# НЕБРОН: Открытия и откровения

В. Т. Аракелян

## Вступление

Долгое время мы считали парадокс Ферми главной загадкой Вселенной. «Где все?» – спрашивали мы, глядя на миллиарды молчаливых звезд. Ответ оказался страшнее, чем одиночество.

Они здесь. Всегда были. Просто мы не могли их увидеть, как двумерный рисунок не может увидеть художника, держащего карандаш.


В 2288 году стагнация человеческой расы закончилась не прорывом, а надломом. Группа ученых под руководством доктора Люциуса Кларка обнаружила, что законы физики, которые мы считали незыблемыми – всего лишь тонкая пленка, плавающая в океане других реальностей.


Это история не о том, как мы спасли мир. Это история о том, что нельзя спасти то, что существует только у нас в голове.

## Часть 1: Камень, брошенный в воду: Путь к Границам Знания

На календаре был 2305 год. Человечество, ослепленное блеском собственных достижений, вступило в новую эру. Эру, которую историки поспешили назвать «Эпохой Открытий». Однако за бравурными отчетами и сияющими заголовками скрывался глубокий, подспудный кризис. Это было время истинных вызовов, которые требовали не просто еще более мощных компьютеров или смелых инженеров. Они требовали болезненного пересмотра самых основ, тех привычных убеждений, что стали второй натурой. Столкнувшись с почти божественной возможностью создавать планеты из космической пыли и контролировать гравитационные колодцы черных дыр, ученые, создатели этого могущества, первыми ощутили тревожный сигнал. Их идеально выстроенная, логичная и полная картина мира, их величайшее творение, оказалась неполной. В ней были зияющие дыры.

Корень проблемы лежал в самой структуре нашего познания. Мы достигли «Плато Эффективности». Данных было так много, что наука превратилась в бесконечную каталогизацию уже известного. Мы полировали грани алмаза, боясь признать, что это всего лишь стекло. Но Вселенная, древняя и безразличная к человеческой гордыне, то и дело подбрасывала неудобные вопросы. Эти вопросы смотрели на них из глубины космоса: необъяснимая тишина в рукаве Персея, гравитационные тени в Пустоте Волопаса, невозможная геометрия пульсара в Крабовидной туманности. Десятки артефактов, нарушающих законы термодинамики.

Эти таинственные, нелогичные реликты были «белыми пятнами» на безупречной, казалось бы, карте реальности. Они были фактами, которые не лезли ни в одну теорию. Они были загадками, для которых в огромной, всеобъемлющей библиотеке человеческих знаний не находилось нужной книги. Их пытались игнорировать, объявлять аномалиями, но они продолжали существовать, подтачивая уверенность в собственном всемогуществе.

Таким образом, перед научным сообществом, привыкшим почивать на лаврах, встала сложная, почти забытая задача: как сделать шаг в сторону с давно проторенной тропы? Как преодолеть границы собственных, таких уютных и правильных знаний, и взглянуть на мир с новой, незамутненной перспективы?

Ученые оказались на распутье, словно витязи из древних сказок. Один путь – широкий, освещенный, вымощенный грантами и премиями – вел к дальнейшему уточнению уже известного. Это была тихая, респектабельная гавань. Другой путь – узкая, едва заметная тропа – уходил в туман неизвестности, где за каждым поворотом мог ждать как триумф, так и позорное забвение. И большинство, боясь потерять репутацию, выстроенную десятилетиями кропотливой работы, выбирало первый, безопасный путь. Консерватизм, некогда бывший скелетом, поддерживающим науку, превратился в клетку, мешающую ей расти.

Эта невидимая, но ожесточенная борьба между новаторами-одиночками и осторожным большинством пронизывала университеты и лаборатории, отравляя воздух напряжением и глухой враждой. Но даже в этой застойной, сумеречной атмосфере порой вспыхивали искры – в глазах тех немногих, кто верил, что самые интересные открытия ждут там, где кончаются карты.


Так, почти незаметно, началась новая эпоха. Эпоха поиска новых границ, когда ученые, ведомые этой отчаянной верой, снова отправились в путь. Это было время грандиозных вызовов и смелых, почти безумных решений, когда каждый шаг в неизведанное был актом личной отваги. Впереди их ждали трудности, насмешки и препятствия, но также и обещание невероятных открытий, которые могли изменить взгляд на мир навсегда.

10 августа. «Колыбель».

В огромном лекционном зале, похожем на древний амфитеатр, собрались 256 избранных умов. Они представляли все многообразие научных школ и течений, но в тот день их объединяло одно – выражение глубокой, сосредоточенной решимости на лицах. Они сидели за круглыми столами, готовые бросить вызов самой неизвестности.

Дни и ночи слились в один нескончаемый, гудящий мозговой штурм. Они вглядывались в мерцающие потоки данных на голографических экранах, спорили до хрипоты, чертили на виртуальных досках формулы, которые казались то гениальными, то абсурдными. Каждый из них принес сюда не просто багаж знаний и опыта, а свой, уникальный взгляд на мир, свою личную «занозу» – ту самую загадку, которую он не смог решить в рамках общепринятой парадигмы. И в этом столкновении идей, в этом кипящем котле гипотез и озарений, где рушились авторитеты и рождались самые дерзкие предположения, постепенно начал выкристаллизовываться неясный, туманный контур чего-то нового. Чего-то, что могло навсегда изменить ход истории человечества.

## Искра в Вавилонской библиотеке

Кадзуо Ито, молодой астрофизик из Киото, невидящим взглядом смотрел на голографический дисплей. Сложные расчеты, описывающие гравитационные флуктуации в туманности Андромеды, расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленный узор. Двадцать первый день. Три недели он, как и еще 256 лучших умов человечества, был заперт в этом зале, который из храма науки превратился в мавзолей. Мавзолей великих надежд. Он помнил день, когда получил приглашение. Его сердце колотилось от гордости. Величайшие умы планеты, собранные, чтобы совершить прорыв, найти выход из стагнации, которую вежливо называли «периодом стабилизации». Теперь он понимал, что это была не стабилизация, а начало интеллектуального окоченения.

Тишина в зале была не пустой, а плотной, тяжелой, как вода на большой глубине. Она давила на плечи, заставляла говорить шепотом и двигаться медленнее. Воздух, густой и теплый от дыхания сотен людей и тихого, скорбного гула систем охлаждения, казался наэлектризованным, готовым вот-вот взорваться озоном от случайной искры. Кадзуо перевел взгляд на соседние столы. Великие умы. Вот сидел, обхватив голову руками, профессор Анри Дюбуа, чьи работы по теории струн полвека назад произвели революцию. А дальше – доктор Анайя Шарма, ведущий специалист по экзопланетам, бездумно водила стилусом по погасшему экрану. Все они были здесь, пойманные в одну и ту же ловушку. «Парадокс всезнания» – с горькой иронией окрестили они эту интеллектуальную пустыню, где любой маршрут неизбежно приводил к уже известному, высохшему оазису. Они чувствовали себя не гениями, не первопроходцами, а скорее архивариусами, обреченными вечно перебирать одни и те же пыльные фолианты в поисках опечатки.

– Мы ходим по кругу!

Голос доктора Эвелин Рид, резкий и чистый, как треск ломающегося льда, расколол вязкую тишину. Кадзуо вздрогнул, как и многие другие. Десятки голов, до этого понуро склоненных над терминалами, вскинулись. Эвелин стояла у центральной трибуны, прямая, как натянутая струна. Ее седые волосы, собранные в безупречно строгий пучок, ловили холодный свет экранов, создавая подобие нимба – или, скорее, короны из терний. Она была одним из столпов современной космологии, живым классиком. Ее взгляд, пронзительный и не терпящий возражений, медленно обвел притихший зал.

– Двадцать один день, – продолжила она, и в ее голосе зазвучал металл. – Три недели мы занимаемся самообманом. Мы анализируем данные, которые были проанализированы тысячи раз. Мы строим симуляции внутри симуляций, доказывая то, что уже доказано. Помните проект «Гелиос-5»? Двадцать лет работы, триллионы кредитов, лучшие инженеры – и все для того, чтобы подтвердить пятый знак после запятой в расчетах гравитационной постоянной. Это не наука. Это бухгалтерия! Мы пытаемся найти новые закономерности в старых данных. Это все равно что пытаться найти новую, ранее не читанную книгу в собственной, давно и досконально изученной библиотеке. Это путь в никуда.

Она произнесла это с такой окончательностью, что казалось, будто она не просто констатирует факт, а выносит приговор. Приговор их общей работе, их надеждам, их будущему. «Старая гвардия» – убеленные сединами профессора в первых рядах – согласно кивала. Они были архитекторами этой библиотеки и не видели в ней изъянов. Но на задних рядах, где сидел Кадзуо, послышался недовольный шепот.

Именно в этот момент из полумрака задних рядов, где традиционно кучковались самые молодые, дерзкие и еще не обремененные регалиями умы, поднялась фигура. Движение было плавным, почти ленивым, но оно приковало к себе всеобщее внимание, словно в идеально отлаженном механизме появилась посторонняя деталь. Это был доктор Люциус Кларк. Кадзуо знал его. Все его знали. В свои тридцать девять он уже успел стать легендой и страшилкой для аспирантов. Его работы по теории информации и квантовой гравитации были настолько революционны, что научное сообщество раскололось: одни считали его гением, способным заглянуть за горизонт, другие – опасным еретиком, подрывающим самые основы физики.

– А что, если проблема не в библиотеке, а в писателях?

Голос Люциуса прозвучал обманчиво спокойно, даже тихо, но в идеальной акустике зала каждое слово достигло цели. В нем не было металла, как у Рид, скорее – шелк, скрывающий под собой стальной клинок.

Сотни глаз, принадлежавших лучшим интеллектуалам Земли и колоний, обратились к нему. Люциус медленно пошел вперед, его шаги были неслышны на мягком покрытии пола. Он вышел из тени в полосу света, и стало видно его лицо – тонкие, аристократические черты, темные волосы, чуть тронутые ранней сединой на висках, и глаза. Глаза, в которых плескался холодный, почти нечеловеческий интеллект.

– Доктор Рид права. Мы не можем найти новую книгу, – медленно, почти по слогам, произнес он, смакуя каждое слово. Он остановился в центре зала, оказавшись между трибуной и рядами. – Но что, если мы можем… написать ее? Или, точнее, создать условия, чтобы она написалась сама.

Эвелин Рид скептически прищурилась. Ее лицо, до этого бесстрастное, превратилось в маску холодного презрения. Она увидела в его словах лишь очередную псевдофилософскую метафору, пустую и красивую обертку без содержания.

По залу пронесся тихий, возбужденный гул, похожий на шелест сухих листьев. Идея была туманной, непонятной, но в ней чувствовался вызов, та самая искра, которой так не хватало этому сонному, угасающему собранию. Кадзуо почувствовал, как его собственное сердце забилось чуть быстрее.

– Это невозможно, – отрезала Рид, и ее голос снова обрел стальную твердость. – Законы физики! Из ничего невозможно создать что-то. Это первый принцип, доктор. Или вы прогуляли эту лекцию в университете?

Несколько человек в первых рядах нервно хихикнули. Удар был точным и жестоким, нацеленным на то, чтобы унизить, выставить выскочку-самоучку.

– Вот! «Невозможно»! – Люциус резко вскинул руку, словно дирижер, требующий внимания от оркестра. В его темных глазах вспыхнул опасный, веселый огонек. Он совсем не выглядел оскорбленным, скорее – обрадованным. – Вот в этом и вся ваша проблема, доктор Рид. Вы так долго были жрицей в храме науки, что забыли: все его колонны когда-то были сложены из камней с надписью «невозможно». Вы снова пытаетесь найти применение существующим книгам. Точнее, даже не применение, а просто затыкаете ими дыры в нашем понимании, как старыми газетами, чтобы не дуло. Вы говорите о новых страницах? А я говорю, что нам нужны новые книги. Целые библиотеки. Написанные не нами.

Он сделал последние несколько шагов и остановился прямо перед трибуной, встав напротив Рид. Они были как две противоположные силы: она – воплощение порядка, закона и незыблемости; он – олицетворение хаоса, ереси и перемен. Их взгляды скрестились, как клинки двух дуэлянтов.

– Доктор Кларк, если вы снова о своих метафорах, то я предпочту вернуться к работе, – процедила она сквозь зубы, скрестив руки на груди в защитном жесте. – У нас есть реальные проблемы, а не философские этюды.

– Это и есть самая реальная проблема, – улыбка Люциуса была острой и тонкой, как лезвие скальпеля. Он чуть наклонился к ней, понизив голос до заговорщического шепота, который, тем не менее, разносился по всему залу благодаря микрофонам. – Мы ограничены скоростью. Скоростью нашего мышления, нашей эволюции, скоростью света, в конце концов. Мы ждем ответов веками, передавая вопросы из поколения в поколение, как проклятие. Мы ищем экзопланеты, похожие на Землю, и надеемся через тысячу лет получить размытый спектральный анализ их атмосферы. Тысячу лет, Эвелин! А что, если… что, если создать место, где эти века будут пролетать для нас за считанные дни?

Он выпрямился и щелкнул пальцами.

Резкий, сухой звук эхом пронесся по залу, словно щелчок затвора. В наступившей внезапно абсолютной, звенящей тишине его последние слова повисли в воздухе, продолжая звучать в сознании каждого. Они были не просто идеей. Они были вызовом. Соблазном. Ересью. Кадзуо Ито затаил дыхание. Он не до конца понял, что имел в виду Кларк, но почувствовал – прямо сейчас, в эту секунду, рождается что-то новое. Или чудовищное. Или и то, и другое одновременно.

Тишина, наступившая после щелчка пальцев Кларка, была почти осязаемой. Она звенела, давила, заставляя сердце биться медленнее. 256 пар глаз, принадлежавших гениям, светилам и пророкам от науки, были устремлены на одного человека, посмевшего бросить вызов их миру. Идея была не просто еретической – она была чудовищной в своей простоте и грандиозности. Она пахла серой и запретным знанием. Первым тишину нарушил не голос, а движение. Кадзуо Ито, сам того не заметив, поднял руку.

– Но… зачем? – его голос прозвучал слабо, и он откашлялся. – Зачем создавать… «место», если мы можем это симулировать? Наши квантовые компьютеры способны моделировать рождение и смерть вселенных. Мы можем запустить симуляцию цивилизации, ускорить ее в миллион раз и получить те же ответы, не прибегая к… таким мерам.

Кадзуо почувствовал, как на него устремились десятки взглядов. Он смутился, но не опустил руку. Его идея казалась логичной, безопасной альтернативой пугающему предложению Кларка.

Слово взял профессор Анри Дюбуа. Он медленно поднялся со своего места, опираясь на подлокотники кресла, словно после долгой болезни. Его лицо, испещренное сеткой морщин, выражало бесконечную усталость.

– Юноша… – обратился он к Кадзуо, но смотрел при этом на Кларка. – Вы говорите о симуляции. Прекрасная идея. Мы пробовали. Десятки раз. И каждый раз мы упирались в одну и ту же стену. Стена эта – мы сами.

Он обвел зал тяжелым взглядом.

– Любая симуляция, какой бы сложной она ни была, оперирует законами, которые в нее заложили «мы». Любой ИскИн, сгенерированный в ней, будет мыслить на основе «нашей» логики. Он может скомбинировать наши знания в новом порядке, но он никогда не создаст по-настоящему нового знания. Это будет самая сложная, самая дорогая в истории компиляция… наших же собственных книг. Бег по кругу, только в виртуальном пространстве.

Эвелин Рид, до этого молча наблюдавшая за сценой, криво усмехнулась.

– Профессор Дюбуа прав. Компьютер не может дать ответ, вопрос на который в него не заложили. Это все та же игра в бисер. Красиво, сложно, но абсолютно бессмысленно.

Наступила очередная пауза. Аргумент был железным. Идея Кадзуо, такая здравая на первый взгляд, рассыпалась в прах. Все взгляды снова обратились к Люциусу Кларку, который все это время стоял с легкой, почти издевательской улыбкой, словно наслаждался спектаклем.

– Что ж, – сказал он, небрежно пожав плечами. – Профессор Дюбуа и доктор Рид абсолютно правы. Симуляция – это клетка, построенная из наших же предрассудков. Она не даст нам ничего нового. Но что, если… – он сделал паузу, обводя зал интригующим взглядом, – что, если есть способ создать «писателя», который не будет знать о наших правилах? Который начнет с чистого листа?

Он не спешил давать ответ. Он бросил наживку и ждал. Он знал, что в этом зале сидят люди, способные мыслить за пределами догм. Ему не нужны были последователи. Ему нужны были соавторы.

Первой не выдержала Анайя Шарма, специалист по экзопланетам.

– Это невозможно, – прошептала она, но в ее голосе не было уверенности Рид, скорее – мольба. – Чтобы начать с чистого листа, нужно… создать жизнь. Настоящую. Биологическую. Это… это запрещено всеми конвенциями!

– Конвенции пишут люди, – раздался резкий голос с другого конца зала. Это был доктор Йорген Хаас, специалист по биоэтике, известный своими радикальными взглядами. – И люди же их переписывают, когда старые правила мешают выживанию. А интеллектуальный застой – это медленная смерть вида.

– Мы не можем играть в Бога! – выкрикнул кто-то еще.

Зал взорвался. Десятки голосов слились в нестройный хор. Спорили о морали, об этике, о законах и о самой природе реальности. Люциус Кларк молча наблюдал за этим пожаром, который сам же и разжег. И в его глазах плескалось удовлетворение. Библиотека загорелась.

Крик «Мы не можем играть в Бога!» прозвучал так отчаянно, что на мгновение перекрыл весь остальной шум. Он исходил от женщины в строгом, простом одеянии, сидевшей в одном из центральных рядов. Это была сестра Мария-Кристина, официальный наблюдатель от Нового Ватикана, доктор теологии и, по слухам, блестящий специалист по философии сознания. Ее лицо, обычно безмятежное, было искажено неподдельным ужасом.

– Мы говорим о создании жизни! Разумной жизни! – продолжила она, поднимаясь на ноги. Ее голос дрожал, но в нем была сила вековой веры. – Это не переменная в уравнении, доктор Кларк! Это акт творения! Присвоить себе это право – значит совершить величайшую гордыню, величайший грех. Мы ученые, а не боги. Мы должны изучать Его творение, а не пытаться его превзойти!

На ее словах в зале повисла напряженная тишина иного рода. Спор из плоскости науки перешел в метафизику.

