Макар Чудра
Ноль градусов по Кельвину

«Иногда единственный способ выиграть – перестать играть».

1 глава. «Белое Созвездие»

Машина остановилась резко, будто упёрлась в невидимую стену.

– Всё, – сказал таксист, не оборачиваясь. – Дальше не ездим. У них тут своя пропускная.

Алиса посмотрела в лобовое стекло. Дорога упиралась в арку, на которой криво висели потухшие неоновые буквы: «СОЗВЕЗДИЕ». Две из них не горели, превращая название в загадку – «СО…ЗДИЕ». За аркой тонул в предновогодних сумерках город, или то, что от него осталось: серые силуэты домов, вросших в снег.

– Почему? – спросила она, отсчитывая купюры.

Мужик пожал плечами, взял деньги кончиками пальцев.

– Местные не любят чужих. Особенно перед праздником. С Новым годом.

Его тон был ровным, профессионально-безразличным, но в последней фразе прозвучала едва уловимая трещина – что-то между иронией и предостережением.

Она вышла. Холод ударил не по коже, а сразу внутрь, в грудную клетку. Это был не московский сырой холод, а сухой, разрежённый, каким бывает на высокогорье или в промышленных холодильниках. Воздух пах снегом, металлом и чем-то сладковато-химическим, напоминающим антифриз.

Такси развернулось и уехало, оставив её одну на пустынной дороге. Колёса шуршали по укатанному снегу – звук, быстро растворившийся в наступающей тишине.

Алиса взяла чемодан и пошла к арке. Под ней лежал сломанный шлагбаум, занесённый снегом. Сторожка рядом казалась пустой, но, присмотревшись, она заметила за мутным стеклом неподвижную фигуру в тулупе. Человек смотрел прямо на неё, не двигаясь, не проявляя ни интереса, ни неодобрения. Просто фиксировал факт её присутствия, как датчик.

Она перешагнула через шлагбаум.

Город принял её безмолвно. Первое, что бросилось в глаза – гирлянды. Они висели повсюду: на фонарях, на балконах, на голых ветках деревьев. Яркие, дешёвые, мигающие в бешеном, неритмичном темпе. Их свет не создавал уюта, а скорее подчёркивал пустоту. Это было похоже на нервный тик – бессмысленное, навязчивое движение, которое невозможно остановить.

Между домами-кубами в стиле позднего советского модернизма гулял ветер, поднимая позёмку. Из чёрных репродукторов на столбах сочилась музыка. Алиса прислушалась и с трудом узнала в механическом, растянутом звучании мелодию «В лесу родилась ёлочку». Её играли на синтезаторе, лишив всех эмоций, превратив в фоновый шум, в звуковой газ.

Она шла по центру, ориентируясь на карту в телефоне. Чемодан скрипел по снегу, оставляя за собой ровный след.

Площадь оказалась круглой, как амфитеатр, окружённой низкими зданиями с колоннами. В центре, на каменном постаменте, стояла не ёлка, а её скелет – ажурная конструкция из металлических стержней, собранная в идеальную конусообразную форму. Инженерное сооружение, памятник какой-то забытой утопии. На нём не было ни лампочек, ни игрушек – только иней, серебрившийся в отражённом свете. У подножия лежал нетронутый снег, гладкий, как стекло.

Напротив, на балконе трёхэтажного здания из серого бетона, появилась фигура.

Алиса остановилась.

Это был Дед Мороз. Тощий, в длинном, выцветшем халате, с бородой из жёсткой синтетической ваты. Он вышел медленно, не как праздничный персонаж, а как чиновник, выходящий к микрофону для объявления. Подошёл, поправил невидимые бумаги.

Из динамиков на площади вырвался визг акустической обратной связи. Звук разрезал тишину, заставив Алису вздрогнуть.

И он заговорил. Голос был плоским, без интонаций, будто его пропустили через старый вокодер.

«Сводка по сектору семь. Социальная активность в предпраздничный период снижена на девять процентов. Рекомендовано увеличить частоту упоминания ключевых праздничных триггеров в местных СМИ. Отгрузка через терминал «Надежда» – ноль единиц. Повторная инвентаризация назначена на следующий цикл. Поздравляю граждан с наступающим календарным событием. Да будет синхронизация. Аминь».

