

– Пойдёмте, – сказал Мельников. – На следующий вызов. Рабочий день у нас ненормированный. Привыкайте.

– Куда? – спросила Варя и машинально щёлкнула пальцами – старая привычка, когда нервничаешь.

Он чуть поморщился на этот жест.

– К бабушке Бессоновой. Говорит, у неё домовой бастует. Второй день не выносит мусор и заблокировал стиральную машину, – сухо сообщил он.

Варя замерла на полушаге.

– И вы… верите? – осторожно уточнила она.

– Самохина, ну что вы? – Мельников отмахнулся. – Домовых не существует. Это просто пожилая женщина, которой скучно. Возможно, она уже не в себе. Мы с вами просто послушаем, успокоим, заодно мусор вынесем. Социальная работа, так сказать. Тоже на ответственности участковых – выявляем нуждающихся в помощи.

Он решительно зашагал, и Варя опять засеменила следом. Но на этот раз её шаг был бодрее. Несмотря на неловкость – плестись позади мужчины, который не верит в половину её жизни, она вдруг почувствовала, как внутри растекается что-то тёплое и смешное.

Как ни странно, но работа обещала быть… очень интересной.

## Домовой объявляет забастовку

Квартира Клавдии Петровны Бессоновой находилась на третьем этаже панельного дома. Здание, видимо, возвели в год запуска первого спутника и с тех пор ни разу не вспомнили ни о краске, ни о штукатурке, ни о сантехнике. Лестничная клетка пахла кошачьей шерстью и остывшим борщом. Но под всем этим обыденным едва уловимо Варя ощутила и нечто другое: лёгкий, пряный аромат мяты.

Варя узнала сразу – домовая магия. И эта магия, хотя и пропитана усталостью, пахла уютом и преданностью. Тот самый домашний дух, который не купишь ни за какие деньги, но который очень легко потерять, если не холить его с уважением. По пальцам ведуньи побежали мурашки.

Мельников поднимался по лестнице быстрой, уверенной походкой, как будто уже знал, где и на каком пролёте скрипит ступенька.

– Готовьтесь, Самохина, – предупредил он, – Клавдия Петровна женщина эмоциональная. Будет жаловаться долго. Вы киваете, соглашаетесь, успокаиваете. Понятно?

– Ну-ну, – пробормотала Варя и машинально щёлкнула пальцами.

Она уже чувствовала, как в квартире за дверью висит недовольство… плотное, как туман. Не злобное, но упрямо-обиженное. И исходило оно не от хозяйки. А от «другого».

Дверь распахнулась, прежде чем они успели постучать. На пороге стояла миниатюрная, худая старушка в цветастом халате, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок под сеточку, и глазами, полными одновременно тревоги и решимости. Она тяжело дышала, словно только что выбежала из кухни, сняв с плиты тяжёлую кастрюлю.

– Наконец-то! – воскликнула она, хватая Мельникова за рукав. – А я уж думала, не дождусь! Заходите, заходите! Чай уже остыл!

В квартире было тесно, но по-домашнему уютно: кружевные салфетки на столе, фикус с пыльными листьями в углу, полки, заставленные баночками с вареньем, и на стене – чёрно-белая фотография мужчины в военной форме, с добрыми глазами и усами, как у Сталина. Воздух был тёплый, насыщенный ароматом корицы и мяты, и чего-то ещё – более древнего, волнующего.

– Вот, – Клавдия Петровна ткнула пальцем в сторону ванной, словно указывала на преступника, засевшего в засаде. – Сидит там. Уже второй день! Ни мусор не выносит, ни стиральную машину не запускает – заблокировал дверцу. Бельё в корзине гниёт! А я что? Я не виновата!

Мельников достал блокнот, по привычке открыл чистую страницу и постучал ручкой по бумаге – маленький ритуал, помогающий ему переключиться в режим служебного расследования.

– Клавдия Петровна, расскажите подробнее. Что именно происходит? – спросил он, уже настраиваясь на привычный формат «жалоба-уточнение–решение».

– Что происходит?! – она всплеснула руками, и в её голосе дрогнула обида. – Федюха бастует! Говорит, порошок не тот, носки не те, отпуск не дают! А я что, виновата?! Я ему и пирог пекла, и молоко каждую ночь оставляю. С белым хлебным мякишем. Всё равно не выходит! Даже смотреть не хочет!