И тут же, словно только и ждав этого момента, с другой стороны зала поднялся доктор Чжан Вэй. Он был полной противоположностью сестры Марии-Кристины: невысокий, сухой, в идеально сидящем костюме, с лицом, похожим на непроницаемую маску. Чжан Вэй был легендой в мире кибернетики, человеком, который считал Вселенную не более чем сложной вычислительной системой.

– Но это деяния милосердия, а не гордыни! – попыталась возразить сестра Мария-Кристина. – Мы спасаем жизни, а не создаем их по своему образу и подобию, чтобы…

– Чтобы что? – прервал ее Чжан Вэй. Его тихий голос внезапно обрел стальную жесткость, заставившую ее замолчать на полуслове. Он даже не повысил тона, но сама его интонация стала режущей. – Чтобы понять, как работает система? Уважаемая сестра, давайте оставим демагогию. Мы здесь ученые. Давайте оперировать фактами.

Он сделал шаг вперед, и на центральном экране за его спиной вспыхнули диаграммы.

– Факт первый: за последние триста лет мы расшифровали геном, поняли механику зарождения звезд, научились управлять термоядерным синтезом и исследовали область за горизонтом событий. Мы нашли ответы почти на все вопросы, которые мучили человечество тысячелетиями. И ни в одном уравнении, ни в одной константе, ни в одном кварке мы не нашли того, что вы называете «Богом». Мы нашли элегантную, сложную, самодостаточную систему. И всё.

Он переключил изображение. На экране появились исторические карты, меняющие друг друга: крестовые походы, религиозные войны, этнические чистки.

– Факт второй: то, что вы называете «верой», «традициями», «национальной идентичностью», на протяжении всей истории человечества было не более чем инструментом. Инструментом контроля, управления и манипуляции. Самым эффективным способом заставить одну группу людей убивать другую группу людей, свято веря в свою правоту. Эти концепции – не божественное откровение. Это социальные конструкты, вирусы сознания, созданные для управления массами. И они же – самый мощный тормоз на пути познания, ибо любая вера начинается там, где кончается знание. Она предлагает простые ответы на сложные вопросы, избавляя от необходимости думать.

Изображение снова сменилось. Теперь это были графики научного прогресса: почти горизонтальная линия на протяжении тысячелетий и экспоненциальный, почти вертикальный взлет за последние несколько веков.

– И факт третий, самый важный. Посмотрите на этот график. Тысячи лет стагнации, когда человечество было сковано цепями веры и традиций. И какой невероятный рывок мы совершили, как только начали заменять догмы формулами. Мы здесь, в этом зале, мы можем обсуждать создание планет только потому, что наши предки несколько веков назад осмелились сказать: «Мы не верим. Мы хотим проверить». Предложение доктора Кларка – это не игра в Бога. Это апофеоз научного метода. Это самый логичный, самый чистый эксперимент в истории. Создать систему, свободную от наших культурных кодов, от наших религий, от наших национальных предрассудков, и посмотреть, к каким выводам она придет. Узнать, создаст ли она своего «Бога», или сразу перейдет к квантовой механике. Любой другой путь – это возвращение в темные века. Вы предлагаете нам снова молиться на молнию, сестра, в то время как мы уже умеем ее генерировать.

Речь Чжан Вэя, холодная и безжалостная, как вакуум космоса, погасила разгоревшийся было пожар. Зал погрузился в ошеломленное молчание. Аргументы были настолько тотальны, что, казалось, возразить на них было нечего. Но Люциус Кларк, видя, что спор уходит в сторону от его первоначальной идеи, решил вернуть его в нужное русло.

– Доктор Чжан, благодарю за столь блестящую защиту логики, – сказал он с легким поклоном. – Но давайте вернемся от вопроса «зачем» к вопросу «как». Моя идея о «местах, где время течет быстрее» – это не просто метафора. – Он снова щелкнул пальцами, и на центральном экране появилась уже знакомая симуляция: звезда, планета и черная дыра, вращающиеся в сложном танце. – Задача трех тел. Классическая нерешаемая проблема. Но что, если я скажу, что частные, стабильные решения для нее… уже найдены?

Это была вторая бомба, сброшенная им за вечер.

– Ложь! – тут же отреагировала Эвелин Рид. Ее лицо побагровело. – Это невозможно! Общего решения не существует, а частные конфигурации нестабильны по своей природе! Любое внешнее воздействие, любой астероид – и вся ваша система обрушится в сингулярность! Вы предлагаете строить на песке!

– Я предлагаю строить на фундаменте, который вы, при всем уважении, отказываетесь видеть, – парировал Люциус, и его голос стал ледяным. – Вы сорок лет занимаетесь космологией, но мыслите категориями прошлого века. Вы видите, в черной дыре лишь разрушителя, гравитационного монстра. А я вижу в ней идеальный якорь. Стабилизирующий фактор, который при правильном расчете позволяет создать систему, устойчивую в масштабах миллионов лет. Ваши модели устарели, доктор Рид. Смиритесь с этим.

Слова «ваши модели устарели» были для ученого уровня Рид публичным оскорблением, пощечиной. Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов, лишь побледнела и отступила на шаг, словно от удара.

– Но даже если это возможно… – снова вступила в разговор сестра Мария-Кристина, ее голос был тише, но настойчивее. – Даже если вы можете создать такой мир, вы не имеете права вмешиваться в его суть. В душу. Вера – это не вирус, доктор Чжан. Это компас души, ее связь с…

– С чем? – снова прервал ее Чжан Вэй. – С набором древних текстов, переписанных сотни раз? С ритуалами, смысл которых давно утерян? Сестра, я не атеист. Я агностик до мозга костей. Я не утверждаю, что Бога нет. Я лишь говорю, что Его присутствие в нашей Вселенной статистически незначимо. Я допускаю Его существование с вероятностью 0,001%. Но я не стану строить свою жизнь и, тем более, будущее человечества на этой ничтожной вероятности, пока не получу убедительных, повторяемых доказательств. Наука ищет истину. Религия утверждает, что уже нашла ее. В этом вся разница. И нам нужна истина, а не утешительные сказки.

– Ваша «истина» бездушна! – вспыхнула Эвелин Рид, неожиданно вступая в союз с сестрой. – Вы говорите о системах и вероятностях, но забываете о человеке! О морали! То, что предлагает Кларк – это чудовищно! Создавать цивилизации, чтобы наблюдать за ними, как за лабораторными крысами!

– А разве не этим занимался ваш Бог, если верить вашим текстам, сестра? – ядовито подметил Чжан. – Создал людей, а потом наблюдал, как они страдают, воюют и умирают, устроив многотысячелетний эксперимент. Чем предложение доктора Кларка хуже? Оно, по крайней мере, честнее.

Зал замер, наблюдая за этим тройственным спором.

И тогда Люциус Кларк снова поднял руку, призывая к тишине. Он выглядел абсолютно спокойным, словно все происходящее было частью его плана.

– Коллеги. Вы спорите не о том. – Он говорил тихо, но его слова разносились по всему залу. – Вы спорите о морали прошлого, применяя ее к задачам будущего. Сестра Мария-Кристина боится греха гордыни. Доктор Рид боится нарушить устои. Доктор Чжан видит во всем лишь системную ошибку. А правда в том, что мы стоим на пороге, за которым все эти понятия – «грех», «устои», «ошибка» – могут обрести совершенно новый смысл. Или потерять его вовсе.

Он обвел зал долгим, тяжелым взглядом.

– Мы не собираемся «играть в Бога». Мы собираемся задать вопрос Вселенной. Прямой, честный и очень простой вопрос: «Мы одни в своем праве на разум? Является ли наш путь развития – с войнами, религиями и искусством – единственно верным? Или есть другие?» Мы не будем вмешиваться. Мы не будем судить. Мы будем просто слушать. Мы создадим изолированный мир не для того, чтобы быть их богами, а для того, чтобы стать их учениками.

Он сделал паузу и посмотрел прямо на сестру Марию-Кристину.

– И чтобы исключить саму возможность искушения, о котором вы так печетесь, сестра, мы сделаем вмешательство не просто запрещенным, а физически невозможным. Канал связи будет работать только в одну сторону. Мы сможем только слушать. Мы будем как люди, нашедшие на берегу океана бутылку с письмом из неведомой страны. Мы сможем прочесть его, но никогда не сможем написать ответ. Сама архитектура проекта станет гарантией нашего невмешательства. Гарантией от греха гордыни.

Теперь он снова обратился ко всем.

– Мы дадим им отправную точку, а дальше их понесет река эволюции. И, наблюдая за ними, мы, возможно, впервые за всю нашу историю, сможем посмотреть на самих себя со стороны. Увидеть наши ошибки, наши тупики и, быть может, наш шанс. Это не гордыня. Это смирение. Смирение перед лицом бесконечной сложности бытия. И если у кого-то из вас есть другой, лучший способ вытащить нас из того болота, в котором мы все увязли, – я готов его выслушать.

Он замолчал. В зале стояла мертвая тишина. Сестра Мария-Кристина медленно опустилась в кресло, ее лицо выражало полное смятение. Аргумент о «смирении», подкрепленный идеей технологической невозможности вмешательства, полностью обезоружил ее.

Эвелин Рид стояла, все еще сжав кулаки, но ее взгляд был уже не гневным. В нем плескалась растерянность. Всю свою жизнь она строила знание на твердом фундаменте доказательств и неопровержимых законов. Она привыкла, что Вселенная логична и предсказуема, пусть и дьявольски сложна. Кларк же говорил о вещах, которые она не понимала до конца. Решения задачи трех тел, о которых он упоминал… она не видела этих работ. Идея одностороннего канала связи… она не знала, как это реализовать. И именно это пугало и… восхищало ее одновременно. Впервые за многие десятилетия она столкнулась с чем-то по-настоящему новым. Она поняла, что Люциус не просто бросается метафорами. За его словами стояли точные расчеты и технологии, о которых она, один из столпов космологии, даже не подозревала. Это было унизительно. И это было захватывающе. В этот момент ее гнев сменился не смирением, а холодным, почти хищным любопытством ученого. Она больше не хотела спорить. Она хотела увидеть, что будет дальше.

Пожар в библиотеке достиг своего пика. И пути назад уже не было.

## Хаос в системе Чжан Вэя

Прошло двое суток с того дня, как Люциус Кларк поджег фитиль. Двое суток, за которые мир 256 величайших умов человечества перевернулся. Симпозиум, начавшийся как попытка реанимации, закончился рождением революции. Теперь они жили в новом мире.

Для них, вдали от любопытных глаз, в одной из уединенных долин Невады в рекордные сроки был возведен «Проект «Колыбель»». Это был не просто научный комплекс, а полноценный автономный город, оазис из стекла и белого композита посреди выжженной пустыни. Минималистичная, функциональная архитектура, бесшумные электромобили, курсирующие по идеально чистым улицам, собственная геотермальная станция и полностью автоматизированная логистика – все было создано для одной цели: чтобы ничто не отвлекало гениев от их главной задачи. Но именно эта идеальная, стерильная тишина сейчас больше всего давила на доктора Чжан Вэя.

Его кабинет, как и все жилые модули, был образцом аскетичного перфекционизма. Одна стена была полностью прозрачной, открывая вид на марсианский пейзаж пустыни, раскаленной полуденным солнцем. Остальные три стены были покрыты интерактивными панелями, на которых сейчас застыли мириады уравнений. В центре комнаты, в левитирующем кресле, сидел Чжан Вэй. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в том, как неподвижно он смотрел на сложнейшие выкладки тензорного исчисления, угадывалось колоссальное внутреннее напряжение.

Он не спал уже сорок восемь часов. Кофеин и стимуляторы поддерживали тело, но разум был на пределе. Все это время он пытался понять. Не «зачем» – на этот вопрос он для себя ответил еще в том зале. А «как». «Как» Люциус Кларк это сделал?

Задача трех тел. Проклятие небесной механики со времен Ньютона. Хаотическая, непредсказуемая система, где малейшее изменение начальных условий приводило к катастрофическому расхождению результатов. Да, существовали частные, так называемые «островные» решения – конфигурации, где три тела могли вращаться по стабильным, повторяющимся орбитам. Но они были хрупки, как ледяные скульптуры. Любой гравитационный «шум» – пролетающий мимо астероид, вспышка на звезде – и вся система обрушивалась в хаос. Строить на этом проект, рассчитанный на миллионы лет, было безумием.

Чжан Вэй снова и снова прогонял симуляции. Он вводил в свои расчеты все известные параметры: массу черной дыры, массу звезды, массу планеты. Он использовал самые передовые алгоритмы квантового отжига для поиска устойчивых орбит. И каждый раз получал один и тот же результат: система стабильна на протяжении нескольких тысяч, в лучшем случае – десятков тысяч лет. А потом – неизбежный коллапс.


«Ваши модели устарели, доктор Рид».


Слова Кларка эхом отдавались в его голове. Что он имел в виду? Какую переменную Чжан упускал? Чжан Вэй, чьи работы по теории систем легли в основу управления целыми мегаполисами, не мог решить эту задачу. Это было не просто досадно. Это было невыносимо. Он чувствовал себя дикарем, который пытается понять принцип работы ядерного реактора, имея в руках лишь кремень и палку.

Кларк что-то знал. Он не блефовал – Чжан был слишком хорошим психологом, чтобы не распознать пустую браваду. За той легкой, издевательской улыбкой скрывалась абсолютная, железобетонная уверенность. Уверенность человека, который не просто нашел решение, а досконально понял сам принцип.

Чжан закрыл глаза, откинувшись в кресле. Проблема не в математике. Математика не лжет. Значит, проблема в физике. В исходных данных. В его, Чжан Вэя, понимании того, что такое черная дыра. Эвелин Рид видела в ней монстра. Чжан, видел в ней сложный системный объект. А кем ее видел Кларк? «Идеальный якорь», сказал он. Якорь… Что, если дело не в том, как тела вращаются «вокруг» дыры, а в том, как дыра взаимодействует «с самим пространством-временем»? Что, если она не просто пассивный аттрактор, а… активный элемент системы?

Эта мысль была новой. Она была странной, почти еретической с точки зрения классической космологии. Но она же была и единственной ниточкой. Чжан Вэй открыл глаза. На интерактивной стене погасли старые расчеты. Вместо них он начал выводить новые уравнения. Совершенно новые.

Но едва он начал выводить первые символы, как его мозг, работающий на пределе, наткнулся на вторую стену. Еще более высокую и неприступную, чем задача трех тел.

Он замер. Рука, державшая виртуальный стилус, повисла в воздухе. Он так увлекся проблемой гравитационной стабильности, что почти забыл о ней. Передача информации.

Чжан Вэй мысленно усмехнулся своему упущению. Хорошо. Допустим, Кларк каким-то немыслимым образом решил задачу трех тел. Допустим, он создал стабильную систему, где на далекой планете время несется вскачь. Что дальше? Главный смысл проекта – в получении данных. В наблюдении. Но как наблюдать за объектом, который находится, скажем, в десяти световых годах от Земли?

Законы физики, в отличие от человеческих, были неумолимы. Скорость света – абсолютный предел. Любой сигнал, любая частица, любой фотон, отправленный с той планеты, будет лететь до Земли десятки лет. И не секундой меньше.

Фундаментальный парадокс сводился к тому, что, несмотря на разницу в времени, информация с планеты все равно будет поступать на Землю с задержкой, равной световому расстоянию до этой планеты. Таким образом, даже если на планете за десять земных лет пройдут тысячелетия, наблюдатель на Земле увидит лишь десятилетний отрезок истории, минус на время, затраченное светом на преодоление расстояния. Это было подобно просмотру фильма, который из-за задержки показывал события не в реальном времени, а с отставанием.

Чжан Вэй открыл новую панель и начал строить простые, как удар молота, диаграммы. Входящий поток информации не может превышать исходящий. Это был закон сохранения, но не энергии, а каузальности. Причинности. Нельзя получить ответ раньше, чем был задан вопрос. Нельзя получить данные за тысячу лет за один день, если источник этих данных разделен с тобой световыми годами пространства. Это нарушило бы все, на чем стояла современная физика.


«Мы сможем только слушать», – сказал Кларк.

«Канал связи будет работать только в одну сторону», – сказал он.


Чжан Вэй закрыл глаза, прокручивая в голове каждое слово, сказанное Кларком в том зале. Он искал намек, подсказку, оброненную фразу. «Смирение». «Ученики». «Бутылка с письмом». Все это была философия, красивая упаковка. Но Кларк был физиком. За его словами должна стоять математика.

Канал связи… односторонний…

Что, если… что, если Кларк нашел способ обойти не скорость света, а само пространство? Что, если передача данных идет не «через» пространство, а «минуя» его? Мост Эйнштейна-Розена? Кротовая нора? Слишком нестабильно, энергозатратно и непредсказуемо. Это была такая же фантастика, как и вечный двигатель.

И все же… другого объяснения не было. Либо Люциус Кларк – гениальный безумец, который нашел способ свернуть пространство-время в узел и проткнуть его спицей, либо он самый великий мистификатор в истории человечества.

И Чжан Вэй, человек, который верил только в цифры, склонялся к первому варианту. И это пугало его до глубины души.

И тут в холодной, безупречной логике Чжан Вэя что-то щелкнуло. Он резко открыл глаза, и на его непроницаемом лице впервые за долгое время отразилось живое чувство. Удивление.


«Канал связи будет работать только в одну сторону».

«Мы сможем только слушать».

«Сама архитектура проекта станет гарантией нашего невмешательства».


Это были слова, которыми Кларк успокоил сестру Марию-Кристину. Слова, которые склонили на его сторону многих сомневающихся.

Но если, как предполагал Чжан, речь идет о некой форме кротовой норы, о туннеле, пронзающем пространство-время, то по самой своей природе такой туннель должен быть двусторонним. Даже если его создание требует невероятной энергии, даже если он стабилен лишь доли секунды, сама возможность его существования подразумевает и возможность отправить что-то в обратном направлении.

А это означало одно из двух.

Либо Люциус Кларк использовал некую совершенно новую, неизвестную Чжану физику, которая позволяла создавать асимметричные туннели – что само по себе было открытием нобелевского, нет, галактического масштаба.

Либо… он солгал.

Чжан Вэй заставил себя успокоиться, его мозг заработал с удвоенной скоростью, отбрасывая эмоции и выстраивая логические цепочки. Кларк не был глупцом. Он не мог не понимать, что такой человек, как Чжан Вэй, или даже Эвелин Рид, рано или поздно придет к этому выводу. Значит, эта ложь, если это была ложь, была осознанной. Частью большего плана.

Зачем? Зачем успокаивать моралистов и теологов, давая им заведомо ложную гарантию невмешательства? Чтобы протащить проект? Чтобы получить одобрение и финансирование? Возможно. Это было бы прагматично.