Он замолчал, постоял несколько секунд, глядя поверх площади, поверх Алисы, в пустоту. Затем развернулся и так же медленно скрылся в дверном проёме.

Музыка вернулась – тот же бесконечный, бесчувственный фон.

Алиса стояла на месте, пытаясь осмыслить услышанное. Её разум, настроенный на поиск сенсации, споткнулся об эту холодную механику. Это не был бред. Это был ритуал. Сухой отчёт, замешанный на абсурде.

Дед Мороз, читающий отчёт из администрации… Оригинально, – мелькнуло у неё в голове.

Где-то хлопнула дверь подъезда. Кто-то крикнул: «Лен, хлеба купи!» Мигающие огни гирлянд отражались в стёклах окон, за которыми мелькали тени. Город жил своей жизнью, размеренной и будничной.

И тут её осенило. Она приехала снимать фильм об исчезновениях, о мистике. Формально – для нового медиапроекта. Неформально – потому что сюжет идеально ложился на её собственное состояние: ощущение медленного растворения в московской рутине. Город «Созвездие» был идеальным объектом: десять лет подряд, ровно в новогоднюю полночь, здесь бесследно исчезал один человек. Не просто пропадал. Стирался. Из реальности, из документов, из памяти близких. Как будто кто-то нажимал кнопку «отменить» на самом существовании. Последнее редактирование реальности под бой курантов.

Но самая большая странность была не в том, что люди исчезали. Странность была в том, что этот город, это «Белое Созвездие», вообще продолжало существовать в таком виде – застывшем, опутанном гирляндами, вещающим бессмыслицу с балкона. Как система, которая давно дала сбой, но по инерции продолжала выполнять свою программу.

Она подняла взгляд на металлический каркас в центре площади. В его геометрической строгости была какая-то леденящая красота. Красота абсолюта. Красота нуля.

И внутри неё, в том самом месте, где копилась профессиональная ясность и личная усталость, что-то щёлкнуло. Тихий, но чёткий звук, похожий на срабатывание затвора камеры. Первый кадр был сделан. История начиналась не с исчезновения, а с этого молчаливого, морозного существования.

Она вздохнула, и её дыхание превратилось в густое облако пара, которое медленно растворилось в воздухе, уже наполненном запахом снега и остывшего металла.

Глава 2. Пустые места

Архив находился в подвале библиотеки, которая сама походила на мавзолей – невысокое здание из чёрного гранита с колоннами, казалось, вросшими в землю. На табличке у входа было выбито: «ХРАНЕНИЕ ПАМЯТИ». Буквы стёрлись, превратившись в едва читаемые углубления.

Смотритель, представившийся Львом Матвеичем, встретил её без удивления, будто ждал. Он был маленьким, сухоньким человеком в очках с толстыми линзами, которые увеличивали его глаза, делая их похожими на глаза глубоководной рыбы. Его пальцы, испачканные архивной пылью, двигались с непривычной для его возраста точностью.

– Вы про исчезновения, – сказал он негромко, ведя её по длинному коридору, освещённому редкими лампочками под зелёными колпаками. – Не «про», а «об». Разница есть. Можно делать про погоду. Про них можно только об. Потому что они – контекст.

Подвал пах старыми газетами, клеем и сыростью. В металлических шкафах, уходящих в темноту, лежали папки, перетянутые бечёвкой. Лев Матвеич остановился у одного из них, выдвинул ящик с лёгким скрипом.

– Вот. Десять лет. Десять случаев.

Он разложил на столе папки. Они были тонкими, почти пустыми. Алиса открыла первую. Внутри лежала справка из ЗАГСа, напечатанная на матричном принтере. «АКТ О РОЖДЕНИИ №…» Ни имени, ни даты – только штрихи, где должна была быть информация. Словно кто-то провёл по тексту корректором. Рядом лежала фотография, обычная, любительская, с новогоднего корпоратива. Группа людей в бумажных колпаках, с бокалами. И в центре – размытое пятно. Не вымазанное, а именно размытое, будто человек на этом месте двигался во время съёмки. Но контуры других людей вокруг пятна были чёткими. Кто-то обнимал пустое место. Кто-то улыбался, глядя в никуда.