Мельников на мгновение замер. «Федюха». Имя звучало как сказочное прозвище, но старушка произнесла его так, будто это был сосед по лестничной площадке или дальний родственник. Старший лейтенант слегка нахмурился, но тут же усилил контроль над мимикой. Не дай бог при стажёре показать сомнение.

– Федюха… – медленно повторил он. – Это ваш… социальный помощник?

Клавдия Петровна фыркнула так, будто он ляпнул нечто непростительное.

– Социальный помощник?! Как бы не так! Дождёшься от вас! – Она махнула рукой. – Да это же мой домовой! А чей же ещё?! Он у меня тридцать лет живёт! С мужем ещё дружил, царствие ему небесное. А теперь вот… – голос её дрогнул. – Взбесился. Или… обиделся.

Она опустила глаза, и Варя вдруг поняла: женщина не просто переживает из-за заблокированной машинки, она боится, что домовой уйдёт… боится остаться совсем одной.

Варя подошла к двери ванной комнаты.

– Можно войти? – спросила она у старушки.

– Да-да, идите! – махнула рукой Клавдия Петровна. – Только… аккуратно. Он сегодня злой. И фырчит, как мокрая кошка после бани.

Варя толкнула дверь.

Помещение было совсем крошечным: стиральная машина «Волга» 1987 года выпуска, раковина с облупленной эмалью, зеркало в паутинке трещин. Лампочка под потолком тускло мигала, видимо тоже была недовольна происходящим.

Но главным в комнате был он. На верхней крышке стиральной машины, скрестив лохматые ручки на груди, сидел домовой.

Федюха был ростом сантиметров сорок, одет в потёртую жилетку поверх рубахи в клетку и штаны, сшитые из старой занавески. На голове – фетровая шапка-ушанка, скроенная и состёганная Клавдией Петровной из шляпы умершего мужа. Борода до колен, с проседью, как у старого мудреца. Глаза узкие, уставшие, полные праведного гнева… и глубокой обиды.

– Вот, – проворчал он не вставая. – Ведьма пришла. Ну и что теперь? Отчитывать меня будешь?

Варя присела на корточки, чтобы смотреть прямо в глаза домовому.

– Федюша, – мягко сказала она. – В чём дело?

Домовой фыркнул, и от его выдоха в воздухе мелькнула крошечная искра, едва заметная, но яркая.

– В чём дело?! Да в том, что я устал! – рявкнул он. – Тридцать лет работаю! Без выходных! Без отпуска! Без благодарности! А теперь ещё и сухим молочным порошком кормят – от него у меня всё внутри шерстью обросло! Я что, крыса какая? Я домовой! Я заслужил уважения!

– Клавдия Петровна тебя ценит, – осторожно возразила Варя. – Ты же знаешь. Просто она старенькая, с памятью плохо стало…

– Ценит?! – он вскочил и заходил по крышке машинки, топая ногами так, что лампочка под потолком закачалась. – Она стиральный порошок «Эконом-плюс» покупает! А я его ненавижу! Он пахнет, как будто мышь в стиралке сдохла! А я ведь в ней сплю! И носки! Старые, с дырками! А я что, не заслужил новых? Я дом охраняю! Я порядок навожу! Я её кота от мышей спасал – а он ведь ленивый, даже лапу поднять не хотел! А они ему чуть усы не отгрызли!

Он остановился, тяжело дыша, и вдруг голос его дрогнул:

– А когда кошелёк пропал… неделю искала… даже в полицию звонила… – он покосился в сторону двери. – А могла бы просто сказать: «Федюха, помоги». Но не сказала. А я… я всё равно достал. Из-под дивана. Пыль всю обнюхал, как собака. А она и не заметила… даже «спасибо» не сказала.

Варя молчала. Она знала: домовые не ждут бриллиантов или золота. Но им нужно признание. И одно простое слово: «спасибо».

– Ты прав, Федюша, – тихо сказала она. – Ты заслужил.

Федюха замер. И вдруг часто заморгал. Потом взглянул на Варю с недоверием, будто впервые за десятилетия услышал честную, неформальную оценку своего труда.

– Вот именно! – он ткнул пальцем в дверь. – А она что? Ничего! Даже не спросила, как я себя чувствую! А я ведь болею! От этого порошка! Горло першит!