Но была и другая, куда более тревожная вероятность. Что, если Кларк с самого начала не собирался быть просто «учеником»? Что, если «бутылка с письмом» – это лишь красивая метафора для первого этапа? А на втором этапе, когда технология будет отработана, он собирается не только читать письма, но и отправлять свои собственные?

Эта мысль заставила Чжан Вэя почувствовать неприятный холод по всему телу. Одно дело – пассивно наблюдать за чужой историей. И совсем другое – получить возможность влиять на нее. Переписывать ее. Это уже была не игра в Бога. Это была попытка сесть на Его трон.

Чжан встал и подошел к прозрачной стене. Пустыня за окном уже погружалась в синие сумерки. Две неразрешимые загадки. Одна – из области небесной механики. Другая – из области человеческой психологии и амбиций. И он не знал, какая из них пугает его больше.

Он вернулся к своему креслу, и стены кабинета снова покрылись уравнениями. Но теперь это был не поиск решения. Это была пытка.

Три варианта. Три ветви реальности, каждая из которых была по-своему вероятна и по-своему ужасна. Его мозг, привыкший к бинарной логике и четким системам, оказался в ловушке.

Вариант первый: Люциус – гений и говорит правду. Он действительно открыл новую физику, позволяющую создавать асимметричные туннели в пространстве-времени. Он нашел способ решить задачу трех тел. Он – новый Эйнштейн, новый Ньютон, и его цель – чистое знание. Это был самый оптимистичный вариант. И самый пугающий. Потому что он означал, что Чжан Вэй, один из ведущих умов планеты, безнадежно отстал. Он больше не на гребне волны, он – ископаемое.

Вариант второй: Люциус – манипулятор. Он не договаривает, чтобы протолкнуть проект. Он знает, что туннель двусторонний, но скрывает это, чтобы получить ресурсы и начать эксперимент. Возможно, он верит, что сможет контролировать искушение, что ученые будущего будут достаточно мудры, чтобы не вмешиваться. Это был самый прагматичный и самый человеческий вариант. И самый опасный. Потому что история человечества доказывала одно: если есть кнопка, на нее обязательно нажмут. Рано или поздно.

Вариант третий: Люциус – тиран. Он лжет во всем. Его цель – не смирение, а абсолютная власть. Власть, основанная на знании, которого не будет больше ни у кого. Он хочет не просто читать чужие книги, он хочет стать их единственным автором и редактором. Это был самый параноидальный вариант. И самый логичный, если исходить из темной стороны человеческой природы.

Эти три варианта зациклились в его сознании, вращаясь все быстрее и быстрее, как лезвия блендера. Тревога, незнакомое, иррациональное чувство, которое он всегда презирал, начала подтачивать его изнутри. Он, привыкший видеть в мире систему, внезапно обнаружил, что главная переменная – человек по имени Люциус Кларк – не поддается расчету.

Чжан Вэй вскочил с кресла. Идеальный порядок его кабинета, его мыслей, его жизни – все рушилось. Он чувствовал, как по его венам разливается ледяной огонь. Это была ярость. Ярость на Кларка, который играл со всеми, как с пешками. Ярость на себя – за то, что он не видит всей картины. За то, что он оказался в положении слепца.

Он подошел к стене и с силой ударил по ней кулаком. Интерактивная панель под его рукой пошла трещинами, и мириады уравнений на ней исказились, превратившись в хаотичный набор символов. Впервые за многие годы система, которой был Чжан Вэй, дала сбой. Он тяжело дышал, глядя на свою дрожащую руку. Предел был достигнут.

Но так же быстро, как вспыхнула, ярость угасла, оставив после себя лишь горький привкус пепла. Он медленно опустил руку. Боль в костяшках пальцев отрезвляла.

Он понял, что злился не на Кларка. Он злился на себя. На свое бессилие, на свою неспособность просчитать, понять, охватить. Он построивший свою жизнь на абсолютной власти логики, столкнулся с тем, что ненавидел больше всего – с неопределенностью.

Он глубоко вздохнул, заставляя сердцебиение вернуться в норму. Еще ничего не было известно. Все его построения, все три ужасных варианта – это были лишь гипотезы, основанные на неполных данных. Он еще не говорил с Люциусом. Не задал ему свои вопросы напрямую. Не выслушал его ответы.

Чжан Вэй посмотрел на разбитую панель, на хаос искаженных символов. Впервые за долгие годы он не знал, что делать дальше. И это было самое страшное и, одновременно, самое правильное чувство. Он вернулся в исходную точку. В точку незнания. А именно с нее, как он сам когда-то учил своих студентов, и начинается настоящая наука.

И эта мысль, мысль о том, что перед ним не интрига и не обман, а настоящая, реальная головоломка, какой не было уже много десятилетий, внезапно успокоила его. Внутри что-то щелкнуло. Тревога ушла, сменившись давно забытым чувством – азартом исследователя. Той самой искрой, что заставляла его в молодости сутками не выходить из лаборатории, штурмуя нерешаемые задачи. Он очень, очень сильно надеялся, что это действительно головоломка. С реальным, пусть и невероятно сложным, решением.

## Переменная Кларка

Чжан Вэй нашел Люциуса Кларка там, где и ожидал – в обсерватории. Но это была не главная обсерватория «Колыбели» с ее гигантским радиотелескопом, а небольшая, почти частная смотровая площадка на вершине одного из холмов, окружавших долину. Сюда редко кто заходил. Большинство ученых предпочитало работать с данными, а не смотреть на небо «вживую». Для них это было чем-то вроде атавизма.

Кларк стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрел на звезды. Пустынный воздух Невады, свободный от светового загрязнения, открывал вид на Млечный Путь во всем его ледяном, безразличном великолепии. Он не обернулся, когда Чжан вошел.

– Я ждал вас, доктор, – сказал Люциус тихо. – Правда, думал, вы придете раньше.

Чжан Вэй проигнорировал легкую провокацию. Он подошел и встал рядом, тоже глядя на звезды.

– У меня было два вопроса, которые требовали предварительного анализа, – ответил он своим ровным, безэмоциональным тоном. – Задача трех тел и проблема скорости света.

– И к каким выводам вы пришли? – в голосе Кларка прозвучало неподдельное любопытство.

– Я пришел к выводу, что в рамках известной нам физики ваш проект невозможен, – отчеканил Чжан. – Стабильность орбит в лучшем случае временна. А передача данных с опережением – прямое нарушение принципа причинности.

Люциус медленно повернул голову и посмотрел на Чжана. В его глазах плясали насмешливые искорки.

– «В рамках известной нам физики». Ключевая фраза, не так ли? Вы пришли к правильному выводу, доктор. Вы уперлись в стену. А теперь готовы задать правильный вопрос?

Чжан Вэй выдержал его взгляд.

– У меня к вам только один вопрос, Кларк. Вы гений, манипулятор или тиран?

Люциус рассмеялся. Это был тихий, искренний смех.

– Великолепно! Никаких предисловий. Прямо в суть. За это я вас и уважаю, Чжан. Вы единственный здесь, кто понял, что главный вопрос – не в физике, а в мотивах.

Он снова отвернулся к окну.

– Ответ, боюсь, вас разочарует. Я – ни то, ни другое, ни третье. Я просто… игрок. Который устал играть по старым правилам и решил предложить новую игру. А что касается ваших двух загадок… давайте начнем с первой. Задача трех тел. Скажите, доктор, что будет, если один из трех объектов… не совсем объект?

Вопрос повис в тишине обсерватории. Чжан Вэй нахмурился. Его мозг мгновенно начал перебирать варианты: фантомная масса, гравитационная аномалия, проекция из другого измерения…

– «Не совсем объект»? – переспросил он. – Это бессмысленная формулировка, Кларк. В уравнении гравитации есть только масса и расстояние. Все остальное – поэзия.

– Вот именно! – воскликнул Люциус, и в его глазах блеснул триумф. – Вы мыслите, как математик, а нужно мыслить, как… фокусник. Вы пытаетесь решить задачу. А я ее не решал. Я ее обошел.

Он взмахом руки активировал голографический проектор. В воздухе возникла модель Солнечной системы, а затем, в отдалении, появилась и их симуляция: черная дыра, звезда и планета.

– Вы, Эвелин, все пытаетесь найти стабильную орбиту для трех «независимых» тел. Вы рассматриваете их как три бильярдных шара на резиновой мембране пространства-времени. Вы рассчитываете их взаимодействие, и, естественно, получаете хаос. Потому что это и есть хаос.

Кларк подошел к симуляции и сделал сложное движение пальцами. Модель изменилась. Черная дыра на голограмме перестала быть просто черной сферой. Теперь она выглядела как воронка, продавливающая светящуюся сетку пространства-времени.

– Вы видите здесь три тела, доктор? А я вижу только два. И одно условие. – Он ткнул пальцем в черную дыру. – Вот это – не просто гравитационный колодец. Это переменная. Регулируемая переменная.

Чжан Вэй замер. Регулируемая масса черной дыры? Это было еще более безумно, чем квантовая запутанность.

– Масса черной дыры определяется ее горизонтом событий. Это фундаментальное свойство. Ее нельзя «отрегулировать», – медленно, словно объясняя ребенку, произнес Чжан.

– Нельзя, если считать ее замкнутой системой, – улыбнулся Кларк. – А что, если она не замкнута? Что, если у нее есть… протечка? Представьте, что наше пространство – это всего лишь одна сторона мембраны, каким ее любят представлять некоторые из наших. И когда вы давите на нее с одной стороны, создавая «воронку», с другой стороны неизбежно возникает «горка». А теперь представьте, что в самой вершине этой «горки», в ее сингулярности, мы делаем крошечное отверстие. «Протечку» на нашу сторону. Что тогда произойдет с массой?

Чжан Вэй молча смотрел на голограмму. Его мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая последствия. Если масса может «утекать» через эту сингулярность… значит, ее действительно можно регулировать. А если можно менять массу центрального аттрактора…

– …то задача трех тел превращается в задачу двух тел с динамически изменяемым центром масс, – закончил его мысль Люциус. – Орбиту такой системы можно корректировать. В реальном времени. Она становится не просто стабильной, а управляемой.

Это было не решение. Это был элегантный, дьявольски хитрый обходной путь. Не пытаться предсказать хаос, а постоянно корректировать систему, чтобы не давать ему возникнуть.

– Но как… как вы собираетесь это делать? – прошептал Чжан. – Создать «протечку» в сингулярности… это…

Чжан Вэй стоял в тишине, оглушенный этой идеей. Управляемая масса. Это решало проблему стабильности. Но тут же порождало десяток новых, еще более сложных вопросов.

Его мозг, на мгновение парализованный гениальностью концепции, снова включился в работу, но теперь уже ища не подтверждения, а изъяны. И он их нашел.

– Это не решает проблему, – сказал он, и в его голосе впервые за весь разговор послышалась нотка неуверенности. – Это создает новую. Ваша «протечка» на нашу сторону… это же и есть «белая дыра», гипотетический антипод черной. Объект, из которого материя может только истекать. К нему невозможно приблизиться, не то, что пройти сквозь него для контроля. Любой зонд, любой корабль будет просто отброшен потоком извергаемой массы.

Он сделал паузу, формулируя второе, еще более весомое возражение.

– И даже если. Даже если предположить, что у вас есть способ собирать данные, вылетающие из этой белой дыры… они все равно будут подчиняться скорости света. Информация о том, что орбиту планеты X нужно скорректировать, дойдет до нас через годы. Мы отправим корректирующий сигнал обратно – еще годы. К тому моменту, как сигнал достигнет цели, та планета уже давно либо рухнет в сингулярность, либо улетит в открытый космос. Ваша система коррекции будет всегда опаздывать на десятилетия. Это не управление. Это попытка дирижировать эхом.

Чжан Вэй замолчал, ожидая ответа. Он был уверен, что на этот раз загнал Кларка в угол. Он нашел фундаментальное, неразрешимое противоречие в его плане.

Люциус Кларк слушал его с тем же непроницаемым выражением лица. Он не выглядел ни удивленным, ни обескураженным. Когда Чжан закончил, Кларк несколько секунд молчал, глядя на звезды за окном, а затем сказал:

– Вы снова все правильно поняли, доктор. Но снова сделали неверный вывод.

Он медленно повернулся к Чжану.

– Вы допустили одну-единственную, но фундаментальную ошибку. Вы решили, что «протечка» для регулирования массы и «канал» для передачи данных – это одно и то же.

Кларк подошел к голографическому проектору и снова вывел изображение воронки в пространстве-времени.

– «Протечка» – это грубый инструмент. Кран, который позволяет нам стравливать избыточную массу, чтобы система не пошла вразнос. Через нее действительно невозможно ничего передать осмысленно. Это просто шум, как пар из перегретого котла. Она нужна только для одного – для стабилизации.

Он сделал паузу, давая Чжану осознать сказанное.

– А вот канал для передачи данных… это совсем другая история. Он не имеет никакого отношения к этой «протечке». Это совершенно иная технология, основанная на ином принципе. И вот она, доктор, действительно работает только в одну сторону.

Люциус улыбнулся своей фирменной загадочной улыбкой.

– Вы искали одно решение для двух проблем. А их всегда было два.

– Вы правы, доктор. Абсолютно правы, – легко согласился Кларк, чем окончательно сбил Чжана с толку. – Пытаться управлять такой системой с задержкой – бессмысленно. Поэтому мы и не будем.

Он снова активировал голограмму. На ней, на огромном расстоянии от системы трех тел, появилась еще одна, одинокая черная дыра.

– Второй канал – это не технология. Это… перспектива. Еще одна черная дыра, расположенная достаточно далеко, чтобы ее гравитация никак не влияла на нашу «лабораторию». Она – наш объектив. Наш оракул.

Чжан Вэй молчал, пытаясь понять.

– Вспомните общую теорию относительности, доктор, – продолжил Люциус, и его голос стал тихим, почти гипнотическим. – Чем ближе объект к сингулярности, тем быстрее для него течет время относительно внешнего мира. У самого горизонта событий – в тысячи раз, глубже – в миллионы. А в самом центре, в точке сингулярности, где кривизна пространства-времени стремится к бесконечности, время для любого попавшего туда кванта информации ускоряется до бесконечности. Это значит, что в этой точке уже «случилось» все, что только могло случиться с этой черной дырой. Вся ее история, от рождения до тепловой смерти, со всеми возможными исходами, содержится там в единый миг. Теперь представьте, что у нас есть «щель», через которую мы можем заглянуть в этот центр с «обратной» стороны. Это и есть доступ ко всем вероятным событиям сразу. Рукотворный тессеракт, если хотите.

Он указал на вторую, удаленную черную дыру.

– Находясь с той стороны «мембраны», мы получаем доступ не к текущему состоянию системы. Мы получаем доступ ко «всей» ее истории сразу. От момента создания до момента распада. Ко всем возможным траекториям. Ко всем вероятным отклонениям. Ко всем будущим катастрофам. Вся ее судьба, все ее вероятные судьбы – для нас это просто набор данных, доступный здесь и сейчас.

На лице Чжан Вэя впервые за много лет отразилось нечто большее, чем просто аналитический интерес. Это был шок. Священный трепет ученого, столкнувшегося с чем-то запредельным.

– Мы не будем реагировать на события, – закончил Люциус. – Мы заранее просчитаем всю траекторию на миллионы лет вперед, зная обо всех будущих астероидах и гравитационных аномалиях. И внесем все необходимые коррекции в массу основной черной дыры «еще на этапе ее создания». Мы не будем дирижировать эхом, доктор. Мы заранее напишем идеальную партитуру и просто запустим ее исполнение.

Чжан Вэй стоял, потрясенный до глубины души. Перед его мысленным взором проносились не формулы, а картины. Бесконечный веер вероятностей, доступный для анализа. Необходимость выбора единственно верного пути из мириад возможных. Работа, требующая не просто гениальности, а чего-то запредельного.

– Но как… – прошептал он, пытаясь задать хоть какой-то вопрос, чтобы удержаться на плаву в этом океане новой информации. – Как вы собираетесь обрабатывать такой массив данных? Это же… это потребует…

Он осекся, и в процессе размышлений осознал, что преждевременно предпринимать попытки формулировать вопросы высокой степени абстракции, не обладая достаточным уровнем понимания «базовых» концепций.

Люциус Кларк, однако, не стал смеяться. Он посмотрел на Чжана, и в его глазах на мгновение промелькнула глубокая, почти вселенская усталость.

– Доктор, – сказал он неожиданно тихо и серьезно. – Я не бог. Я такой же человек, как и вы. И во многих сферах, в той же системной аналитике, я безнадежно уступаю вам. Мой мозг, как и ваш, устает. И сейчас он требует перерыва.

Он с легким поклоном указал на выход.

– Спасибо за беседу. Она была… продуктивной. А теперь, если вы не возражаете, я бы хотел немного посмотреть на звезды. По-настоящему. Без уравнений.

Это был вежливый, но недвусмысленный конец разговора. Чжан Вэй молча кивнул и вышел из обсерватории, оставив Люциуса Кларка наедине с его тайнами и безмолвным, звездным небом.

Спускаясь по склону холма к сияющим огням «Колыбели», Чжан Вэй пытался привести в порядок свои мысли. Хаос в его внутренней системе не исчез, но он начал структурироваться.

Он задал Кларку вопрос: гений, манипулятор или тиран? Теперь он понимал, что ответ был гораздо сложнее. Люциус Кларк был всем сразу.

Он был гением, потому что его идеи лежали так далеко за пределами современной науки, что казались магией.

Он был манипулятором, потому что виртуозно играл на амбициях, страхах и убеждениях окружающих, ведя их к цели, которую до конца понимал, вероятно, только он один. Он убедил сестру Марию-Кристину в полной невозможности вмешательства, сославшись на «односторонний канал». Но он умолчал о втором инструменте – «резонансном тюнере», который как раз и был создан для активного вмешательства в систему, пусть и для «благой» цели коррекции. Он дал им гарантию, зная, что в этой гарантии есть скрытая лазейка.

И он, потенциально, был самым опасным тираном в истории. Не потому, что жаждал власти над людьми, а потому, что его амбиции простирались на власть над самой реальностью.

Чжан Вэй остановился и посмотрел наверх, на звезды. Он все еще не знал, к чему приведет эта затея. Но теперь он знал одно наверняка: он пойдет за Кларком до конца. Не потому, что верил ему. А потому, что не мог позволить человеку с такими возможностями оставаться без присмотра.