– Это Сергей Валерьевич Плотников, – сказал Лев Матвеич, тыча пальцем в пятно. – Инженер-теплотехник. Исчез ровно в полночь 31 декабря 2013 года. У жены на руках остался этот снимок. Через неделю и он стал таким. Как будто фотография сама догружала… и не догрузила.

Она листала папки. История повторялась с пугающей точностью. Справки с дырами на месте имён. Фотографии с призрачными размытиями. В одной из папок лежала даже детская открытка, на которой было аккуратно вырезано человеческое тело, оставлен только фон – ёлка, окно. А на обороте детской рукой: «Папе от Кати». Папа был вырезан. Осталась только любовь к пустоте.

– У вас есть фото до исчезновения? – спросила Алиса. – Чистые?

Старик молча кивнул, подошёл к сейфу в углу, покрутил циферблат. Достал другую папку, потолще. В ней были обычные снимки. Люди за праздничным столом, на катке. Они улыбались, их лица были живыми, настоящими.

– Это я собрал, – тихо сказал Лев Матвеич. – До того, как процесс завершился. Первые дни ещё можно зафиксировать. Потом… потом он добирается и до этого. Я эти копии прячу. Оригиналы уже пустые.

Алиса сравнивала снимки. На оригинале из первой папки – пятно. На копии из сейфа – живой мужчина лет сорока, с усталыми глазами и доброй улыбкой. Сергей Валерьевич Плотников. Он был.

– А что говорят те, кто их помнит? Жена того же Плотникова?

Лев Матвеич снял очки, протёр их краем жилетки. Его глаза без линз стали маленькими и очень усталыми.

– Вдова Плотникова, Анна Петровна, живёт на улице Космонавтов, 12. Она вас примет. Но не спрашивайте про мужа. Спросите про… про ощущение. Про дырку. Потому что память – она не про картинки. Она про вес. А когда человека нет, остаётся не пустота. Остаётся… отрицательный вес. Тяжесть от того, чего нельзя вспомнить.

Он снова надел очки, и его взгляд снова стал увеличенным, пронзительным.

– Вы знаете, что самое странное? Исчезают всегда те, кто уже никому не нужен. Не в бытовом смысле. А в метафизическом. Кто перестал создавать… трение. Кто стал фоновым шумом. И система этот шум гасит. Для экономии энергии, что ли.

Он закрыл папку с копиями, вернул её в сейф.

– Пойдите к Анне Петровне. Посмотрите на эту… отрицательную тяжесть. А потом приходите. Я покажу вам главное пустое место.

– Какое?

– Карту города. Топографическую, 1985 года, когда «Созвездие» было проектом будущего. И карту нынешнюю.

Вы увидите, что некоторые улицы… они есть, но их как бы нет. Они стёрты. Не на бумаге. В голове. Люди по ним не ходят. Фонари на них не горят. Но они есть. Как шрамы.

Алиса вышла из подвала. Её глазам, привыкшим к полутьме, яркий отражённый от снега свет показался неестественным, почти враждебным. Она шла по улице Космонавтов, и мигающие гирлянды теперь казались ей не просто украшением, а маяками, отмечающими границы чего-то невидимого. Каждая лампочка – попытка осветить пустоту, которая с каждым годом становилась всё глубже.

Дом номер 12 был обычной пятиэтажкой. На двери квартиры 24 – скромная табличка «Плотникова». Алиса нажала на звонок, услышала за дверью шаги. Ощущение, о котором говорил архивариус, начало обретать форму ещё до того, как дверь открылась. Это было не предчувствие, а скорее тихое давление – будто воздух в пространстве перед квартирой был чуть плотнее, чуть тяжелее.

Глава 3. Лунный лёд

Квартира Анны Петровны Плотниковой оказалась не склепом памяти, а её полной противоположностью. В ней не было ни портретов на стенах, ни чёрно-белых фотографий в резных рамках, ни вещей, бережно хранимых «на память». Была чистота, доходившая до стерильности. Гладкие поверхности, вымытые до блеска окна, паркет, на котором не было видно ни пылинки. Даже воздух казался профильтрованным, лишённым запахов готовки, жизни, прошлого.

Сама Анна Петровна была женщиной лет шестидесяти, с аккуратной седой причёской и спокойным, почти бесстрастным лицом. Она пригласила Алису на кухню, поставила на стол чайник.