– Я поговорю с Клавдией Петровной, – пообещала Варя. – Но тебе нужно разблокировать стиральную машинку. Договорились?

Домовой прищурился.

– А что мне за это будет?

– Новые носки, – без паузы ответила Варя. – Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без запаха химии. И пирог со сметаной. Горячий. И никаких больше молочных смесей. Только нормальная натуральная еда.

Федюха задумался. Потёр подбородок, так что в бороде зашуршали крошки невидимой пыли. Глубоко вздохнул. С облегчением. Как человек, которому наконец-то предложили честный контракт.

– Ладно, – буркнул он. – Но скажи ей… пусть не забывает: если что не так, я уйду. К соседке. Та хоть варенье варит с душой. Уже три раза звала. Но я – преданный. Покойный Иван Петрович… мы с ним дружили, в шашки играли на поддавки. Он мне даже мёд на блюдечке с голубой каёмочкой ставил по ночам. И спал я тогда не в стиралке, а в гостиной на пуфике у батареи. А где сейчас батарея? Выбросила! И какой-то ящик-ветродуй повесила. Иван Петрович такого не допустил бы.

Он щёлкнул пальцами – и дверца стиральной машины с лёгким скрипом открылась. Затем домовой махнул рукой и исчез, растворившись в полумраке, как дым от потухшей свечи.

* * *

Пока Варя разговаривала с Федюхой, в комнате шёл свой, человеческий диалог.

Клавдия Петровна усадила Мельникова за стол, поставила перед ним чашку чая и тарелку с печеньем – старым, но всё ещё хрустящим.

– Пейте, Александр Васильевич, – заботливо сказала она. – А то вы всё по вызовам да по вызовам. Вы молодой ещё, а под глазами круги, как у совы.

– Спасибо, – вежливо ответил он, глотнув чая. Чай был крепким, сладким, с лёгкой ноткой той же мяты, что витала в воздухе. – Мы привыкли. Работа такая.

– Работа… – вздохнула она, присаживаясь напротив. – У моего Ивана Петровича тоже работа была… серьёзная. Сначала на заводе, потом в охране. – Она кивнула на фотографию на стене. – Видите? Красавец был. И строгий. Как вы.

Мельников покосился на фото, кивнул.

– Давно он…? – осторожно спросил он.

– Пятнадцать лет уже, – ответила она не глядя. – Ушёл зимой. Сердце. Лёг спать – и всё. А Федюха… – она тронула угол скатерти, – Я не знаю, как оно там у них считается, но муж говорил: «Пока Федя дома – дом стоит».

Она чуть улыбнулась.

– Иван-то Петрович сначала и не верил. Говорил: «Бабьи сказки». А потом как-то кошка наша на шкаф забралась, мяукать начала ночью. Иван ругнулся, встал, полез её снимать – а у нас провод возьми да и перегорел, искры посыпались. Чуть пожар не устроили. – Она перекрестилась. – А утром в углу крошки аккуратно стопочкой. Это Федюха, значит, ночевал там, провод караулил…

Мельников слушал молча, но чуть сильнее сжал чашку.

– Вы его прям… как человека называете, – заметил он.

– А он и есть… ну, не человек, конечно, – поправилась она, – но… член семьи. Муж с ним в шашки играл. Ну как с ним? Сначала за себя ход сделает белыми, потом за Федюху чёрными. Да ещё и спорил с домовым, как будто и впрямь видел его. Я всё дивилась. И чай им ставила в две кружки. – Она усмехнулась. – Сама-то, может, я и не видела Федюху толком, но тенью, случалось, то там то здесь мелькнёт. И чувствовала: ходит, дышит, вздыхает. Когда Иван умер, я думала, уйдёт. А он остался. За домом глядеть. За мной.

Она виновато опустила глаза.

– А теперь обиделся. И я его понимаю. Старый уже, устал. А я всё прошу и прошу. То мусор вынести, то пыль со шкафов смахнуть… – она замялась. – Носки ему новые всё собиралась купить, да откладывала. Пенсия не резиновая. А надо было… раньше… уже зима не за горами.

Мельников подняпрягся – привычная схема «жалоба-симптом-диагноз» начала давать сбой. Всё это, конечно, можно было списать на одиночество и возраст, но… Но от того, как Клавдия Пеетровна говорила «мы с ним», по спине проходил странный холодок.