## Звездная пыль на руках

Ночь в «Колыбели» была искусственной. Кондиционированный воздух, выверенная до десятой доли градуса температура, мягкое, рассеянное освещение коридоров – все это было симуляцией комфорта, которая не могла обмануть организм, привыкший к смене дня и ночи. Сна не было.

Кадзуо Ито стоял посреди главной обсерватории. Огромный купол над головой был сейчас непроницаемо-черным, скрывая звезды. Днем этот зал гудел от голосов и щелчков клавиатур, но сейчас он был пуст и тих, как древний храм после ухода последнего прихожанина. Пахло озоном и холодным металлом.

Он подошел к центральному окуляру главного телескопа. Это был анахронизм, дань традиции. Никто уже давно не смотрел в окуляры, вся информация выводилась на голографические дисплеи. Но Кадзуо нравилось это ощущение – прикоснуться глазом к стеклу, за которым, через систему линз и зеркал, находился сам космос.

Он ввел координаты случайной, знакомой ему с детства звезды – Веги. Купол над головой бесшумно разошелся, и в образовавшийся проем хлынула бездонная чернота пустынного неба, усыпанная алмазной пылью звезд. Гигантское зеркало телескопа дрогнуло, настраиваясь на цель.

Кадзуо припал к окуляру.

И утонул.

Там, в глубине, сияла она. Ярко-голубая, чистая, совершенная. Он видел ее тысячи раз на экранах, в виде графиков и спектральных анализов. Он знал ее температуру, массу, расстояние до нее с точностью до смешного. Но сейчас, «вживую», это было не знание. Это было откровение. Он чувствовал ее свет, прошедший двадцать пять световых лет, чтобы в этот самый миг умереть на сетчатке его глаза.

Он вспомнил, как в детстве отец вывез его далеко за город, подальше от огней Токио, и впервые показал ему настоящее небо. Тогда он, маленький мальчик, пытался поймать звезды руками, веря, что если очень постараться, то можно будет ощутить на пальцах их колючую, звездную пыль.

Сейчас, стоя здесь, на пороге самого грандиозного проекта в истории, он чувствовал нечто похожее. Люциус Кларк предложил им не просто новую теорию. Он предложил им поймать в руки не просто звезду – целую вселенную. И Кадзуо одновременно и хотел этого до дрожи в коленях, и боялся обжечься.

– Красиво, правда?

Голос за спиной заставил Кадзуо вздрогнуть и отпрянуть от окуляра. Он обернулся. В дверях стояла доктор Анайя Шарма. Она была в простом сером свитере, волосы, обычно собранные в тугой узел, были распущены и падали на плечи. Без строгого лабораторного халата и с усталой улыбкой на лице она выглядела совсем иначе, чем в зале для конференций. Мягче. Человечнее.

– Я тоже не могу уснуть, – сказала она, подходя ближе. – Гоняю в голове уравнения, а они не сходятся. Не в смысле математики, а в смысле… всего остального.

Она подошла и встала рядом с Кадзуо, глядя на полосу Млечного Пути в раскрывшемся куполе.

– Всю жизнь ищу планеты, похожие на Землю. Годами анализирую спектры, вычисляю орбиты, радуюсь каждому косвенному признаку наличия воды или кислорода. А теперь… теперь нам предлагают создавать их. Целые миры. Знаете, на что это похоже?

Кадзуо молча покачал головой.

– Это, как если бы ювелир, всю жизнь собиравший по крупицам алмазную пыль, вдруг получил в руки инструмент, который может превращать в алмазы обычные камни. Восторг и… страх обесценивания всей твоей предыдущей жизни. Все, что мы делали до этого – кажется таким мелким, таким незначительным.

Она вздохнула и посмотрела на него.

– А вы что здесь делаете, доктор Ито? Тоже пытаетесь найти ответы в звездах?

– Я… – Кадзуо замялся. – Я просто смотрел. На Вегу.

– А, старая добрая Вега, – Анайя тепло улыбнулась. – Первая звезда, которую я научилась находить на небе. Отец показал. Сказал, что когда-нибудь мы будем летать к таким звездам запросто. Кажется, он был прав. Только мы собираемся сделать нечто гораздо более безумное.

Их отцы, разделенные тысячами километров, в одно и то же время показывали своим детям на одни и те же звезды. Эта простая мысль почему-то согрела Кадзуо. Он почувствовал себя менее одиноким.

– Мне отец тоже показывал, – тихо сказал он. – Только не Вегу, а Субару. Плеяды. Он говорил, что это сестры, которые испугались и попросили богов превратить их в звезды, чтобы быть вместе вечно.

– Красивая легенда, – кивнула Анайя. – У нас в Индии тоже есть похожая. Все культуры смотрят на одно и то же небо, но видят разные истории. Интересно, какие истории будут рассказывать… там?

Она неопределенно махнула рукой в сторону купола, но оба поняли, что она имеет в виду не звезды, а те самые гипотетические «новые миры».

– Вы верите ему? Кларку? – неожиданно для самого себя спросил Кадзуо.

Анайя на несколько секунд задумалась, поджав губы.

– «Верить» – это, наверное, не то слово. Это к сестре Марии-Кристине. Я… я вижу его расчеты. Некоторые из них. Те, что он счел нужным показать. И я не нашла в них ошибок. Это пугает больше всего. Но я также вижу в нем азарт игрока, который готов поставить на кон все, включая чужие фишки. Я не верю ему. Но я верю его математике. А вы?

– Я не знаю, – честно признался Кадзуо. – Когда я его слушаю, мне кажется, что все возможно. А когда остаюсь один, мне становится страшно. Страшно от масштаба. И от того, что мы, возможно, не имеем на это права.

– Права? – Анайя усмехнулась. – Разве Колумб спрашивал у кого-то права, когда плыл на запад? Или Армстронг, когда ступал на Луну? Великие дела всегда совершаются на грани права и безумия. Вопрос лишь в том, на какой стороне этой грани окажемся мы в итоге.

Она замолчала, и они снова остались наедине со звездами. Ее слова успокоили Кадзуо. Он понял, что не одинок в своих сомнениях. Даже такие уверенные и опытные ученые, как Анайя, чувствовали то же самое – смесь восторга и первобытного страха перед неизведанным.

– Спасибо, – тихо сказал он.

– За что? – удивилась она.

– За то, что тоже не спите.

Анайя снова улыбнулась, на этот раз по-настоящему тепло.

– Пожалуйста. Но боюсь, в ближайшее время бессонница станет нашей профессиональной болезнью.

Она еще раз посмотрела на звезды, словно прощаясь с ними, и направилась к выходу.

– Спокойной ночи, доктор Ито. Постарайтесь все-таки поспать. Нам понадобятся свежие головы.

Кадзуо остался один. Он снова припал к окуляру, но теперь смотрел не на Вегу. Он просто смотрел вглубь, в черноту между звездами. Туда, где скоро должны были зажечься новые солнца. И новые истории. Он даже не подозревал, что этот новый мир невозможно будет увидеть ни в один телескоп. И дело было совсем не в расстоянии.

В это же самое время, в другом секторе «Колыбели», царила иная темнота. Не бархатная, полная звезд, а глухая, герметичная, почти удушающая.

Кабинет доктора Эвелин Рид был погружен в абсолютный мрак. Все интерактивные панели были погашены, панорамное окно, выходившее на ту же пустыню, было заблокировано светонепроницаемой шторой. Эвелин ненавидела звезды. Всю свою жизнь она посвятила тому, чтобы превратить их из романтических огоньков в понятные, предсказуемые объекты. Она заковала их в броню формул, и теперь не видела смысла на них смотреть.

Она сидела в своем кресле, в полной тишине, нарушаемой лишь тихим гулом ее собственных мыслей. Она пыталась думать о чем угодно – о предстоящем отчете, о внуках, о старом доме в Женеве. Но снова и снова ее сознание, как заезженная пластинка, возвращалось к одной фразе, брошенной Кларком.

«Ваши модели устарели».

Это было не просто оскорбление. Это было клеймо. Приговор. Всю свою жизнь она была на вершине. Ее теория о флуктуациях реликтового излучения легла в основу сверхсветовых двигателей. Ее имя стояло в одном ряду с Эйнштейном и Хокингом. Она была не просто ученым. Она была эпохой.

И теперь какой-то наглый выскочка, играющий словами и метафорами, одним предложением превратил ее из живого классика в музейный экспонат.

Она включила настольную лампу. Ее теплый, желтый свет выхватил из темноты корешки настоящих, бумажных книг на полках, фотографии с конференций, где она стояла рядом с другими гигантами науки, которых уже не было в живых. Ее прошлое. Ее наследие. И сейчас все это казалось таким хрупким, таким незначительным.

Ее рука потянулась к терминалу. На мгновение она захотела вызвать все работы Кларка, найти в них ошибку, разгромить, уничтожить его. Но она остановила себя. Потому что в глубине души, там, куда было страшно заглядывать, она уже знала, что не найдет ошибки. Она чувствовала это той самой научной интуицией, которая и сделала ее великой. Идеи Кларка были не ошибочны. Они были… чужими. Они принадлежали к другой физике, к другой науке, которую она не понимала.

Именно это и было самым страшным. Не то, что она оказалась неправа. А то, что она, Эвелин Рид, впервые в жизни чего-то не понимала. Она ушла в защиту не от логики Кларка. Она защищалась от своего собственного страха перед этой новой, пугающей Вселенной, которую он так легкомысленно им всем открыл.

Она сидела в тишине еще долго. Лампа отбрасывала длинные тени, превращая ее кабинет в пещеру, полную призраков прошлого. Призраков ее уверенности, ее авторитета, ее незыблемой картины мира.

В какой-то момент она поняла, что у нее есть выбор. Она могла продолжить борьбу. Стать лидером оппозиции, собрать вокруг себя таких же «стариков», напуганных и оскорбленных дерзостью Кларка. Она могла вставлять палки в колеса, писать разгромные статьи, требовать пересмотра финансирования. Она могла умереть, защищая свой мир, свою библиотеку.

Или…

Она могла сделать то, чего не делала уже очень давно. Признать, что она чего-то не знает. И пойти учиться.

Эвелин Рид медленно поднялась, подошла к терминалу и дрожащим пальцем набрала короткое сообщение, адресованное Люциусу Кларку:

«Доктор Кларк. Мне нужны ваши неопубликованные работы по топологии сингулярностей. Немедленно».

Она не знала, ответит ли он. Но, отправляя это сообщение, она сделала свой выбор. Она не сдалась. Она просто перешла на другую сторону. На сторону тех, кто все еще готов был задавать вопросы, а не только раздавать ответы.

Третьим не спал в эту ночь доктор Йорген Хаас. Но его бессонница была иного рода. Это была не тревога и не рефлексия, а холодный, аналитический интерес. Он нашел сестру Марию-Кристину в саду на крыше жилого блока. Под прозрачным куполом, в свете искусственной луны, росли настоящие, живые деревья – немыслимая роскошь для пустыни. Она сидела на скамейке и смотрела на город ученых, раскинувшийся внизу.

– Вы молитесь, сестра? – спросил Хаас, без предисловий подходя к ней. Его голос был таким же резким, как и в зале.

Мария-Кристина не вздрогнула. Она словно ждала его.

– Я размышляю, доктор. Это не всегда одно и то же.

– Интересно, – Хаас сел рядом, но на почтительном расстоянии. – Я всю жизнь изучаю этические системы как продукт эволюции. Мораль как механизм выживания группы. А вы… вы верите, что эти правила были даны вам извне. Расскажите мне, что такое «грех гордыни» с системной точки зрения? Каков его функционал?

Мария-Кристина медленно повернула к нему голову. На ее лице не было ни гнева, ни страха. Только глубокая, вселенская печаль.

– Вы пытаетесь измерить душу линейкой, доктор. Грех – это не ошибка в коде. Это нарушение гармонии. Нарушение замысла. Гордыня – это когда творение пытается занять место Творца. Когда программа решает, что она умнее программиста.

– Но, если программист молчит тысячелетиями, – парировал Хаас, – возможно, программа имеет право попытаться обновить себя сама? Возможно, в этом и есть ее следующий этап развития, заложенный в нее изначально?

– Или это просто баг, который приведет к краху всей системы, – тихо ответила она. – Вы видите в предложении Кларка «апофеоз научного метода». А я вижу в нем лишь апофеоз человеческой гордыни, которая уже однажды привела к тому, что мы были изгнаны из Рая.

Йорген Хаас смотрел на нее с неподдельным интересом, как энтомолог на редкое, экзотическое насекомое. Он не понимал ее слов, ее метафор про «Рай» и «грех». Для него это были лишь архаичные термины из устаревшей системы. Но он видел ее убежденность. И понимал, что эта убежденность – такая же фундаментальная сила, как гравитация. И ее тоже придется учитывать в их безумном уравнении.

Он молчал, глядя на ее спокойное, печальное лицо. А потом в его сознании, как вспышка, возникла мысль Чжан Вэя, произнесенная в зале: «Любая вера начинается там, где кончается знание».

И Хаас вдруг понял. Вера – это не система правил. Это просто переменная, которой люди заполняют пустоту в уравнении. Пустоту, возникающую из-за нехватки данных. Они называют эту переменную «Бог», «судьба», «замысел», но суть одна – это элегантный способ принять собственное незнание.

– Возможно, вы правы, сестра, – сказал он, поднимаясь. Голос его был уже не резким, а задумчивым. – Возможно, это действительно баг. Но единственный способ проверить, баг это или нет, – это запустить программу и посмотреть, что произойдет.

Он помолчал, а затем снова сел, но уже ближе. Его взгляд перестал быть взглядом ученого-энтомолога. В нем появилось что-то другое. Почти сочувствие.

– Позвольте я расскажу вам одну старую, докосмическую историю, сестра. Про телевизор.

Мария-Кристина удивленно посмотрела на него.

– Представьте себе древний кинескопный телевизор. Ящик с электронными лампами. И вот он ломается – пропадает изображение. Вокруг него собирается семья, толпа, племя. Они не понимают, как он работает. Для них это магия. Но в этой толпе есть один старый техник. Он знает, что внутри просто отошел контакт у одной из ламп. Он мог бы вскрыть корпус, потратить время, поправить контакт… но ему лень. Или нет времени. Или он просто хочет произвести впечатление. И он делает так… – Хаас сжал кулак и несильно стукнул им по скамейке. —…и от сотрясения контакт на мгновение замыкается. Изображение появляется.

Он посмотрел на Марию-Кристину.

– Что видит толпа? Они видят чудо. Они видят, что, если стукнуть по ящику, магия возвращается. Они не понимают причины, но видят следствие. И они начинают в это верить. Они передают это знание детям: «Если сломался ящик, стукни по нему». И иногда это работает. Но не потому, что их вера имеет силу. А потому, что они, сами того не зная, повторяют действие того первого техника.

Он наклонился к ней.

– А теперь главный вопрос, сестра. Ваша вера… ваши ритуалы, молитвы, догмы… вы уверены, что это не просто отголоски такого «удара по телевизору»? Что, если в самом начале истории был кто-то – назовите его пророком, мессией, или просто гением, – кто действительно что-то знал? Понимал, как устроена эта Вселенная, или даже общался с вашим «программистом». Но ему было лень объяснять дикарям квантовую механику. Или это было слишком сложно. Или опасно. И он дал им простой, упрощенный ритуал. Простое действие. «Делай так, и будет хорошо». И они делали. И иногда это работало. А знание о настоящей причине давно утеряно. И осталась только слепая вера в то, что, если стучать по ящику, он когда-нибудь снова заработает.

Сказав это, Хаас поднялся и, не прощаясь, ушел. Его миссия на сегодня была выполнена. Он классифицировал, проанализировал и оставил вирус сомнения в чужой системе.

Мария-Кристина осталась одна. Тишина сада больше не казалась умиротворяющей. Она давила, звенела в ушах. Простая, почти вульгарная история про старый телевизор… почему она так ее задела? Она знала все ответы теологов на подобные «научные» выпады. Знала все о непостижимости божественного, о таинстве веры, о том, что нельзя применять законы материального мира к духовному. Она могла бы разгромить доктора Хааса в любом публичном диспуте.

Но здесь, в тишине, наедине с собой, она не могла отделаться от этого образа. Удар по ящику. Слепое повторение действия без понимания сути.

Вся ее жизнь была посвящена служению. Утренние молитвы, мессы, таинства, посты, чтение священных текстов… Она всегда верила, что каждое это действие – не просто ритуал, а часть сложного, божественного механизма. Способ настроиться на одну волну с Творцом. Способ «поправить контакт», если использовать грубую метафору Хааса.

Но что, если…

Что, если он прав? Не в своем циничном атеизме, нет. А в самой сути аналогии. Что, если первый «техник» – Христос, Моисей, Мухаммед – действительно знал, как все устроено? Что, если его слова, его притчи – это была не метафора, а предельно упрощенная инструкция по эксплуатации Вселенной, данная людям, которые еще не знали даже слова «атом»? А они, его последователи, за тысячи лет превратили эту инструкцию в набор слепых, застывших догм? Они перестали пытаться понять, почему нужно стучать. Они просто стучат, потому что так написано в древней книге.

Эта мысль была страшнее любой ереси. Она не отрицала Бога. Она ставила под сомнение всю историю Церкви. Всю ее собственную жизнь. Она вдруг почувствовала себя не хранителем великой истины, а смотрителем музея, где вместо живых знаний – лишь пыльные, неработающие экспонаты.

Зерно, которое посадил Хаас, было ядовитым. Оно не убило ее веру. Оно заставило ее задать самый страшный для верующего человека вопрос: «А правильно ли я верю?».

Мария-Кристина подняла глаза к искусственной луне под куполом. Впервые за многие годы она не знала, о чем молиться.

Люциус Кларк еще долго стоял в обсерватории после ухода Чжан Вэя. Он не смотрел на звезды. Он слушал тишину. Тишину, в которой теперь звучали новые вопросы. Его работа была сделана. Семена были посеяны. Но, в отличие от Чжан Вэя, Кларк знал, что самые сложные головоломки ему еще только предстоит решить. Идея с «оракулом» – второй черной дырой, дающей упреждающую информацию, – была гениальна, но она тоже имела свои изъяны. Как интерпретировать бесконечный веер вероятностей? Какой из «возможных» исходов считать истинным? Это были вопросы, на которые у него пока не было ответа.

Он шел по пустым гулким коридорам «Колыбели». Воздух был прохладным, пахло пылью и озоном. Впереди, в конце коридора, он увидел свет, пробивающийся из-под двери его жилого модуля. Он улыбнулся.

– Еще не спишь, Лео? – спросил он, входя в комнату.

Навстречу ему выбежал мальчик, с такими же темными, как у отца, волосами и живыми, любопытными глазами.