– Лев Матвеич звонил, – сказала она просто, насыпая заварку в маленький фарфоровый чайник. – Сказал, что вы изучаете наш… феномен. Чай крепкий пьёте?

Голос у неё был ровным, тихим, без дрожи. Не голос скорбящей вдовы. Алиса ожидала слёз, надломленности, тихой истерии за этой дверью. Встретила методичный порядок.

– Пью, – ответила Алиса. – Спасибо, что согласились поговорить.

– О чём? – Анна Петровна поставила перед ней чашку. – О Сергее? Я вам о нём ничего не расскажу.

Отказ прозвучал не грубо, а констатационно. Как диагноз.

– Почему?

– Потому что нечего рассказывать. Вообще. Попробуйте.

– Попробую что?

– Попробуйте вспомнить его. Сейчас. В деталях. Не как абстрактного «исчезнувшего мужа». Конкретно. Как он смеялся. Как хмурил брови, читая газету. Как пахли его руки после гаража. Солнечным маслом и металлом. Попробуйте.

Алиса, застигнутая врасплох, попыталась. Она представляла себе некоего Сергея, абстрактного мужчину из описания архивариуса. Но это были картинки из стоковых фотографий её сознания. Не живые детали.

– Не получается, – честно призналась она.

– Вот видите, – Анна Петровна отхлебнула чаю. – А у меня получалось. Первый год. Второй. А потом… потом стало как с зубом. Знаете, когда зуб вырываешь, а язык ещё долго ищет эту дырочку? Сначала она болит, острая, пустая. А потом зарастает дёснами, сглаживается. Перестаёшь её чувствовать. Только иногда, совершенно случайно, кончик языка натыкается на это место – и ты понимаешь, что там чего-то нет. Не больно. Просто… гладко.

Она поставила чашку.

– С Сергеем так и было. Он не «умер». О нём не «горюю». Его просто… нет. И память о нём – она не хранит образ. Она хранит именно это «нет». Лунный лёд.

– Лунный лёд? – переспросила Алиса.

– В научно-популярном журнале читала. На Луне, в кратерах, куда никогда не попадает солнце, есть лёд. Но это не наш лёд. Он не тает, не испаряется. Он просто есть, как часть ландшафта. Вечный. Безвременный. Моя память теперь – как такой кратер. Там есть лёд, но это не вода, не снег. Это просто факт отсутствия света. Понимаете?

Алиса понимала. Слишком хорошо. Она смотрела на эту женщину, и её собственная, ещё не оформленная тоска по нерождённому ребёнку, по выгоревшим отношениям, по череду личных «нулей» отозвалась в ней тихим, ледяным резонансом.

– А вещи? Фотографии?

Анна Петровна махнула рукой в сторону комнаты.

– Всё выбросила. Не сразу. Сначала думала – надо хранить. Потом поняла, что это не память. Это – якоря. Они держат меня в том кратере. А жить-то надо здесь. В «Созвездии». Где свой воздух. Свои правила. Свой вечный праздник.

В её голосе впервые проступила ирония – тонкая, резкая, как трещина на льду.

– Он вам понравился, наш Дед?

– Он… странный.

– Он не странный. Он точен. Он каждый год напоминает нам, что система работает. Что всё под контролем. Даже если контроль этот заключается в том, чтобы зачитывать бессмыслицу. Главное – ритуал. Ритуал скрепляет. А исчезновения… – она сделала паузу, подбирая слово, – исчезновения – это просто техническая необходимость. Сброс давления. Чтобы система не взорвалась от… ненужного.

– Вы так спокойно об этом говорите.

– А что делать? Рыдать? Сергея это не вернёт. Цепляться за призраки? Они только холодят. Я выбрала тепло. Пусть искусственное. От батарей. От чая. От того, что за окном – жизнь. Пусть и такая.

Она допила чай. Её движения были окончательными, словно она ставила точку не только в чаепитии, но и в теме разговора.

– Вам нужно поговорить с другими. С теми, у кого дырка ещё свежая, у кого язык ещё нащупывает отсутствие и не может привыкнуть. Идите к Марковым. На Проспекте Строителей, 8. Их сын исчез три года назад. Подросток. У них… у них ещё болит. Они вам больше расскажут. Про страх. Про то, как боишься забыть, и в то же время боишься помнить.