– Мы вам поможем с бытом, – сказал он, вернувшись к земному. – Я запишу, чтобы участковый заглядывал почаще. И соцработника вам подберём. Надёжного.

Клавдия Петровна кивнула, устыжённая и благодарная одновременно.

– Спасибо вам, сынок. Вы не думайте, я не сумасшедшая. Я просто… привыкла, что дома мы не одни. Там, где люди живут по-человечески, там и домовые остаются. А где ругаются и всё ломают – оттуда они уходят. А дом потом… – она неопределённо махнула рукой.

Из ванной в этот момент донёсся лёгкий щелчок – это открылась дверца стиральной машинки. И черз минуту Варя вошла на кухню.

Мельников стоял у окна, делал вид, что изучает двор: голые ветки деревьев, облезлую детскую площадку, старые «Жигули» под окном. Но Варя видела: его пальцы нервно постукивают по блокноту, а взгляд искоса соскользнул на неё.

– Ну? – спросил он оборачиваясь. – Что там?

– Всё в порядке, – спокойно ответила Варя. – Клавдия Петровна, вам нужно купить для Федюхи новые носки. Хлопковые, толстые. И порошок – хороший, импортный. Без отдушек. И испечь пирог со сметаной. Горячий. И больше не кормите его молочными смесями, ему натуральная пища нужна. У него аллергия.

Старушка ахнула, прижав ладони к щекам.

– Он это сказал?! – прошептала она.

– Да, – Варя кивнула. – И… передаёт… то есть просит не забывать: он тоже в возрасте и устаёт.

Глаза Клавдии Петровны наполнились слезами.

– Ох, Федюшка… ну что ж ты молчал-то! Я б давно купила! Я же не знала… думала, ему всё равно, что носить… – голос её дрогнул.

Мельников покачал головой, пытаясь стряхнуть с себя странное ощущение: за несколько минут в квартире произошло нечто, выходящее за рамки «социальной работы с пожилыми». Он записал в блокнот: «Бессонова К. П. – жалоба на бытовые неудобства. Проблема решена. Рекомендовано: регулярные профилактические посещения, выделить соцработника для помощи в быту». Но в скобках – едва заметно, мельчайшим почерком – добавил: «Возможно, деменция. Взять на заметку и отправить к врачу».

Они попрощались и вышли из подъезда.

Небо серело, дождь моросил, словно плакал вместе со старушкой. Мельников молчал и всё так же шагал на корпус впереди Вари. Но когда до полицейского участка оставалось несколько шагов, он, не глядя на Варю, спросил:

– Самохина… вы правда верите, что там кто-то сидел?

Варя ответила не с усмешкой и не с вызовом, а с тихой грустью:

– А вы правда верите, что там никого не было?

Он открыл рот. Колебался. Вздохнул тяжело, словно признавал, что на этот вопрос у него пока нет честного ответа ни для неё, ни для себя.

– Рабочий день на сегодня завершён, – буркнул он наконец. – Я довезу вас вместе с вашим чемоданом до гостиницы.

Варя, устроившись на заднем сиденье полицейской машины, смотрела в окно на мокрые улицы Сивогорска – крошечный городок, где магия жила в каждом доме, но люди делали вид, что её нет. А участковые пытались втиснуть любое чудо в графу «бытовой конфликт».

– Ну-ну, – пробормотала она.

Мельников бросил на неё взгляд в зеркало заднего вида – лёгкий, почти незаметный.

И впервые за день уголки его губ дрогнули. Не в усмешке.

А в чём-то похожем на улыбку.

## Репетиция на воде и эхо в кресле

Следующие два дня в Сивогорске прошли с почти обманчивой тишиной: как перед грозой, когда воздух словно пропитан электричеством, а птицы замолкают без всяких прогнозов погоды. Ни пропавших носков, ни шепчущих теней в подъездах. Только обычные будни: споры между соседями из‑за посадок возле забора, потерявшаяся кошка, пара мелких краж и один конфликт за «чужое» парковочное место, решённый суровым взглядом Мельникова и одной фразой Вари: «Ну-ну».