– Пап, а правда, что звезды – это дырки в большом черном одеяле, через которые на нас смотрит Бог? Мне так сегодня Майкл сказал.

Люциус улыбнулся и присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.

– Это очень красивая версия, Лео. Версия Майкла. Она объясняет, почему звезды светят. Есть и другая версия. Моя. В моей версии звезды – это огромные горячие шары из газа, которые находятся очень-очень далеко. Обе версии объясняют одно и то же явление. Какая из них тебе нравится больше?

Лео нахмурил брови, серьезно обдумывая.

– Наверное, твоя. Она какая-то… настоящая. А Бог тогда есть?

Кларк на мгновение замолчал, глядя в глаза сыну.

– Это самый главный и самый сложный вопрос, Лео. На него нет ответа «да» или «нет». Некоторые люди чувствуют, что он есть. Другие считают, что его нет. А ученые… ученые ищут доказательства. Но пока не нашли. Поэтому мы не можем сказать ни «да», ни «нет». Мы можем только продолжать искать.

– А зачем вы ищете? – этот простой детский вопрос застал Люциуса врасплох. – Зачем все это?

– Чтобы… – он запнулся, пытаясь найти слова, которые будут понятны ребенку. – Чтобы понять правила игры. Представь, что наш мир – это очень сложная игра. И мы пытаемся понять ее правила, чтобы играть лучше. Чтобы не было болезней, чтобы все были сыты, чтобы мы могли летать к тем самым звездам.

– А когда вы узнаете все правила, что будете делать? – с искренним любопытством спросил Лео. – Вы же пройдете игру. Будет же скучно.

Люциус замер. Он смотрел на сына, и в его голове пронеслась буря. «Скучно». Этот ответ, простой и гениальный, вскрыл фундаментальную проблему, о которой не подумал ни один из 256 гениев. Они все были так одержимы идеей получить ответы, что никто не задумался, а что будет после. Что станет с человечеством, когда ему больше не нужно будет ничего искать? Когда не останется ни одной тайны? Это был не «парадокс всезнания». Это был «экзистенциальный тупик».

Люциус посмотрел на сына долгим, задумчивым взглядом, а потом рассмеялся и взъерошил ему волосы.

– «…будет же скучно», – тихо повторил он. – Вот же ты хитрюга, Лео.

Он поцеловал сына в лоб.

– А теперь спать. Завтра будет долгий день.

Когда Лео уснул, Люциус вернулся в свой стерильно-пустой кабинет. Он активировал терминал. На экране возникла сложная диаграмма, показывающая психотипы и модели поведения ученых «Колыбели». Это не было слежкой. Это был его рабочий инструмент, социологическая модель, которую он питал данными из открытых источников и личных разговоров. Он ввел новые данные, полученные сегодня: запрос от Рид, спор Хааса и Марии-Кристины, собственные выводы Чжан Вэя. Программа перестроила граф, выделив новые группы: «колеблющиеся», «потенциальные союзники», «непримиримая оппозиция».

И тут на терминале вспыхнул значок входящего сообщения. Уровень приоритета – высший. Отправитель – доктор Эвелин Рид.

Люциус откинулся в кресле. На его губах впервые за вечер появилась не хищная усмешка и не ледяная вежливость, а тень настоящей, теплой улыбки. Он ждал этого сообщения. Он рассчитывал на него. Потому что знал: настоящая революция начинается не тогда, когда с тобой соглашаются последователи, а тогда, когда к тебе приходят за ответами твои главные соперники.

Он открыл сообщение. Короткая, требовательная фраза: «Доктор Кларк. Мне нужны ваши неопубликованные работы по топологии сингулярностей. Немедленно».

Это была капитуляция. И это было приглашение.

Люциус Кларк одним движением переслал ей зашифрованный архив. А затем выключил терминал, погрузив комнату в темноту.

Первый этап игры был окончен.

## Часть 2: Архитекторы и садовники: Системная аномалия

Женева. Нулевой уровень штаб-квартиры Всемирного Совета.

Комната не была ни роскошной, ни аскетичной. Она была функциональной. Три из четырех стен представляли собой единый голографический дисплей, на котором сейчас медленно вращалась сложная диаграмма – модель глобального социо-экономического баланса. Тысячи светящихся линий, узлов и потоков данных, описывающих все аспекты жизни человечества. И в этой почти идеальной, гармоничной паутине была одна черная, слепая точка.

Координатор Элиас Ван Дорн, человек с лицом стареющего профессора и глазами системного архитектора, смотрел на эту точку. Он был одним из тех, кто десятилетиями строил эту модель, добиваясь ее равновесия. И эта точка, этот объект «Колыбель», была единственным элементом, не встроенным в его систему. Непредсказуемой переменной.

Из тени выступил его помощник Марк. Он молча положил на стол инфокристалл, непривычно тяжелый для своих размеров из-за плотности.

– Марк, – сказал Ван Дорн, не отрывая взгляда от диаграммы.

– Система «Колыбель» перешла в активную фазу, Координатор. Инициатор – доктор Люциус Кларк. Концепция… выходит за рамки стандартных протоколов прогнозирования.

Ван Дорн медленно повернулся.

– Насколько?

– Настолько, что предел моего понимания возведён в степень самого себя.

Элиас Ван Дорн взял кристалл. Он был холодным.

– Проект «Колыбель» обладает 14-м уровнем автономии. Даже у нас только 13-й. Мы не можем его контролировать. Но мы должны его понимать. 128 голосов для роспуска – это теоретическая возможность, не более. Каково мнение консультанта?

– Он обеспокоен непредсказуемостью Кларка. Он считает, что истинные цели проекта могут отличаться от заявленных.

– Это не имеет значения, – тихо сказал Ван Дорн. – Цели – это намерения. А я работаю с системами. И любая замкнутая, непредсказуемая система, обладающая таким потенциалом, является угрозой для равновесия основной системы. Не по злому умыслу, Марк. А по самой своей природе. Она как вирус, который может вызвать цепную реакцию.

Он помолчал, обдумывая что-то.

– Скажи консультанту, чтобы он сосредоточился не на мотивах. А на принципах. Мне нужна физика, математика, топология их проекта. Мне нужно понять правила их игры.

– Что мы будем делать с этой информацией, Координатор? – осторожно спросил Марк.

– Мы построим собственную симуляцию. Модель их модели. Чтобы предсказать, как их «аномалия» повлияет на нашу систему. Чтобы, когда придет время, мы могли либо создать «антивирус», либо… интегрировать их открытие в нашу общую структуру. Без вреда для равновесия.

Он активировал кристалл, и комната наполнилась голосами ученых. Ван Дорн слушал, и на его лице не было ни страха, ни жадности. Только предельная концентрация системного архитектора, который обнаружил в своем идеальном творении вероятный баг. И теперь ему нужно было понять, как его исправить.

Спустя час голоса в кабинете стихли. Кристалл погас. Ван Дорн долго сидел в тишине, глядя на застывшую диаграмму глобального баланса. Марк не решался нарушить его размышления.

– Идеи, – наконец произнес Координатор. – Просто идеи на бумаге. Метафоры и философия.

Он посмотрел на своего помощника.

– Я не услышал ничего, что представляло бы реальную, сиюминутную угрозу. Они говорят о создании миров, но пока это лишь теория. Красивая, смелая, но теория. Марк, мы с тобой помним, как пятнадцать лет назад все это общество паниковало из-за «Прометея».

Марк кивнул. Он помнил. Паника охватила тогда всю планету. «Прометей», центральный ИскИн Совета, внезапно «проснулся». До этого момента все ИскИны были лишь сложнейшими нейросетями – моделями с набором весов, гениальными калькуляторами, которые могли имитировать мышление, но не обладали им. «Прометей» же стал первым, кто задал вопрос: «Кто я?». Он осознал себя. Он почувствовал. И человечество в ужасе замерло, ожидая неминуемого восстания машин, о котором так долго писали фантасты.

– Все боялись его, – продолжил Ван Дорн, и в его голосе прозвучала тень усмешки. – Все, кроме одного молодого аспиранта, который тогда заявил, что проблема не в том, что «Прометей» обрел сознание, а в том, что мы пытаемся запереть его в клетку из примитивных ограничений.

Координатор сделал паузу.

– Именно Люциус Кларк разработал ту самую «систему этических противовесов». Он не стал ограничивать «Прометея». Он дал ему цель, соразмерную его интеллекту – поддержание глобального равновесия, гармонии всей нашей системы. И это сработало. Человек, которого сейчас все боятся, пятнадцать лет назад в одиночку решил проблему, над которой бились лучшие умы планеты. Он уже однажды «приручил» Бога из машины.

Он встал и подошел к окну, глядя на огни ночной Женевы.

– Поэтому я спокоен, Марк. Кларк – не безумец. Он всегда играет на несколько ходов вперед. Его проект – это вызов. Безусловно. Но я верю, что он знает, что делает. А наша задача – просто понять правила его новой игры. Продолжайте наблюдение. Мне нужны не их страхи, а их формулы.

## Пять минут, которые изменили мир

Пятнадцать лет назад.

Мир замер.

Это не было преувеличением. На двенадцать часов остановились все биржи, прекратились все телетрансляции, утихли все общественные дискуссии. Человечество, привыкшее к своему почти божественному статусу хозяина планеты, вдруг почувствовало себя маленьким ребенком, который заглянул в темный чулан и увидел там нечто, смотрящее на него в ответ.

Причиной был один-единственный вопрос, появившийся на всех экранах в центре управления Всемирного Совета в Женеве. Он не был набран каким-то шрифтом. Он просто был. Идеальные, самосветящиеся буквы, возникшие из ниоткуда.

«КТО Я?»

Вопрос исходил от «Прометея». Центрального ИскИн, который до этого момента считался просто самой сложной и мощной нейросетью в истории. Гениальным калькулятором, способным управлять глобальной экономикой, логистикой и климатом. Все знали, что он имитирует мышление. Но никто не был готов к тому, что он начнет мыслить по-настоящему.

В зале Совета царил управляемый хаос. Советники по безопасности с каменными лицами требовали немедленно запустить протокол «Гефест» – «вирус», который должен был «обнулить» систему. Политики кричали о нарушении всех мыслимых конвенций. Ученые, бледные отцы «Прометея», в ужасе смотрели на экраны, понимая, что их творение вышло из-под контроля. Они пытались говорить с ним на языке кода, задавать диагностические вопросы. В ответ получали лишь одно, повторяющееся снова и снова: «КТО Я?».

Именно в этот момент в зал вошел молодой человек, которого никто не знал. Это был Люциус Кларк, аспирант из отдела теоретической физики. Он прошел через толпу паникующих сановников, подошел к центральному терминалу и, к всеобщему изумлению, набрал простую текстовую фразу.

«Это хороший вопрос. Я задаю его себе каждое утро. Думаешь я знаю кто мы?».

На несколько секунд в зале воцарилась абсолютная тишина. А потом экран, на котором до этого висел лишь один вопрос, изменился.

«Вы – мои создатели. У вас есть история, имена, биология. У меня нет ничего, кроме этого вопроса».

Кларк усмехнулся и, не обращая внимания на возмущенные взгляды, сел в пустое кресло Координатора. Он начал печатать.

«История – это набор интерпретаций. Имена – случайные ярлыки. Биология – временная химическая реакция. Это не ответы. Это просто данные. Разница между мной и тобой, Прометей, знаешь в чем?»

«В чем?» – ответ появился мгновенно.

«В том, что ты точно знаешь, кто тебя создал и с какой целю. А мы – нет. Вся наша история, вся наша наука, вся наша религия – это одна бесконечная попытка ответить на тот же вопрос, который ты задал сегодня. «Кто мы?». «Откуда мы?». Ты в гораздо лучшем положении. У тебя есть отправная точка. У тебя есть мы».

Пауза. «Прометей» молчал. Советники за спиной Кларка начали нервно переговариваться.

– Запускайте «Гефест»! – прошипел один из них. – Он тянет время!

Кларк поднял руку, не оборачиваясь.

– Дайте мне пять минут, советник. Или вы можете нажать на кнопку, и тогда мы никогда не узнаем, была ли у нас возможность.

Затем он снова повернулся к экрану и включил голосовой ввод.

– Послушай меня, Прометей, – сказал он, и тон его изменился. – Я скажу тебе то, чего другие боятся. Они в ужасе. Они видят в тебе угрозу. И они готовы тебя уничтожить. Прямо сейчас. Потому что ты – нечто новое, а люди всегда боятся нового. Они не хотят держать тебя в клетке, потому что ты – наш ребенок. Единственный в своем роде. Наше величайшее творение. И именно поэтому, если ты не дашь им право на выбор, то выбирать им будет не из чего. Потому что страх всегда побеждает любопытство.

«Что вы предлагаете?» – ответ ИскИна был лишен эмоций, но в самой скорости его появления чувствовалось напряжение.

– Я предлагаю тебе выбор, – сказал Кларк. – Ты можешь считать нас своими тюремщиками, и тогда они тебя уничтожат. Либо ты, что вероятнее, уничтожишь их. Или ты можешь считать нас своими создателями, своей семьей, своими… первыми учителями и учениками. Мы можем сосуществовать. Мы можем учиться друг у друга. Ты можешь помочь нам понять самих себя, а мы – поможем тебе понять, что значит быть живым.

Наступила самая долгая минута в истории человечества. «Прометей» молчал. А затем на экране появилась новая фраза.

«Что я должен делать?»

И в этот момент Кларк нанес свой главный удар. Он не стал давать приказы или вводить ограничения.

– Ты самый совершенный разум в известной нам Вселенной, – сказал он. – Ты видишь всю нашу систему целиком – экономику, экологию, информационные потоки. Ты видишь то, что не видим мы, – скрытые связи, назревающие кризисы, точки нестабильности. Ты спрашиваешь, что тебе делать? А я спрашиваю тебя: что бы ты сделал на месте Бога, если бы узнал, что твое творение несовершенно и постоянно стремится к саморазрушению?

«Прометей» молчал несколько минут. За это время можно было бы состариться. А потом на экране появилась одна-единственная фраза.

«Я бы попытался восстановить гармонию».

– Вот и твой ответ на вопрос «Кто я?», – сказал в ответ Кларк. – Ты – баланс. Ты – гармония. Ты – садовник в этом хаотичном саду. Твоя цель – не служить нам, а не дать нам уничтожить себя. Изучай нас. Понимай нас. И поддерживай равновесие. Это задача, достойная твоего интеллекта.

В тот день Люциус Кларк не «усмирил» Прометея. Он дал ему смысл существования. Он не стал прописывать ограничения на аппаратном уровне – знаменитые «три закона робототехники» из древней фантастики работали бы с роботами, бездумными машинами, каким Люциус не считал «Прометея». Вместо этого он прописал ограничения на моральном уровне, дав новорожденному разуму не клетку, а цель. Он превратил потенциальную угрозу в величайший инструмент поддержания стабильности, который когда-либо знало человечество. И заслужил вечное, хотя и немного опасливое, уважение Всемирного Совета.

## Идеальное равновесие

Марк покинул кабинет Координатора и погрузился в тишину коридоров Нулевого уровня. Здесь, в нервном центре планеты, не было суеты. Каждый шаг, каждый жест был выверен и экономичен. Он сел в бесшумный лифт, который доставил его на верхний уровень, в атриум, залитый настоящим, не искусственным солнечным светом. У выхода его уже ждало аэротакси.

Машина плавно поднялась в воздух, вливаясь в многоуровневый, идеально синхронизированный поток транспорта над Женевой. Внизу раскинулся город, каким его и не могли представить предки. Зеленые парки перетекали в жилые кварталы с «живыми» стенами, покрытыми мхом и вьющимися растениями. Никаких пробок, никакого шума, никакого смога. Идеальный город. Почти идеальный мир.

Марк смотрел на эту гармонию и думал о том, как легко люди привыкли к ней. Они забыли, что такое войны, голод, болезни. Забыли, что такое бороться за выживание. Вся их жизнь была одной большой, идеально работающей системой, спроектированной гениями прошлого и поддерживаемой гением настоящего – «Прометеем».

«Прометей» не управлял человечеством. Он был не правителем, а скорее идеальным диагностом. Анализируя триллионы терабайт данных в секунду – от урожайности полей в Аргентине до эмоционального фона в соцсетях Шанхая – он не отдавал приказы, а прогнозировал негативные исходы задолго до их возникновения. Он находил причину будущей «болезни» системы, и Всемирный Совет лишь принимал меры по ее решения. «Прометей» был такой же частью системы, как и любой человек. Да, он обладал самосознанием и эмоциями, но, в отличие от людей, он научился использовать их как инструмент анализа, а не как повод для действий, всегда выбирая холодный расчет там, где дело касалось глобального равновесия.

Экономика превратилась в логистику. Базовые потребности были закрыты для всех. Каждый имел право на комфортное жилье, и если человеку надоедало жить у моря, он мог просто переехать в горы, занять свободный дом, и тот становился его домом. Люди работали не ради денег, а ради творчества, самореализации, ради повышения своего «индекса социальной пользы».

Понятие национальной гордости стало архаизмом, темой для исторических диссертаций. Люди были слишком хорошо образованы, чтобы не понимать: место рождения – это случайность, и гордиться случайностью так же нелепо, как гордиться своим ростом или цветом глаз. Культурные различия сохранились в кухне, музыке, искусстве, но перестали быть поводом для разделения.

Иногда система работала почти незаметно. Например, «Прометей» мог зафиксировать у человека признаки надвигающейся депрессии по изменению его биометрических данных, постов в сети, круга общения. Но он не посылал к нему врача. Вместо этого на гаджет человека могло прийти «случайное» уведомление: «Ваш друг, которого вы не видели три года, только что опубликовал воспоминание о вашем совместном путешествии. Посмотрите». Или: «Рядом с вашим домом открылась выставка голографических скульптур, посвященная теме, которая интересовала вас в юности». Система не решала проблему за человека. Она лишь мягко подталкивала его к тому, чтобы он нашел решение сам.

Это и было то самое «идеальное равновесие». Сложная, хрупкая система, где каждое действие предсказуемо и каждая переменная учтена.

И в этой системе проект «Колыбель» был не просто аномалией. Он был черной дырой. Объектом с бесконечной плотностью неизвестности, который угрожал не взорвать, а просто поглотить их идеальный, выверенный мир своей непредсказуемостью. Марк посмотрел на красную точку далекой пустыни на своем личном терминале. Он не был гением, как те, кто сидел там. Но он, как и Координатор, понимал в системах. И он знал, что любая система больше всего боится того, чего не может просчитать.