Алиса встала, поблагодарила. На пороге Анна Петровна остановила её лёгким прикосновением к рукаву. Её пальцы были сухими и тёплыми.

– И ещё. Будьте осторожны со своими вопросами. В «Созвездии» не любят, когда ковыряются в пустотах. Пустота – она как вакуум. Затягивает.

Дверь закрылась бесшумно. Алиса стояла на лестничной площадке, и слова «лунный лёд» висели в воздухе, как кристаллы инея. Она спустилась на улицу. Вечер сгущался. Гирлянды замигали с новой силой, отражаясь в стёклах теперь уже знакомых домов. Они освещали не праздник, а ровное, укатанное поле повседневности, под которым лежал вечный, не тающий лёд отсутствия.

И она подумала, что, возможно, Анна Петровна – не жертва. Она – самый рациональный выживший в этом месте. Та, что научилась питаться искусственным теплом, чтобы не замёрзнуть в кратере собственной памяти.

Это был кадр её самого большого страха. Не боли. Полного, методичного отсутствия. Того, что могло ждать и её в конце всех её «нулей». Она достала диктофон, на котором записала голос Анны Петровны, и стёрла файл. Эту беседу нельзя было архивировать. Её нужно было носить в себе, как ту самую дырку от зуба, которую язык исследует снова и снова, пока не привыкнет к гладкости. Но Алиса не хотела привыкать.

Глава 4. Слова Деда

На следующий день Алиса вернулась на площадь. Теперь её восприятие было другим – отягощённым пониманием «лунного льда», ощущением пустоты как физического факта. Конструкция из титана в центре казалась не просто памятником, а стержнем, на который нанизана вся история этого места.

Она пришла за полчаса. Городской ритм был неспешным, меланхоличным. Люди шли по делам, не глядя по сторонам, их лица в свете короткого зимнего дня были плоскими, как на старых фотографиях. Никто не останавливался у «ёлки». Она была не достопримечательностью, а частью ландшафта – как гора или озеро, к которым давно привыкли.

Алиса заняла позицию у подъезда жилого дома с лучшим обзором, прислонилась к холодной стене. В руках – не камера, а старый блокнот. Снимать было бессмысленно. Нужно было записывать. Расшифровывать.

Ровно в шесть вечера, когда последний синий свет угасал за крышами, на балконе администрации появилась фигура. Тот же Дед Мороз. Тот же выцветший халат. Механический выход. Он поправил микрофон – жест, лишённый театральности, чисто функциональный.

Визг обратной связи пронзил сумеречный воздух. Несколько прохожих на площади даже не вздрогнули, лишь чуть ускорили шаг, будто стараясь опередить неприятный звук.

И началось.

«Сводка за двадцать восьмое декабря, – произнёс голос, плоский и безжизненный. – Уровень потребления сахара, марки «А» на восемь процентов ниже среднегодового. Рекомендовано распространить слух о дефиците в соседних регионах для стимуляции закупок. Коэффициент праздничного настроения – ноль целых четыре десятых. Необходимо задействовать резервные источники позитивной повестки. Энергопотребление уличного освещения сектора «Гамма» превышает норму на пятьсот ватт. Провести внеплановую проверку с последующей ротацией ответственных. С наступающим календарным событием. Да пребудет с нами стабильность. Аминь».

Алиса быстро писала, её пальцы цепенели на морозе, но она не останавливалась. Это не был бред. Это был отчёт. Чистейший, сухой отчёт, замешанный на абсурде. Сахар. Настроение в десятых. Проверки.

Он замолчал. Стоял, смотря в пустоту. Секунд десять. Потом развернулся и скрылся в здании. Музыка снова завела свою бесконечную, растянутую пластинку.

Алиса перечитала записанное. Её мозг, натренированный на поиск смысла в монтаже, выхватывал паттерны.

· Констатация факта (потребление сахара ниже).

· Рекомендация к действию (распустить слух).

· Цифровой показатель абстракции (коэффициент настроения 0.4).

· Контроль над инфраструктурой (проверка освещения).

· Фиксация ритуала (поздравление).

· Мантра-завершение (стабильность, аминь).

Это не поздравление. Это инструкция по управлению реальностью на микроуровне. Через быт, через слухи, через страх проверки.