Варя ходила с Мельниковым по участку, прислушиваясь к ритму города. Не к словам, а к тому, что между ними. Она замечала, как по ночам в некоторых окнах горит слишком холодный свет, как кошки в переулках следят за одним и тем же местом на пустой стене, как старые липы на улице Садовой шепчутся между собой в безветренную погоду. Город жил своей двуслойной жизнью: верхний слой – для отчётов, нижний – для магических тайн.

– Вот здесь живёт Семён Семёнович, – Мельников указал на двухэтажный дом с покосившимся забором и огородом, где картофельная ботва росла вразнобой, будто картофель сажали в состоянии лёгкого, но устойчивого опьянения. – Каждую неделю жалуется, что у него кто-то картошку выкапывает.

– И кто на самом деле? – спросила Варя прищурившись.

– Никто, – отрезал он. – Старик просто путает грядки. Старость не радость, Самохина.

Но Варя уже видела то, чего Мельников не замечал: вдоль забора – маленькие следы с острыми коготками, вдавленные в мягкую землю. Свежие. Лёгкие. Быстрые.

«Полевой, – подумала она. – Молодой. Наглый. И судя по всему, голодный».

Полевые – мелкие духи-негодники, обитающие в огородах и рощах. Не злые, но вороватые. Особенно если чувствуют, что хозяин не слишком уважает землю и воспринимает её бесплатным приложением к дачному домику.

– Может, стоит ставить ему молоко? – вслух предположила она.

– Кому? – нахмурился Мельников.

– Картофельному вору, товарищ старший лейтенант, – невинно пояснила Варя.

Мельников бросил на неё долгий, выразительный взгляд, в котором читалось: «Дурдом! Ну что за детсад присылают на стажировку?»

– Самохина… вы иногда говорите так, будто верите в сказки, – усмехнулся он.

– Иногда сказки могут многому научить, – уклончиво ответила Варя, пряча улыбку.

Мельников лишь покачал головой и пошёл дальше, а Варя едва успевала за ним.

«Ну и мужлан! – подумала она не без горечи, – Я для него просто пустое место, а не женщина в расцвете молодости».

В машине, по дороге на очередной вызов, у Мельникова неожиданно прорезалось воспитательное настроение.

– Раз уж вы у меня стажёр, – начал он, не отрывая взгляда от дороги, – послушайте краткую инструкцию. Земную. Без ваших… – он чуть поморщился, подбирая слово, – спецэффектов.

– Ну-ну, давайте, инструктируйте, – Варя щёлкнула пальцами и устроилась поудобнее в ожидании сухого напутствия.

– Первое, – он поднял палец, – участковый – это не только человек, который бегает по вызовам. Это человек, который знает свой участок. Кто у кого с кем спит, кто кому должен, кто где пьёт, кто кого боится. Это официально нигде не написано, но без этого работать нельзя.

– То есть сплетни – часть должностных обязанностей? – уточнила Варя.

– Негласная аналитика, – сухо поправил он. – Второе. Жалоба – это не всегда про то, о чём говорят. Если кричат про привидение, может оказаться, что человека просто некому навещать. Если ругаются из‑за забора – ищите, что у них там было десять лет назад, часто это затянувшийся конфликт на личной почве и забор здесь не при делах.

Варя кивнула. Это звучало вполне сопоставимо с теорией её «аномального» факультатива.

– Третье. – Он на секунду перевёл взгляд на Варю. – Никогда не спорьте с тем, кто уверен, что прав. Особенно со старушками и пьяными. Их нужно не переубеждать, а успокоить. Как вы сделали это с Федюхой… – он осёкся, будто сам удивился, что не просто признал домового, но и назвал по имени.

– Записываю, – серьёзно сказала Варя. – «С бабушками и пьяными не спорить. С домовым договариваться». Очень практическая наука.

– И последнее, – он вздохнул,– кого бы вы там ни видели – домовых, русалок, эхо —, в отчёт мы заносим то, что понимает начальство свыше и прокуратура. И ещё запомните – понятые у нас люди, а не полевые духи.

– Но вы же всё равно спрашиваете, правда ли я верю, что «там кто-то сидел», – мягко напомнила она.

Мельников чуть усмехнулся.

– Это уже не инструкция. Это… профессиональное любопытство, – признал он. – У вас своя правда, у меня – своя. До тех пор, пока обе не мешают работе, живём мирно. Как‑то так.