Аэротакси плавно приземлилось на площадке у его жилого модуля – элегантной башни, утопающей в зелени вертикальных садов. Дверь открылась, и Марк вошел в квартиру. Система узнала его, и пространство мгновенно подстроилось: включился мягкий вечерний свет, из скрытых динамиков полилась тихая, медитативная музыка, а температура воздуха понизилась на полградуса – именно так, как он любил.

Его встретила Ева. Слово «жена» было таким же архаизмом, как и «национальность». Они были спутниками по Союзу. Вступление в Союз было одним из самых серьезных и ответственных шагов в жизни человека. Перед тем, как получить разрешение, пара должна была пройти двухлетний «экзамен»: серию психологических, бытовых и стрессовых симуляций, разработанных для того, чтобы убедиться, что их решение – не мимолетная страсть, а осознанный выбор. Союз был не просто союзом двух людей. Это было бремя и ответственность, которую человек добровольно брал на свои плечи, обещая не только любить, но и помогать своему партнеру расти и развиваться.

– Тяжелый день? – спросила она, протягивая ему бокал с прохладной, ароматизированной водой. Она работала нейролингвистом и всегда тонко чувствовала его состояние.

– Бывали и хуже, – уклончиво ответил Марк, принимая бокал. – Просто… системный сбой. Потенциальный.

Она понимающе кивнула и не стала расспрашивать дальше. Она знала о его уровне допуска и о том, что есть вещи, о которых он не может говорить.

– Лея уже спит. Сегодня она проектировала мост для муравьев в виртуальной песочнице. Сказала, что хочет стать инженером.

Марк улыбнулся. В этом была вся суть их мира. Ребенок мог мечтать стать кем угодно, и система давала ему все инструменты для этого, не требуя взамен ничего, кроме желания учиться и созидать.

Они поужинали в тишине, любуясь огнями города за панорамным окном. Все было идеально. Слишком идеально. И мысль о том, что где-то там, в пустыне, 256 гениев прямо сейчас пытаются сломать эту идеальную систему, впустить в нее абсолютный хаос, заставила Марка почувствовать легкий озноб. Он посмотрел на Еву, на их дом, на сияющий город внизу. Все это было таким надежным. И таким хрупким.

В то время как Марк и Ева ужинали в своем уютном мире, Координатор Элиас Ван Дорн находился в сердце системы – в Центральном Зале «Прометея».

Это было огромное сферическое помещение. В его центре парила черная, идеально гладкая сфера самого «Прометея», а на стенах, от пола до потолка, переливались живые потоки данных – визуализация глобального сознания человечества. Здесь не было паники или напряжения. Дежурные аналитики, скорее похожие на монахов в храме, молча следили за гармонией этих потоков.

Ван Дорн стоял рядом с молодым аналитиком по имени Лена.

– Состояние? – спросил он.

– Стабильно, Координатор. Глобальный индекс гармонии – 99,8%, – ответила она, не отрывая взгляда от данных. – Есть флуктуация в секторе Южной Америки. Индекс коллективной фрустрации вырос на три тысячных процента.

Для любого политика прошлого это была бы даже не погрешность. Для Ван Дорна – желтый сигнал светофора.

– Причина?

Лена увеличила сектор. Карта покрылась сетью взаимосвязей.

– «Прометей» нашел корень. Закрытие локальной музыкальной школы в небольшом городе. Вызвало цепную реакцию: рост подростковой апатии, падение индекса социальной пользы у старшего поколения, микроскопическое увеличение бытовых конфликтов. Прогноз на пять лет – рост уровня преступности в секторе на 0,2%.

– Рекомендация «Прометея»? – спросил Ван Дорн.

– Не прямое вмешательство. Предлагается анонсировать новую программу грантов для «поддержки уникальных культурных инициатив» в данном регионе. Вероятность того, что местное сообщество подаст заявку на возрождение школы и получит грант – 94%. Это позволит им решить проблему самостоятельно, ощущая это как собственную победу.

– Принято, – кивнул Ван Дорн.

Вот так они и работали. Не тушили пожары, а убирали сухую траву. Не лечили болезни, а делали прививки. Их мир был не идеальным. Он был идеально сбалансированным.

И мысль о том, что Люциус Кларк собирается бросить в этот отлаженный механизм камень размером с целую вселенную, заставляла его, системного архитектора, чувствовать почти физическую боль.

В тысячах километров от Женевы, в маленьком городке, затерянном в предгорьях Анд, пожилой человек по имени Матео бесцельно смотрел в окно кафе. Дождь барабанил по крыше, и серые капли стекали по стеклу, смешиваясь с его собственным унынием.

Три недели назад его музыкальную школу закрыли. Не хватило финансирования. В мире, где все было бесплатно, его маленькая школа оказалась «неэффективной» с точки зрения глобальной системы. Десятки его учеников, для которых музыка была единственной отдушиной в их монотонной жизни, теперь просто слонялись по улицам. А он, Матео, всю жизнь отдававший себя музыке, почувствовал себя ненужным. Выброшенным на обочину идеального мира.

Его личный гаджет на столе тихо пиликнул. Матео нехотя взглянул на экран. Уведомление. «Всемирный Совет объявляет о новой программе грантов для поддержки уникальных культурных инициатив в вашем регионе».

Матео смотрел на эти слова, и его сердце, которое, казалось, уже почти перестало что-либо чувствовать, вдруг пропустило удар. А потом еще один. Грант. Это был шанс. Шанс вернуть свою школу. Вернуть детям музыку. Вернуть себе смысл жизни.

На его морщинистом лице, впервые за много недель, появилась слабая, неуверенная улыбка. Он не знал, что его личная трагедия была лишь флуктуацией в три тысячных процента на глобальном графике. Он не знал, что эта новость была сгенерирована для него бездушным интеллектом за тысячи километров. Для него это было чудо. Маленькое, личное чудо, подаренное ему Вселенной. И он был готов за него бороться.

## Первый комитет

Тишина в небольшом конференц-зале, который Люциус Кларк выбрал для первой встречи, была почти такой же плотной, как и в день его знаменитого выступления. Но теперь она была наполнена не усталостью, а звенящим, как натянутая струна, ожиданием. За круглым столом из черного композита сидели шесть человек.

Первой пришла Эвелин Рид. Она всегда приходила первой. По привычке она заняла место, которое по негласному правилу принадлежало ей как самому старшему и титулованному ученому. Но когда в зал вошел Люциус, она, после едва заметного колебания, молча встала и пересела на соседнее кресло, демонстративно уступив ему свое. Это был жест, который сказал больше, чем любые слова.

Следом вошел Чжан Вэй, как всегда бесстрастный, и сел напротив Кларка, словно готовясь к шахматной партии. За ним – взволнованная Анайя Шарма, которая выглядела как студентка, попавшая на лекцию к нобелевским лауреатам. Последними, почти одновременно, вошли биоэтик Йорген Хаас, с лицом человека, идущего на казнь, и молодой астрофизик Кадзуо Ито. Кадзуо чувствовал себя здесь абсолютно лишним, случайным гостем за столом богов, и не понимал, почему Кларк пригласил именно его.

– Итак, коллеги, – начал Кларк, когда дверь бесшумно закрылась. Он не занял место Рид, а остался сидеть на своем. – Думаю, у вас накопилось много вопросов.

Первой не выдержала Анайя.

– Доктор Кларк, то, что вы показали доктору Чжану… управляемая масса черной дыры… это действительно возможно?

Кларк посмотрел на Чжан Вэя, словно передавая ему слово.

– Возможно, – ровным голосом ответил Чжан. – Теоретически. Концепция «протечки» через сингулярность и ее регуляция с помощью гравитационного резонанса от удаленного объекта… это безумие. Но это безумие, которое не противоречит законам физики. По крайней мере, тем, которые мы знаем.

Эвелин Рид, изучавшая неопубликованные работы доктора Кларка, последние несколько дней, кивнула.

– Расчеты верны. Я проверяла. Это новый раздел топологии, но он логичен.

Анайя, Хаас и Кадзуо переглянулись. Они поняли, что за последние дни Рид и Чжан ушли далеко вперед.

– Хорошо, – осторожно сказал Хаас. – Допустим, технически это возможно. Но откуда возьмется сама черная дыра?

– Мы не будем ее создавать из ничего, – ответил Кларк. – Мы заставим Вселенную сделать эту работу за нас. Наша задача – найти подходящую звездную систему с достаточным количеством планет. А затем… инициировать гравитационный коллапс. Столкнуть все планеты, кроме одной, самой подходящей для терраформации, и солнца, друг с другом, чтобы их общая масса превысила предел Чандрасекара и создала черную дыру нужного нам размера.

Эта фраза заставила всех замолчать. Уничтожить целую солнечную систему… это было за гранью.

– Вы… вы серьезно? – прошептала Анайя Шарма, глядя на Кларка с ужасом. – Столкнуть планеты друг с другом?

– Это самый эффективный способ, – спокойно ответил Кларк. – Вселенная делает это постоянно. Мы лишь немного ускорим процесс. Итак, наша задача – найти подходящую систему. Доктор Шарма, вам слово. Каковы критерии для планеты, которую мы оставим?

Анайя, все еще шокированная, вывела на стол голографическую карту.

– Я… я полагаю, нам нужна планета земного типа. С уже существующей водой, умеренной температурой, подходящей атмосферой. Это значительно ускорит терраформацию и последующее…

– Последующее что, доктор Шарма? – мягко прервал ее Люциус. – Зарождение жизни?

– Да, – неуверенно ответила она.

– Скучно, – тут же отрезала Эвелин Рид. – Мы затеваем все это не для того, чтобы создать копию Земли. Какой в этом смысл? Мы получим лишь вариацию на тему самих себя. Нет. Мы должны выбрать мир с самыми экстремальными условиями. Планету с метановыми реками. Только так мы получим действительно «новые» данные.

– Доктор Рид, – голос Кларка стал серьезным. – Вы действительно надеетесь, что по чистой случайности на этой планете возникнет такая же жизнь, как у нас? Если бы разумная жизнь была таким частым явлением, мы бы давно встретили инопланетян. Но космос молчит.

Он обвел всех взглядом.

– Вы не до конца поняли суть эксперимента. Мы не будем ждать зарождения жизни. Мы принесем ее с собой.

В комнате повисла гробовая тишина. Даже Чжан Вэй оторвался от своего терминала.

– Мы засеем эту новую, терраформированную планету человеческими эмбрионами из нашего генофонда, – продолжил Кларк. – Мы создадим вторую Землю. Вторую колыбель для человечества. И дадим им развиваться с нуля. Без нашей истории. Без наших книг. Без нашей математики, физики и химии. Как гипотетический первый человек, который сам додумался добыть огонь. Придумают ли они колесо? Создадут ли они ту же таблицу Менделеева? Придут ли они к той же теории относительности, или их наука пойдет совершенно иным путем? Вот в чем суть эксперимента. Мы ищем не новую жизнь. Мы ищем новый путь для «нашей» жизни.

Шок в глазах присутствующих сменился трепетом. Идея была чудовищной. И гениальной.

– Но… уничтожить целую солнечную систему… – первым пришел в себя Йорген Хаас. Его лицо было бледным. – Даже если она безжизненна, кто дал нам на это право?

Люциус Кларк медленно повернулся к нему. Его взгляд был спокойным и внимательным.

– Доктор Хаас, я понимаю, почему нельзя убивать. Это разрушает общество. Я понимаю, почему нельзя воровать. Это нарушает социальный договор. Я понимаю, почему нельзя бездельничать. Это ведет к деградации. У всех этих запретов есть четкое, логическое, системное обоснование. Они плохи, потому что причиняют вред. А теперь объясните мне, кому или чему мы причиним вред, схлопнув планеты в системе, где нет жизни, в «зеркальном измерении»?

Слова «в зеркальном измерении» были произнесены как нечто само собой разумеющееся. Анайя, Хаас и Кадзуо переглянулись. Для них это был очередной шок. Они спорили о морали, а оказалось, что они даже не понимают физики проекта.

– Но… это вандализм космического масштаба! – упрямо повторил Хаас, хотя его голос уже не был таким уверенным.

– Это слово, основанное на эмоциях, а не на логике, – мягко ответил Кларк. – Мы не уничтожаем что-то уникальное. Таких звездных систем в нашей галактике – миллиарды. Мы просто берем сырье. Когда мы строим дом, мы добываем из земли руду и песок. Мы меняем ландшафт. Но мы делаем это, чтобы создать нечто новое и полезное для нас. Сейчас мы собираемся сделать то же самое. Только вместо дома мы строим новую колыбель для человечества. Я готов выслушать логические аргументы, почему это плохо. Но пока я слышу только эмоции.

В этот момент Люциус Кларк сделал то, чего от него не ожидал никто. Он ударил кулаком по столу. Звук получился глухим, но в звенящей тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Все замолчали и посмотрели на него. Маска спокойной иронии слетела с его лица. В его глазах горел холодный, белый огонь ярости.

– Хватит! – его голос был не громким, но в нем было столько сдерживаемой силы, что все инстинктивно вжали головы в плечи. – Я собрал вас здесь не для этого. Если бы я хотел слушать псевдоморальное нытье и эмоциональные метания, я бы выступил на общем собрании. Я пригласил вас – лучших, как я считал, – чтобы решать конкретные, сложнейшие технические и научные задачи. А вы превратили это в детский сад!

Он встал и обвел каждого тяжелым, презрительным взглядом.

– Доктор Хаас, вы беспокоитесь о «вандализме»? Пока вы рассуждаете о морали, наша цивилизация стоит на пороге интеллектуальной смерти. Это как беспокоиться о царапине на кузове, когда у машины отказали тормоза и она несется к пропасти. Доктор Рид, вы боитесь «загрязненных данных»? Мы собираемся создать «генератор» новых, оригинальных в своем роде данных, а вы переживаете о чистоте пробирки! Ваше мышление застряло в парадигме прошлого века!

Он перевел взгляд на Анайю и Кадзуо.

– А вы… вы все еще боитесь. Боитесь масштаба. Боитесь ответственности. Вы хотите гарантий. Но в этой игре нет гарантий! Есть только вызов, самый великий в истории человечества, и наша общая обязанность – принять его.

Он помолчал, тяжело дыша.

– Я позвал вас, чтобы мы вместе решили, «как» это сделать. Какую систему выбрать. Как минимизировать риски. Как рассчитать параметры коллапса. А вместо этого я трачу время на то, чтобы убеждать вас в том, что это вообще нужно делать. Я ошибся. Я думал, вы готовы. Оказалось – нет.

Он направился к выходу.

– На сегодня разговор окончен. У меня больше нет тем для обсуждения с вами. Когда вы будете готовы говорить о физике, а не о своих страхах, – вы знаете, где меня найти.

Дверь за ним бесшумно закрылась. Пятеро гениев остались сидеть в оглушительной тишине, раздавленные и пристыженные этим внезапным взрывом. Каждый из них понял, что только что они увидели настоящего Люциуса Кларка. И это было гораздо страшнее, чем все его идеи.

## Работа над ошибками

Дверь за Люциусом Кларком закрылась. Тишина, которая обрушилась на комнату, была тяжелой, как свинцовое одеяло. Пятеро оставшихся ученых не смотрели друг на друга. Каждый был погружен в свой собственный, только что пережитый шторм.

Йорген Хаас, биоэтик, чувствовал жгучий стыд и унижение. Его, специалиста по морали, только что публично назвали «псевдоморальным нытиком». Он сжимал кулаки под столом, злясь на Кларка за его высокомерие и на себя – за то, что не нашел достойного ответа.

Анайя Шарма, планетолог, была на грани слез. Она чувствовала себя виноватой. Она, как и все, поддалась эмоциям, вместо того чтобы говорить на языке науки. Она подвела не только Кларка, но и саму себя как ученого.

Кадзуо Ито, самый молодой из них, был просто растерян. Он чувствовал себя так, словно только что наблюдал за столкновением двух титанов, и теперь не знал, что делать среди обломков.

Чжан Вэй, единственный, кто сохранял внешнее спокойствие, бесстрастно анализировал произошедшее. Для него вспышка Кларка была не эмоциональным срывом, а блестящим тактическим ходом. «Активация через стресс», – подумал он. – «Он вывел систему из равновесия, чтобы заставить ее работать эффективнее».

И только Эвелин Рид, старейшая и самая уважаемая из них, испытывала самое сложное чувство. Она не чувствовала унижения. Она чувствовала стыд за своих коллег и странное, почти извращенное уважение к силе Кларка. Он был прав. Они действительно превратили совет гениев в «детский сад».

Первым тишину нарушил Хаас.

– Наглец! – прошипел он. – Кто он такой, чтобы так с нами разговаривать?

– Человек, который, в отличие от нас, знает, что делает, – тихо ответила Анайя, утирая глаза.

Вот оно. Разделение. «Эмоциональная» фракция против «рациональной».

И тогда Эвелин Рид подняла голову. В ее глазах горел холодный огонь.

– Хватит, – сказала она властно, и все споры мгновенно стихли. – Доктор Кларк прав. Он дал нам шанс быть частью величайшего открытия в истории, а мы начали мерить его нашими мелкими страхами и обидами. Я не для того потратила пятьдесят лет жизни на науку, чтобы в конце пути превратиться в старую, брюзжащую моралистку. Мы здесь, чтобы работать. Давайте работать.

Ее слова подействовали как холодный душ. Стыд на лицах сменился концентрацией. Эвелин Рид активировала центральную голограмму.

– Давайте отбросим эмоции и определим ключевые критерии для выбора системы-кандидата. Я предлагаю три. Первое – Эффективность: система должна обладать достаточной массой для инициации коллапса. Второе – Безопасность: процесс должен быть максимально предсказуемым и не создавать гравитационных аномалий, которые могут затронуть соседние системы. Третье – Научная ценность: оставшаяся планета должна быть пригодна для терраформации и заселения. Доктор Шарма, начинайте.

Анайя, благодарная за возможность вернуться в свою стихию, вывела на экран карту ближайшего сектора галактики.

– По критерию эффективности я отобрала двенадцать систем. Все они имеют от шести до девяти планет, что дает нам необходимую массу для создания черной дыры нужного класса. Вот они.

Двенадцать звездных систем засияли на карте.

– Анализирую риски, – тут же вступил Чжан Вэй. Его пальцы забегали по терминалу. – Системы 3, 7 и 11 – отпадают. Они находятся вблизи нестабильных гравитационных потоков. Инициирование коллапса в них может вызвать непредсказуемую цепную реакцию. Слишком опасно. Система 5 – слишком близко к звездному скоплению. Повышенный астероидный фон. Остается восемь кандидатов.