К ней подошёл старик, которого она вчера видела у КПП. Он курил самокрутку, дым стелился сизой струйкой в неподвижном воздухе.

– Записываете проповедь? – спросил он хрипло. В его голосе не было ни насмешки, ни интереса. Была усталость.

– Это же не проповедь, – сказала Алиса, не глядя на него.

– А что?

– Директива.

Старик фыркнул, но это не был смех.

– Директива, проповедь… Какая разница? Главное, что звучит. Каждый день. В одно время. Из администрации. – Он мотнул головой в сторону серого здания с балконом. – Оттуда всё и идёт, испокон. Сначала приказы, потом сводки, а теперь вот… эти слова. Вы думаете, он это придумывает?

Алиса наконец подняла на него взгляд.

– А кто?

– Да кто угодно. Система. Компьютер. Призрак института. Он просто читает то, что пишут. А пишут – исходя из данных. – Он кивнул на дома вокруг. – Вот они, данные. Спят, едят, покупают сахар, ворчат. Всё это куда-то стекается. А оттуда – текст для Деда. Обратная связь.

Он сделал последнюю затяжку, бросил окурок под ноги, раздавил валенком.

– Раньше, лет двадцать назад, он поздравлял как положено. Стишки говорил. А потом… потом стал вот так. По чуть-чуть. Сначала цифры появятся. Потом рекомендации. Теперь вот – проверки, ротации. Это он не нам говорит. Это он сам с собой отчёт ведёт. А мы так… фон.

Старик повернулся, чтобы уйти.

– Подождите, – остановила его Алиса.

– А вы не боитесь? Что… вас могут выбрать?

Он остановился, обернулся. Его лицо в сумерках было похоже на потрескавшуюся глину.

– Деточка, меня уже выбрали. Я сторож на вышке номер семь. У сектора «Гамма». Я и есть – «ответственный». И проверку мою уже провели. Я теперь не человек. Я – пост. Пост нельзя обнулить. Его можно только снять. А меня уже сняли. Только место пока не заняли.

Он махнул рукой и зашаркал в сторону темнеющих улиц.

Алиса осталась одна. Слова старика легли поверх слов Деда, как второй слой шифра. «Обратная связь». «Сам с собой отчёт ведёт». «Пост».

Она посмотрела на балкон. Там уже никого не было, но она представляла, как там, внутри, в сером здании, тикают какие-то счётчики, рисуются графики. Коэффициент настроения. Потребление сахара. Уровень лояльности. И на основе этого алгоритм генерирует текст для следующего дня. Не для людей. Для системы. Чтобы та могла убедиться в собственном функционировании.

Люди исчезали не потому, что были виноваты. А потому что становились статистической погрешностью. Шумом, который мешал чистому сигналу. Их «обнуляли», чтобы графики были ровнее.

Она закрыла блокнот, спрятала его во внутренний карман. Холод проник уже сквозь одежду. Но внутри у неё горело другое холодное пламя – понимание.

Она пошла с площади, и её тень, отброшенная мигающими гирляндами, прыгала по снегу – прерывистая, неровная, живая. В отличие от ровных, неподвижных стен «Созвездия». Это была не мистика. Это была кибернетика. Самая простая и страшная её форма – управление социальным телом через ритуал, приправленный бессмыслицей.

Глава 5. Мои нули

Гостиничный номер был стерильным, как и квартира Анны Петровны, но без намёка на личное тепло. Гладкие стены, пластиковый подоконник, телевизор с выключенным экраном, в котором тускло отражалось окно. За окном – ночное «Созвездие», пунктир уличных фонарей и редкое мигание тех самых гирлянд, которые отсчитывали время в своём безумном ритме.

Алиса сидела на краю кровати, блокнот с записями лежал рядом. Она выключила свет, чтобы лучше видеть город. Он казался теперь не просто странным местом, а огромным, живым организмом, дышащим холодом. Организмом с чёткими ритмами: утреннее затишье, дневная сонливость, вечерний «отчёт» с балкона, ночное замирание.

Её пальцы сами потянулись к диктофону. Она включила его, но не для записи. Нажала кнопку воспроизведения. Из динамика полился её собственный голос, записанный полгода назад на сеансе у психотерапевта в Москве. Голос был усталым, плоским, почти чужим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.