Варя посмотрела на него сбоку и подумала, что для человека, который «категорически не верит», он удивительно аккуратно обходится с нестандартными ситуациями.

* * *

День клонился к вечеру, когда в дежурной части раздался звонок. Мельников взял трубку, слушал молча, а потом поморщился так, будто услышал не просьбу, а угрозу личной жизни.

– Снова фонтан, – сообщил он Варе. – Да гори он пропадом! Теперь жалуются, что там по ночам поют. Мэрия требует урегулировать до Дня города. Через неделю торжественное мероприятие, а у них там… хоровой ансамбль.

Варя едва сдержала смех.

– Поют? В фонтане? – переспросила она.

– Так точно! Соседи не спят. Говорят, мурашки по коже. Некоторые даже плакали, – он скептически шевельнул бровью. – Поехали! Может, застанем их за репетицией.

Он сел в машину, завёл двигатель. Варя устроилась рядом, и они с рёвом мотора рванули сквозь сгущающиеся сумерки навстречу очередной «обычной» истории.

К фонтану подъехали в почти полной синеве. Площадь была пуста: магазины закрыты, редкие прохожие спешили домой, поджимая плечи от промозглого воздуха. Только фонари на столбах разливали тусклый оранжевый свет кругами, а фонтан тихо журчал, без своего фирменного «плюха».

И из воды доносилось пение. Три голоса – чистые, звонкие, без единого инструмента – сплетались в мелодию, от которой у Вари защемило в груди. Это был не просто звук, а память… Память о море, о луне над чёрной водой, об ушедшем времени, которое уже никогда не вернётся.

Мельников остановился.

– Слышите? – спросил он нахмурившись.

– Да, – ответила Варя, не отрывая взгляда от фонтана.

На каменном выступе сидели русалки. Рыжая с закрытыми глазами – в центре, она вела мелодию; худенькая подпевала высокими, дрожащими нотами; круглолицая держала ровный, земной бас, низкий и сильный, как корни дерева под водой. Их хвосты медленно двигались в воде, создавая рябь, от которой свет фонарей разбивался на тысячи мерцающих осколков.

Для Мельникова картина была иной: три девушки в мокрых платьях сидели на бордюре фонтана, опустив ноги в воду, и напевали красиво, но странно. Без слов. Только звуки, похожие на ветер над водой и далёкий звон колокольчика. Ничего сверхъестественного. Просто… необычно. Вокализ, значит.

– Это они так каждую ночь? – спросила Варя.

– Так точно! – Мельников вздохнул и направился ближе к фонтану.

Варя поспешила за ним.

– Девушки-гражданки! – окликнул он, стараясь говорить спокойно, но с авторитетом.

Пение оборвалось. Русалки одновременно повернули головы. Рыжая улыбнулась и что-то пропела. Звук был похож на смех, на плеск, на шёпот волн. Для Вари же в этом звуке слышалось не просто «ли-ри-ра», а очень конкретное: «Он снова здесь. И всё так же строг… Но какой хорошенький!»

Худенькая добавила (голос у неё был тоньше, тревожнее): «А с ним та же ведьма. Чужая ему. Совсем чужая. Но… своя… нам».

Круглолицая лишь вздохнула, и её вздох перевёлся Варе в отчётливое: «Какие милые… оба».

Мельников же слышал очередную мелодию без слов.

Варя ничего им не ответила, только чуть кивнула, это был знак для русалок: “Услышала, поняла, но обсуждать не будем”.

Мельников, ничего не подозревая, достал блокнот, стараясь не обращать внимания, как у него над головой на фонарном столбе щёлкнула лампочка. Между прочим, в третий раз за сегодня.

– На вас опять поступили жалобы, – сказал он строго, глядя на «девушек». – Ночное пение мешает жителям близлежащих домов. Прошу прекратить после десяти вечера.

Рыжая наклонила голову, как птица. Её губы шевельнулись: «А мы репетируем!»

– Что она сказала? – нахмурился Мельников, обращаясь к Варе. – Шепчутся, ничего не слышно из‑за шума воды.

– Говорит, они репетируют, – без паузы перевела Варя, – ко Дню города. Выступить хотят с песней.

Мельников нахмурился и поджал губы.

– Выступить? На официальном мероприятии? – уточнил он.

– Ну да! – Рыжая улыбнулась ещё шире. – Мы красиво поём. Правда, ведь?