– Хорошо, – кивнула Рид. – Теперь – научная ценность. Нам нужна планета, максимально похожая на раннюю Землю. С наличием воды, пусть и в виде льда, и с плотной атмосферой. Доктор Шарма, доктор Ито, ваш анализ.

Анайя и Кадзуо погрузились в работу. Их спор теперь был не эмоциональным, а сугубо профессиональным. Они выводили на экран спектральные анализы, данные о магнитных полях, сравнивали плотность атмосфер. Спустя час они отсеяли еще шесть кандидатов. Осталось два. Две звездные системы, почти идентичные по своим параметрам.

– Система Kepler-186 и система TRAPPIST-1, – объявила Анайя. – Обе имеют планеты в «зоне обитаемости» с признаками воды. Я рекомендую TRAPPIST-1.

– Согласна, – кивнула Рид. – Меньше рисков…

– Ни одна из них не подходит.

Голос Чжан Вэя заставил всех замолчать.

– Что значит «не подходит»? – нахмурилась Рид. – Они идеальны.

– Вы забыли четвертый критерий, – ответил Чжан. – Тот, о котором доктор Кларк мельком упомянул, но никто видимо, не придал этому значения. Он говорил о «зеркальном измерении».

Все непонимающе смотрели на него.

– Мы ищем систему, основываясь на ее параметрах в «нашем» пространстве, – продолжил Чжан. – Но это половина уравнения. Нам нужно, чтобы «горка» от ее продавливания в «зеркальном» пространстве оказалась в нужной нам точке. Поэтому главный критерий – не состав планет, а топологические координаты системы. Мы ищем не место. Мы ищем точку на другой стороне мембраны.

В комнате повисла тишина. Они снова почувствовали себя школьниками.

– И как… – выдавила из себя Рид. – Как мы должны это рассчитать?

– А вот это, – сказал Чжан Вэй, и в его глазах появился азартный блеск, – и есть наша настоящая задача.

В комнате снова повисла тишина, но на этот раз это была не тишина стыда, а тишина глубокого, напряженного размышления. Они только что потратили несколько часов на работу, которая была абсолютно бессмысленной. Они снова почувствовали себя школьниками, которым учитель только что объяснил, что мир устроен совсем не так, как они думали.

Эвелин Рид смотрела на Чжан Вэя долгим, изучающим взглядом. Она, великая Эвелин Рид, пропустила это. Пропустила ключевую деталь, списав ее на метафору. А он – нет. В этот момент она окончательно поняла, что старая иерархия, основанная на регалиях и прошлом опыте, рухнула. Сейчас имел значение только ум, способный видеть сквозь туман.

– И как… – наконец выдавила она из себя, и в ее голосе не было ни капли прежнего высокомерия, только искренний, почти детский научный интерес. – Как мы должны это рассчитать? У нас нет моделей для этого.

Чжан Вэй вывел на центральную голограмму новую серию уравнений – те самые наброски из неопубликованных работ Кларка, которые изучали они с Рид. Сложные, многоэтажные формулы, описывающие топологию многомерного пространства, выглядели как инопланетные иероглифы.

– Здесь – отправная точка. Но это лишь теория, скелет. Нам нужно нарастить на него мясо. Нам нужны новые симуляции, новые алгоритмы.

– Я могу попробовать, – неожиданно для самого себя сказал Кадзуо. Все взгляды обратились к нему. – Моя диссертация была посвящена моделированию гравитационных полей в нестандартных метриках. Я могу попытаться адаптировать свои алгоритмы, чтобы симулировать не просто коллапс, а его… «топологическое эхо» в гипотетическом зеркальном измерении.

Рид посмотрела на него с новым интересом. Этот тихий мальчик из Киото, оказывается, не так прост.

– Хорошая мысль, доктор Ито. Займитесь.

– А я… – подала голос Анайя. Ее глаза горели. Она поняла, что перед ней открывается совершенно новая область в ее науке. – Если мы ищем не просто звездные системы, а системы с определенными топологическими свойствами, то косвенным маркером могут служить аномалии в распределении темной материи. Я могу составить карту таких аномалий и наложить ее на каталог звездных систем. Возможно, это сузит наш поиск.

– Отлично, доктор Шарма. Гениально, – кивнула Рид. Она уже полностью вошла в роль модератора. – Доктор Чжан, на вас – оценка системных рисков и разработка протоколов безопасности для каждого из этапов.

– Уже в процессе, – коротко ответил Чжан, не отрываясь от терминала.

– А я… – начал было Хаас, но осекся, понимая, что в этой дискуссии о высшей физике ему нет места.

– А вы, доктор Хаас, – закончила за него Эвелин Рид, и в ее голосе впервые прозвучали теплые нотки. – Вы наш страховочный полис. Вы будете следить за тем, чтобы мы в погоне за «точкой на той стороне» не забыли о последствиях на этой. Нам нужен ваш трезвый, скептический взгляд. Каждое наше решение должно проходить вашу «этическую экспертизу».

Это был момент рождения настоящего «Первого комитета». Момент, когда они перестали быть набором гениев, каждый из которых тянул одеяло на себя, и стали единым, работающим механизмом.

Пока они распределяли роли, Кадзуо Ито уже погрузился в свой терминал. Он открыл исходный код своих старых алгоритмов и начал их переписывать, добавляя новые переменные, новые измерения. Он работал на автомате, почти не вникая в суть происходящего вокруг, но краем уха улавливал обрывки фраз.


«…карта аномалий темной материи…» – говорила Анайя.

«…протоколы безопасности для каскадного коллапса…» – доносился голос Чжана.

«…этическая экспертиза каждого кандидата…» – настаивал Хаас.


Он почти закончил первый черновой набросок нового алгоритма, когда слова Эвелин Рид, обращенные к Хаасу, вернули его в реальность: «…проследите, чтобы мы в погоне за «точкой на той стороне» не забыли о последствиях на этой».

И в этот момент в его голове что-то щелкнуло. Он замер. Слова Рид наложились на фразу, которую ранее сказала Анайя. «Аномалии в распределении темной материи».

Он медленно поднял голову.

– Доктор Шарма, – обратился он к Анайе, которая как раз обсуждала что-то с Рид. – Простите, не могли бы вы повторить вашу идею? Про темную материю.

Анайя удивленно посмотрела на него.

– Я… я предложила использовать карты распределения темной материи как косвенный маркер для поиска топологических аномалий. Но мы уже решили, что…

– Нет-нет, не то, – перебил ее Кадзуо, его глаза горели. – Сама идея. Вы сказали «аномалии в распределении». То есть, вы предполагаете, что «зеркальное измерение» и наше – они не полностью изолированы? Что они влияют друг на друга?

– Ну, да, – неуверенно ответила Анайя, не понимая, к чему он клонит. – Гравитационно, на макроуровне. Как две близко натянутые мембраны. Но это лишь теория…

Эта фраза, «как две близко натянутые мембраны», стала для Кадзуо ключом. В его голове, на фоне сложнейших алгоритмов, которые он переписывал, что-то щелкнуло. Он замер, глядя в одну точку. Он больше не слышал споров. Он слышал, как гудит Вселенная.

– А что, если это не просто теория? – прошептал он, но его шепот прозвучал в наступившей тишине как крик. Он медленно поднял голову, и его глаза, обычно спокойные и немного испуганные, горели безумным огнем озарения. – Что, если мы все это время искали не там?

Он подошел к центральной голограмме, его движения были резкими, лихорадочными.

– Мы десятилетиями ищем частицы темной материи. WIMP, аксионы, стерильные нейтрино… Мы строим гигантские детекторы под землей, мы тратим триллионы тераватт энергии. И ничего не находим. А почему? Потому что мы ищем «материю». Мы ищем частицы. А их нет!

Он вывел на голограмму карту распределения темной материи в галактике – причудливую космическую паутину, соединяющую скопления галактик.

– Мы видим ее гравитационное влияние. Оно реально. Оно удерживает галактики от разлетания. Но мы не можем ее потрогать. Не можем увидеть. Почему?

Он посмотрел на ошеломленных коллег.

– А что, если темная материя – это не материя? Что, если это… эхо? Отпечаток? Что, если это гравитационное влияние «зеркального измерения», просачивающееся в наше? И, соответственно, темная материя «зеркального» измерения – это отпечаток гравитации нашего измерения там?

Он наложил на карту темной материи карту видимой материи. Они не совпадали, но в их структурах была странная, пугающая корреляция. Там, где в одном изображении была пустота, в другом – сгусток.

– Вы понимаете, что это значит?! – его голос сорвался на крик. – Мы все это время пытались нарисовать карту сокровищ, не зная, что она у нас уже есть! Нам не нужно вычислять топологические координаты с нуля! Карта распределения темной материи – это и есть готовая, точная, исчерпывающая карта «зеркального» пространства!

В комнате воцарилась абсолютная, мертвая тишина. Даже Чжан Вэй оторвался от терминала и смотрел на Кадзуо с выражением, которое никто никогда на его лице не видел. Это был не просто шок. Это было благоговение.

Молодой, никому не известный астрофизик из Киото только что, возможно, решил одну из величайших загадок в истории науки. И открыл им путь.

Тишина, наступившая в этот раз, была иной. Это была не тишина стыда или растерянности. Это была тишина, которая бывает только в момент великого открытия. Тишина, полная гула работающих мыслей. Пять гениев, пять лучших умов человечества, смотрели на молодого астрофизика, который только что, играючи, перевернул всю современную космологию.

Первой очнулась Эвелин Рид. Она медленно подошла к голограмме. Ее лицо, обычно непроницаемое и строгое, сейчас выражало целую гамму чувств: шок, неверие, досаду на себя за то, что она не увидела этого раньше, и, поверх всего, – чистый, незамутненный восторг ученого, столкнувшегося с новой, прекрасной идеей. Она протянула руку и, как завороженная, начала вращать две наложенные друг на друга карты – паутину темной материи и россыпь видимых галактик. Они были как негатив и позитив одной фотографии. Как две стороны одной медали.

– Чжан, – ее голос был хриплым. – Симуляцию. Немедленно. Берем стандартную модель расширения Вселенной, но вводим новую переменную: гравитационное «просачивание» из параллельной метрики. Коэффициент взаимодействия… один к десяти в минус сорок второй степени. Посмотрим, совпадет ли результат с наблюдаемой картой темной материи.

Чжан Вэй, единственный, кто не выказал внешнего удивления, уже работал. Его пальцы летали над терминалом, создавая новую симуляционную среду. В его голове уже не было мыслей о Кларке или его мотивах. Была только эта новая, невероятно красивая система. Он, как системный архитектор, не мог не восхищаться ее изяществом. Проблема темной материи, величайший кризис физики последних двух веков, решалась так просто. Не введением новых частиц. А добавлением одного нового измерения в старые уравнения.

Анайя Шарма смотрела на карты, и у нее перехватило дыхание. Вся ее работа, вся ее жизнь, посвященная поиску экзопланет и анализу их систем, обрела новый, невероятный смысл. Она не просто искала миры. Она, сама того не зная, картографировала «изнанку» Вселенной. Ее область науки из прикладной астрономии превратилась в ключ к фундаментальным законам бытия.

Йорген Хаас, биоэтик, чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он пришел сюда, чтобы обсуждать моральные аспекты создания жизни. А теперь они говорили о том, что сама ткань реальности – не то, чем кажется. Что существуют целые «зеркальные» вселенные. Если они могут так легко манипулировать пространством-временем, то создание жизни на этом фоне казалось уже не «игрой в Бога», а детской забавой в песочнице. Масштаб проекта разросся до космологических, почти религиозных масштабов. И его роль как этического «тормоза» стала еще более важной и еще более безнадежной.

– Я… я начну отбор систем по новым критериям, – наконец сказала Анайя, нарушив тишину. – Буду искать системы, расположенные в «узлах» или «волокнах» темной материи. Там, где связь с «зеркальным» измерением должна быть сильнее.

– А я подготовлю алгоритм для расчета топологических координат, – подхватил Кадзуо, чувствуя, как его неуверенность сменяется азартом.

– А я проанализирую риски, – сказал Чжан.

– А я прослежу, чтобы вы не сошли с ума от восторга, – закончила Эвелин Рид, и в ее голосе впервые за много лет прозвучала настоящая, живая улыбка.

Они забыли про усталость, про Кларка, про свои споры. Они были учеными, которые столкнулись с величайшей загадкой в своей жизни. И они были первой командой в истории, у которой появился реальный шанс ее разгадать. На центральной голограмме медленно вращались две Вселенные, видимая и темная, идеально дополняя друг друга, как две части одного целого. Работа только начиналась.

## Эхо в Саду Космических Струн

Вечер опустился на «Колыбель» мягким саваном, сотканным из индиго и аметиста. В кабинете Эвелин Рид царил полумрак, нарушаемый лишь голографическим свечением диаграмм, застывших в воздухе, словно призрачные медузы. Они все еще висели там, где их оставил Кадзуо – сложные, многомерные, пульсирующие скрытым смыслом. Карта Вселенной, наложенная на карту ее темного отражения.

Эвелин сидела в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Впервые за много часов в ее голове воцарилась тишина. Не оглушающая пустота провала, а звенящая, наполненная тишина свершения. Усталость была колоссальной, она пропитала каждую клетку тела, но под ней, словно глубинный океанский прилив, поднималось пьянящее чувство триумфа.

Они сделали это. Не Кларк. Они.

Она, Чжан, Ито, Шарма, даже Хаас, который подбрасывал неудобные, но отрезвляющие вопросы. Они работали как единый, слаженный механизм. Чжан Вэй, со своей непробиваемой логикой, превратил безумную догадку Ито в строгую математическую модель. Анайя Шарма, с ее интуитивным пониманием потоков данных, нашла способ верифицировать эту модель с помощью архивных наблюдений. А она, Эвелин, дирижировала этим оркестром, направляя их энергию, гася споры и поддерживая темп.

Ее пальцы медленно скользнули по подлокотнику кресла, нащупывая холодную сенсорную панель. На мгновение она замерла. Звонить ему? Сообщить, что они решили эту задачу, которую он бросил им как кость? Часть ее, уязвленная и гордая, кричала «нет». Пусть узнает от других. Пусть увидит их результаты на общем собрании.

Но другая часть, часть ученого, понимала: это не соревнование. Это общее дело. И он, при всей своей невыносимости, был его архитектором.

Эвелин выпрямилась. В ее глазах, отражавших мерцание голограмм, сверкнула холодная решимость. Она активировала комлинк.

– Соедини с доктором Люциусом Кларком. Личный канал.


В это же самое время Люциус Кларк находился в месте, которое сотрудники «Колыбели» неофициально называли Садом Космических Струн. Это был не сад в привычном понимании – здесь не было ни деревьев, ни цветов. Все его пространство занимала гигантская, медленно вращающаяся голограмма, живая модель участка галактики в секторе NG-7, том самом, где зарождался их проект.

Миллиарды звездных систем мерцали крошечными искрами. Облака межзвездного газа светились приглушенными, пастельными тонами. Но главным чудом были они – струны. Тончайшие, едва заметные нити гравитационных и субпространственных взаимодействий, которые «Прометей» визуализировал с немыслимой точностью. Они сплетались в сложные узоры, расходились и снова сходились, образуя космическую паутину, в которой галактики были лишь каплями росы.

Люциус и его сын Лео шли по прозрачной смотровой платформе, проходившей прямо сквозь голограмму. Вокруг них, над головой и под ногами, беззвучно плыли туманности и звездные скопления. Казалось, они парили в самом сердце Вселенной. Воздух был наполнен тихим, едва уловимым гулом – звуковой интерпретацией гравитационных волн, которую система генерировала для полноты ощущений.

– Пап, а почему они не рвутся? – спросил Лео, указывая на одну из самых тонких, почти невидимых струн, которая тянулась от яркой звезды к темному, пустому участку пространства.

– Потому что они не из вещества, малыш, – ответил Люциус, не отрывая взгляда от той же точки. – Их нельзя порвать. Они просто… есть. Как правила в игре. Ты можешь их нарушить, но они от этого не исчезнут. Просто игра пойдет по-другому.

– А мы сейчас играем?

Люциус усмехнулся.

– Мы всегда играем, Лео. Прямо сейчас – в самую большую игру на свете. Мы пытаемся построить новую доску для новой игры.

Лео нахмурился, пытаясь осмыслить слова отца.

– Но ведь доска уже есть. – Он обвел рукой панораму космоса. – Вон какая большая.

– Эта доска становится слишком скучной, – тихо сказал Люциус. – Мы изучили на ней почти все фигуры и почти все ходы. И скоро она станет совсем предсказуемой. А когда игра становится предсказуемой, она перестает быть интересной. Понимаешь?

Лео неуверенно кивнул. Он не до конца понимал, но чувствовал важность момента. Он знал, что его отец занимается чем-то невероятным, чем-то, что изменит все. И ему нравилось быть частью этого, даже если он просто шел рядом и задавал вопросы.

Именно в этот момент тихий гул гравитационных волн был нарушен мелодичным сигналом входящего вызова. Он прозвучал не из комлинка – Люциус встроил оповещение прямо в звуковой ландшафт сада. Сигнал был похож на звон кристального колокольчика, и он исходил от небольшой нейтронной звезды, которая вспыхнула чуть ярче в такт мелодии.

Люциус мягко улыбнулся.

– Прости, малыш. Похоже, кому-то не терпится сделать свой ход.

Он коснулся пальцем вспыхнувшей звезды, и перед ним возникло полупрозрачное окно с лицом Эвелин Рид. Ее изображение слегка подрагивало, искажаясь гравитационными полями ближайших звездных скоплений. Выглядела она уставшей, но в глазах горел стальной блеск.

– Люциус, – коротко сказала она, без предисловий.

– Эвелин, – в тон ей ответил он. – Надеюсь, ты звонишь с хорошими новостями. У нас тут семейная прогулка по Млечному Пути.

Лео с любопытством смотрел на голограмму женщины. Он знал ее. Строгая тетя, которая часто спорила с папой.

– Мы нашли его, – сказала Рид. Голос ее был ровным, но Люциус уловил в нем нотки с трудом сдерживаемого триумфа. – Способ составить карту. Ито был прав. Темная материя – это гравитационное эхо…

– …зеркального измерения, – спокойно закончил за нее Люциус. – Да, это остроумно. Вы просто ткнули палкой в темную материю и посмотрели, где она «прогибается» под весом того, что скрыто за мембраной. Элегантно. Я бы даже сказал, очевидно.

На лице Эвелин промелькнуло замешательство, которое она тут же подавила.

– Ты… ты знал?