Она посмотрела на Варю. Та кивнула. Не соврёшь – пели они действительно прекрасно.

– Вопрос не в том, красиво или нет, – Мельников с трудом отвёл взгляд от их глаз – слишком ярких, слишком… живых и… манящих. – Вопрос в том, что вы нарушаете тишину. После десяти вечера – запрет на громкие звуки. И это же вам не филармония.

Русалки переглянулись.

– А если мы тише будем? – осторожно забросила удочку худенькая.

– Намного тише, – уточнила круглолицая.

Варя перевела Мельникову их «коммерческое предложение». Он задумался. Впервые за время работы с Варей он чувствовал: это не хулиганы. И не простая шалость. Это что-то большее, хотя и непонятное. Но признать такое вслух значило подорвать весь фундамент собственного мировоззрения.

– Если тише, то ладно, – наконец сказал он. – Но если ещё одна жалоба…

– Протокол! – кивнула рыжая с лукавой улыбкой. – Понятно!

– И почему вы репетируете в фонтане? – вдруг не выдержал страж города. – Нежарко же. Зачем в воду лезть?

Худенькая хихикнула.

– Им здесь удобнее, – пояснила Варя.

– И романтичнее! – подхватила круглолицая.

Мельников кивнул, сделал пометку в уме «странные, но безобидные». Развернулся, чтобы уйти. Но Варя задержалась.

– Подождите, вы правда хотите выступить на Дне города? – тихо, чтобы не услышал Мельников, спросила она у русалок.

– Конечно! – глаза рыжей загорелись. – Мы хотим, чтобы люди наконец-то нас услышали. Настоящие наши голоса.

Варя внимательно посмотрела на неё. Русалка была молодой, слишком молодой, чтобы помнить старые истории про сирен, которым лучше не петь «по‑настоящему» для людей. Люди, как правило, не прощают того, чего не могут понять.

– Хорошо, – наконец сказала Варя. – Но если что-то пойдёт не так, сразу прекращайте. Договорились?

Русалки закивали, как дети, которым выдали билеты в цирк.

– Договорились!

– Самохина! – окликнул Мельников с тротуара. – Идёмте уже!

Варя помахала русалкам и поспешила к машине.

– О чём вы с ними говорили? – спросил он, когда они сели.

– О репетициях, – уклончиво ответила она.

Мельников покосился на Варю.

– Самохина, вы странная.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Меня, вообще-то, Варварой зовут… если вы забыли. Или по отчеству – Варвара Ефимовна.

Он только крякнул. Завёл двигатель. Но уголки его губ заметно дрогнули.

«Ну-ну, солдафон», – подумала Варя.

За окном темнел Сивогорск. В окнах домов одно за другим зажигались жёлтые и оранжевые прямоугольники света. Где-то далеко, у фонтана, снова зазвучала тихая, тревожащая душу песня, но теперь почти шёпотом, почти молитвой.

Варя слышала её до самого отдела – не столько ушами, сколько чем‑то внутри. И думала: «Если они запоют по-настоящему… по‑русалочьи, на своём языке, город не выдержит».

* * *

Утро следующего дня началось с нового вызова.

– Жалоба от гражданки Марии Петровны Соколовой, – сообщил Мельников, просматривая бумаги за столом. – Утверждает, что в её квартире поселилось привидение. Требует немедленного выселения.

Варя подняла взгляд от чашки мятного чая.

– Привидение? – уточнила она.

– Ага, – он скептически хмыкнул. – Судя по описанию, оно холодит воздух, смотрит недовольно и требует убрать собаку с его кресла.

– С его кресла? – Варя покосилась на Мельникова.

– Именно, – подтвердил он, надевая фуражку. – Поехали. Это будет… познавательно.

Мария Петровна жила на окраине, в частном доме с аккуратным садом, крашеными ставнями и геранью на подоконниках. У калитки их встретил доберман – чёрный, массивный, с умными, спокойными глазами.

Собака посмотрела на Варю и тут же легла, положив морду на лапы.

– Интересно, – пробормотал Мельников. – Обычно Рекс всех облаивает.

– Он умный, – ответила Варя и наклонилась погладить пса. – Правда, Рекс?

Доберман вильнул обрубком хвоста, будто ответил: «Я чувствую – вы не враг».

Дверь открыла женщина лет шестидесяти. Полная, с аккуратной причёской и взглядом, в котором тревога боролась с надеждой.

– Ой, полиция, наконец-то! – воскликнула она. – Заходите! Я уже не знаю, что делать!

Внутри пахло корицей, яблоками и… холодом. Не тем, что от кондиционера, а тем, что идёт изнутри.

– Вот, – Мария Петровна указала на кресло у окна. – Он там сидит. Постоянно. И смотрит так… будто я что-то натворила.

Варя прищурилась.

В кресле действительно кто-то сидел – полупрозрачный, сероватый, с суровым лицом и скрещёнными на груди руками. Мужчина средних лет, в домашнем халате, с седыми висками и знакомой складкой между бровями – такой же, как на фотографии со стены. Призрак?

Мельников, конечно, видел только пустое кресло.

– Мария Петровна, – осторожно спросил он, – а ваш муж… он жив?

– Конечно, жив! Типун вам на язык! – возмутилась она. – В Кисловодске он, в санатории! А этот… – она ткнула пальцем в кресло, – появился на третий день!

Мельников записал что-то в блокнот, но Варя уже подошла ближе к креслу.

– Мария Петровна, – спокойным ровным тоном сказала она, – это действительно ваш муж. Точнее, его эхо.

– Что?! – женщина вытаращила глаза.

– Эхо. Остаточная привязанность, – пояснила Варя. – Ваш муж очень любит это кресло?

– Ну… да, – растерянно кивнула женщина. – Тридцать пять лет: после работы – сразу в кресло.

– И ему не нравится, когда Рекс на него забирается? – уточнила Варя.

– Терпеть не может! Всегда ругался! – подтвердила Мария Петровна.

Варя кивнула.

– Вот. Когда он уехал, его привязанность к креслу не уехала с ним. Она… материализовалась. Это пройдёт, как только он вернётся.

«Призрак» в кресле медленно повернул голову к Варе. В его глазах промелькнула не злоба, а облегчение.

«Спасибо», – прошелестело в воздухе так тихо, что Варя едва услышала. Конечно, услышала только она.

Мельников молчал с непроницаемым лицом.

– Самохина, – наконец сказал он, – вы предлагаете мне записать в отчёт, что в доме материализовалась привязанность к креслу?

– Можно записать, – улыбнулась она, – что жалоба вызвана психоэмоциональной реакцией на отсутствие супруга.

Он задумался.

– Это звучит… почти научно. Но очень обосновано, – признал он. – Так и запишем.

Мария Петровна смотрела на кресло уже иначе.

– Значит, это правда Петрович? – с намёком на надежду спросила она.

– Его эхо, – осторожно уточнила Варя. – Не волнуйтесь. Как только ваш супруг вернётся – всё исчезнет.

Женщина вздохнула с облегчением.

– Ну слава богу. А то я уж думала, с ума схожу.

– И мы вместе с вами, – сухо поддакнул Мельников, но уже без привычного сарказма.

На улице он молчал до самой машины.

– Самохина, – наконец сказал он, заводя двигатель, – я не понимаю, как вы это делаете.

– Что? – искренне удивилась Варя.

– Успокаиваете людей. Они вам верят.

Варя пожала плечами.

– Я просто слушаю. И говорю то, что они хотят услышать. И то, что… правда, – добавила она спустя паузу.

Мельников посмотрел на Варю долгим, тяжёлым взглядом. И впервые Варя почувствовала: он уже не сомневается. Он боится. Боится, что она права и все его аккуратно выстроенные «галлюцинации, мошенничество и психические расстройства» придётся пересматривать.

– Вы хороший стажёр, Самохина, – сказал он вдруг.

– Спасибо. Варвара я. Варвара Ефимовна, – напомнила она.

Он усмехнулся.

– Ладно. Уговорили. Так и запишем. А я Александр Васильевич, – с улыбкой представился он, как будто Варя раньше этого не знала.

– Ну вот, не прошло и трёх дней, как мы заново познакомились, – засмеялась Варя.

Они сели в машину. День продолжался. Впереди – ещё вызовы, ещё странности, ещё магия, тщательно прячущаяся за фасадом обыденности.

И Варя вдруг поймала себя на мысли: «Сивогорск – это не ссылка. Это дом. Даже если пока временный».