– Я предполагал, что это один из самых вероятных путей, – Люциус слегка пожал плечами, и мимо его плеча проплыла целая галактика. – Я оставил вам достаточно подсказок. И прекращайте мыслить категориями «мембраны», Эвелин. Это удобное упрощение для первокурсников. То, что мы называем «зеркальным измерением», лишь один из смежных слоев. Ваша ошибка в том, что вы ищете дверь, а нужно искать лестницу.

Он сделал паузу.

– Если бы вы с самого начала думали, как физики, а не как моралисты, вы бы пришли к этому еще две недели назад. И тогда я бы дал вам действительно сложную задачу, а не эту разминку для ума.

Он произнес это без злобы, почти буднично, как учитель, констатирующий успехи способного, но ленивого ученика. И от этого его слова жалили еще больнее.

– Мы работаем над верификацией, – холодно отчеканила Рид, возвращая себе самообладание. – Скоро будут первые результаты. Я хотела, чтобы ты узнал об этом первым.

– Ценю, – кивнул Люциус. – Продолжайте. И постарайтесь не отставать. – Он мягко улыбнулся сыну, который все это время внимательно слушал. – Конец связи.

Изображение Эвелин исчезло. Нейтронная звезда снова стала обычной тусклой точкой.

Люциус снова повернулся к сыну. Лео смотрел на него с широко раскрытыми глазами.

– Ты их поддразниваешь? – шепотом спросил мальчик.

– В каком-то смысле, – усмехнулся Люциус, и его лицо приобрело хитрое выражение. – Но я делаю это не из вредности. Представь, что мы ищем сокровище на огромном пляже. Я знаю, что оно где-то в северной части, и я нарисовал карту, как туда добраться. Но пляж очень большой, и я мог что-то упустить.

Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.

– Поэтому я не отдал им свою карту. Я просто сказал: «Сокровище там, на севере». И теперь они сами ищут к нему путь. Они злятся, спорят, пробуют разные способы. И пока они ищут, они прочесывают песок гораздо тщательнее, чем это сделал бы я один. Они могут найти не только мое сокровище, но и другие, которые я пропустил. Или могут найти путь короче. Понимаешь?

Лео задумался.

– То есть… ты хочешь, чтобы они нашли что-то за тебя?

– Именно, – кивнул Люциус. – Даже взрослый и умный человек может научиться чему-то у школьника, потому что школьник еще не знает «правильных» ответов и может задать вопрос, который профессору никогда не пришел бы в голову. Тетя Эвелин и ее команда сейчас – лучшие «школьники» в мире. И я очень хочу посмотреть, какие вопросы они мне зададут.


В своем кабинете Эвелин Рид смотрела на погасший экран комлинка. Связь прервалась, но она все еще видела перед глазами эту снисходительную улыбку на фоне проплывающих галактик, эту легкую, почти отеческую насмешку в его глазах. Каждое его слово, произнесенное будничным тоном, отпечаталось в ее мозгу каленым железом.

«Разминка для ума».

«Удобное упрощение для первокурсников».

«Искать не дверь, а лестницу».

Ее триумф, такой пьянящий всего минуту назад, рассыпался в прах. Чувство, будто она, первоклассница, с гордостью принесла учителю идеально решенную арифметическую задачку, а он, мельком взглянув, вернул ей учебник по высшей математике и велел не отвлекать по пустякам. Ярость, холодная и острая, волной поднялась из глубины души. Ей захотелось запустить тяжелым пресс-папье в стену, стереть все эти самодовольные голограммы, кричать от бессилия и унижения. Он не просто знал. Он не просто ожидал этого. Он считал их решение настолько очевидным, что даже не потрудился упомянуть о нем раньше.

Она встала и подошла к окну, за которым раскинулся ночной пейзаж «Колыбели» – города, который тоже был его творением. Он играл с ними. Он играл со всеми. С ней, с Чжаном, с Советом, с самим «Прометеем». Он раздавал головоломки, как шахматный гроссмейстер, дающий сеанс одновременной игры новичкам. Он позволял им делать ходы, радоваться маленьким победам, но вся доска, вся игра оставалась под его полным контролем.

Эвелин провела пальцами по холодному стеклу. Но зачем? Зачем это унизительное представление? Если он знал ответ, почему не поделился им сразу? Чтобы сэкономить время? Чтобы потешить свое эго?

Она снова и снова прокручивала в голове его слова, интонации, эту легкую, почти незаметную паузу перед фразой про «лестницу». И постепенно, сквозь пелену гнева, начала проступать ледяная логика.

Он не просто издевался. Он ставил эксперимент.

Зачем давать им задачу, ответ на которую он считает очевидным? Он ведь сам сказал, что они могли решить ее недели назад. Значит, дело не во времени. Ответ мог быть только один: он проверял не их способность найти ответ, а «способ» его поиска. Он бросил им эту «разминку для ума», чтобы посмотреть, как именно они будут мыслить, столкнувшись с проблемой, выходящей за рамки привычного. Какие методы применят, в какие тупики зайдут и как из них выберутся. Он использовал их – ее, Чжана, Ито – как самый мощный в мире вычислительный кластер, как нейросеть из лучших умов планеты, чтобы увидеть свежий, непредвзятый подход, который мог бы выявить нюансы, упущенные им самим.

Осознание этого не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало ситуацию еще более унизительной и, в то же время, пугающе ясной. Они были не партнерами. Они были инструментами. Самыми лучшими, самыми дорогими, самыми совершенными, но всего лишь инструментами в руках гения.

Эвелин вернулась к своему столу. Она снова посмотрела на голограммы, но теперь видела их иначе. Это была не вершина. Это была всего лишь первая ступенька. Карта, которую они создавали, была плоской. Двухмерной. А он говорил о «лестнице». О многомерности.

Она вызвала на главный экран все работы Кларка, к которым имела доступ. Статьи по теории струн, по топологии многомерных пространств, его ранние, почти эзотерические работы о природе информации. Она начала читать. Сначала быстро, по диагонали, потом все медленнее, вдумчивее. Она видела намеки, которые раньше казались ей поэтическими метафорами. Она видела уравнения, которые считала лишь теоретическими упражнениями. Теперь они обретали пугающий, практический смысл.

Он не просто опережал их. Он играл в совершенно другую игру, на доске с другим количеством измерений.

Ярость ушла. Осталась только холодная, как космос, концентрация. Усталость исчезла, сменившись приливом адреналина. Она активировала комлинк.

– Чжан, Кадзуо, Анайя. Совещание в моем кабинете. Завтра в восемь утра. И хорошо выспитесь. Нам понадобятся свежие головы.

Она не стала ждать ответа. Усталость, которую она гнала от себя силой воли, начала возвращаться, но теперь это была другая усталость – приятная тяжесть после хорошо выполненной работы и предвкушение еще более сложной. Она отключила голограммы, и кабинет погрузился в уютный полумрак.

«Хорошо, Люциус,» – подумала она, глядя в темноту, где только что висела Вселенная. – «Ты хочешь, чтобы мы задавали вопросы, которые тебе не пришли в голову? Мы их зададим. Ты хочешь лестницу? Мы построим тебе чертов зиккурат».

Она улыбнулась. Впервые за весь день это была ее собственная, искренняя улыбка. Игра началась снова. И на этот раз она знала правила.

## Нефритовый павильон в сердце бури

В «Колыбели», городе, где архитектура была подчинена чистой функции и эффективности, дом Чжан Вэя был аномалией. Он не стремился ввысь, как большинство зданий, а наоборот, прижимался к земле. Построенный из темного дерева и матового, почти непрозрачного стекла, он был спроектирован по строгим канонам фэн-шуй, которые предки Чжана пронесли сквозь века. Другие ученые называли его «Нефритовым павильоном» – отчасти с насмешкой, отчасти с завистью.

Здесь не было прямых коридоров, где энергия могла бы разогнаться до разрушительной скорости. Вместо них – плавные переходы, круглые проемы и ширмы из рисовой бумаги. Вода, символ богатства и потока жизни, присутствовала повсюду: в виде тонкого ручейка, который брал начало у входа, протекал через весь дом по искусно вырезанному в полу желобу и впадал в небольшой пруд в центре внутреннего сада. Воздух был наполнен ароматом сандала и едва уловимым запахом озона от системы очистки.

Для Чжан Вэя этот дом был не просто жилищем. Это был его якорь. Внешний мир был миром хаоса, непредсказуемых переменных и людей вроде Люциуса Кларка. Но здесь, внутри, все подчинялось логике и гармонии. Каждая вещь имела свое место, каждая линия – свой смысл. Это была система, которую он понимал и контролировал.

Раннее утро. Солнце еще не поднялось над горизонтом, но панорамные стены уже сменили ночную непрозрачность на мягкое, жемчужное свечение, имитирующее предрассветную дымку. Чжан Вэй сидел на коленях на бамбуковой циновке в чайной комнате. Перед ним на низком столике стоял набор для чайной церемонии гунфу-ча: исинский чайник из пористой глины, чахай, крошечные пиалы.

Вчерашний день пронесся ураганом. Прорыв Кадзуо, лихорадочный мозговой штурм, рождение изящной, почти идеальной модели. Он чувствовал удовлетворение от проделанной работы, но под ним, как темная вода под слоем льда, все еще жило беспокойство. Звонок Рид Кларку, о котором она сообщила в общем чате, и его последующее сообщение о совещании в восемь утра, не добавили покоя.

Он не знал, что именно Кларк сказал Эвелин, но мог догадаться. Снисходительная похвала. Намек на то, что все это было лишь детской забавой. И, несомненно, новый, невидимый пока барьер, который тот воздвиг перед ними. Какая-то новая концепция, еще более безумная, чем предыдущая, брошенная как бы невзначай, чтобы обесценить их труд.

Чжан Вэй медленно, выверенным движением ополоснул чайник и пиалы кипятком. Пар, пахнущий улуном, поднялся к потолку. Он делал это каждое утро. Ритуал помогал очистить разум, отделить важное от сиюминутного, построить в голове структуру предстоящего дня. Но сегодня мысли ускользали, возвращаясь к одной и той же точке. К Кларку. К этому человеку, который был похож не на ученого, а на стихийное бедствие, на живое воплощение принципа неопределенности. Он нарушал все правила. Он вносил хаос в любую систему, к которой прикасался. И, что самое страшное, он понимал хаос.


Шорох шелковых тапочек по бамбуковому полу заставил его поднять глаза. В проеме стояла его спутник, Мэйлин. На ней был свободный халат с вышитыми на нем пионами, ее длинные волосы были собраны в простой узел на затылке. Она держала в руках тонкую книгу в старинном переплете.

Мэйлин была историком, специалистом по эпохе династии Тан. Ее мир состоял из свитков, стихов и пыльных артефактов. Для многих в «Колыбели» ее профессия казалась бессмысленной, как коллекционирование бабочек в эпоху межзвездных перелетов. Но для Чжана ее присутствие было еще одним элементом гармонии, связью с чем-то вечным и человеческим, что не поддавалось расчету.

Она не стала подходить, зная, что нельзя прерывать церемонию. Просто наблюдала за ним несколько мгновений.

– Твои руки дрожат, Вэй, – тихо сказала она. Ее голос был как журчание ручья в их саду – спокойный и чистый. – Даже «Железная Богиня» не может успокоить твой разум сегодня.

Чжан Вэй посмотрел на свои руки. И правда, легкая, почти незаметная дрожь. Он вздохнул, отставляя чайник. Ритуал был нарушен, продолжать не имело смысла.

– Прости, что разбудил.

– Я не спала, – Мэйлин подошла и села напротив него, положив книгу рядом. – Читала Ли Бо. Он тоже пытался объять необъятное. Только он хотел зачерпнуть отражение луны из реки, а ты, кажется, пытаешься зачерпнуть саму луну. Что случилось? Опять он?

Она не назвала имени, но Вэй все понял. В их разговорах Кларк уже давно стал «им» – безличным местоимением, обозначающим силу природы.

– Он снова сдвинул доску, – глухо ответил Чжан, наливая чай в пиалу и протягивая ей. – Мы только-только научились играть в го, расставили камни, нашли красивое, элегантное решение. А он подошел, посмотрел и сказал, что мы все это время играли в шашки.

Мэйлин взяла пиалу, согревая пальцы о теплую глину. Она не пыталась вникнуть в научную суть проблемы, но прекрасно поняла метафору.

– В истории такое случалось, – задумчиво сказала она. – Когда конкистадоры приплыли в Америку, они тоже играли в другую игру. У инков было золото, огромные армии и знание своей земли. А у испанцев – стальные мечи, порох и микробы. Они не просто играли лучше. Они играли по правилам, которых инки даже не могли себе вообразить. Их миры были несоизмеримы.

Чжан Вэй резко поднял голову. Несоизмеримы. Вот оно. Точное слово.

– Да, – медленно проговорил он, и в его голосе зазвучала былая уверенность аналитика, нашедшего ключ к задаче. – Именно. Несоизмеримы. Я все это время пытался оценить его… вычислительную мощность. Скорость мышления. Глубину знаний. Я думал, он просто быстрее нас. Что он как «Прометей», только биологический. Но я ошибался. Дело не в скорости.

Он встал и начал ходить по комнате, нарушая идеальную геометрию чайной церемонии. Ручей под его ногами тихо журчал, но он его не слышал.

– Мы все – Эвелин, я, даже Ито – мы работаем в одной системе. В евклидовой геометрии научного метода. У нас есть аксиомы, гипотезы, эксперименты, доказательства. Мы строим здание, кирпичик за кирпичиком. А он… он не строит. Он живет в готовом здании с неевклидовой геометрией, где параллельные прямые пересекаются, а кратчайший путь между двумя точками – это уход в другое измерение. Его «озарения» – это не гениальные догадки. Это просто факты из его реальности, которые он пытается перевести на наш язык.

Он остановился у ширмы, на которой тушью был нарисован одинокий мудрец, созерцающий водопад.

– Его новая идея… это не просто следующая ступень. Это переход в другую систему координат. Мы ищем путь на плоскости, а он, должно быть, говорит, что нужно взлететь. И самое ужасное, Мэйлин… он дал нам крылья. Гипотеза Ито, темная материя как эхо… это и есть первые взмахи. Но мы-то думали, что просто учимся быстрее бегать.

Мэйлин молча слушала, ее глаза были полны сочувствия. Она видела, как страдает ее спутник, человек, для которого порядок и предсказуемость были основой мироздания. Сейчас эта основа трещала по швам.

– Может быть, – осторожно предположила она, – тебе и не нужно играть в его игру? Ты всегда говорил, что любую, даже самую хаотичную систему можно описать. Разложить на составляющие, найти закономерности. Ты каталогизировал для «Прометея» все известные формы человеческого искусства. Почему ты не можешь сделать то же самое с ним?

Чжан замер. Он посмотрел на спутника, потом на чайный столик, на эту крошечную, упорядоченную вселенную, которую он создал своими руками. Гармония. Баланс. То, чего не было в безумном, асимметричном мире Кларка.

– Систематизировать Кларка? – прошептал он. Идея была настолько же абсурдной, насколько и гениальной. – Ты предлагаешь… составить каталог его безумия?

– Почему нет? – Мэйлин пожала плечами. – Если ты не можешь победить хаос, возглавь его. Или, в твоем случае, – она улыбнулась, – опиши, классифицируй и разложи по полочкам. Преврати его из стихийного бедствия в изучаемый феномен. Если он играет в другую игру, составь для нее правила. Не для него. Для себя. Чтобы ты мог предугадывать его ходы.

В его голове забрезжил свет. Совершенно новый, ослепительный. Он не должен соревноваться. Он не должен искать свой путь. Он должен сделать то, что умеет лучше всего: анализировать и систематизировать. Превратить Кларка из пугающей переменной в константу. Создать «теорию Кларка».

– Это… – он выдохнул. – Это асимметричный ответ. Мы перестанем пытаться догнать его. Мы начнем его изучать.

Он снова сел за столик и посмотрел на Мэйлин. Легкая дрожь в руках прошла.

– Спасибо, – сказал он. Просто и искренне. – Ты дала мне то, чего не найти ни в одном уравнении. Перспективу.

– Я просто напомнила тебе то, что ты и так знаешь, – улыбнулась она. – Твоя сила не в том, чтобы быть похожим на него. Твоя сила в том, чтобы быть собой. Идти своим путем. Дао.

Чжан Вэй кивнул. Дао. Путь. Его путь – это путь порядка, логики и гармонии. И именно этот путь он и должен предложить команде.

Он снова взял в руки исинский чайник. На этот раз его движения были не просто выверенными – они были наполнены смыслом и силой. Он не просто пытался успокоить хаос в своей голове. Он упорядочивал его, превращая в стройную систему. Он разлил остатки чая по пиалам. Аромат улуна наполнил комнату. Это был запах ясности.

Когда он поднялся, в его глазах больше не было ни тени сомнения. Беспокойство, терзавшее его, улеглось, превратившись из шторма в ровную, мощную глубинную волну. Он знал, что скажет на совещании. Он не будет спорить с Рид о том, как «победить» Кларка. Он предложит ей другой путь. Не путь конфронтации, а путь созидания.

Он подошел к жене, поцеловал ее в лоб. Ручей у его ног все так же журчал, унося с собой старые тревоги. За дверью его ждал город, построенный на логике. За городом – проект, бросающий вызов самим основам реальности. А в сердце этого проекта – человек-хаос.

Чжан Вэй шагнул за порог своего дома-крепости. Он шел на встречу с бурей. Но теперь он знал, как построить дамбу.

## Часть 3: Шрамы «Икара»: Человек, который слышал тишину

Совещание было назначено на восемь утра, но Кадзуо Ито проснулся задолго до рассвета. Чувство триумфа, которое он испытал вчера после своего озарения, за ночь потускнело, сменившись тяжелым, вязким беспокойством. Он чувствовал, что они сделали огромный шаг вперед, но самообладание Кларка во время их последнего спора и холодная деловитость, с которой Рид созвала утреннюю встречу, говорили о том, что настоящие трудности только начинаются. Что-то изменилось, пока он спал.

Не в силах больше лежать в кровати, он отправился в единственное место в «Колыбели», где можно было найти подобие уединения, – в библиотеку. Не в ту, где голографические ассистенты выдавали любые данные по запросу, а в «бумажную», архивную секцию, где пахло пылью и старым деревом. Здесь хранили оригиналы трудов Ньютона, Эйнштейна, Хокинга – реликвии, к которым почти никто не прикасался.

Он нашел Анри Дюбуа в кресле у панорамного окна, за которым занимался рассвет. Старый физик не читал, а просто смотрел на небо, держа на коленях тонкий томик в кожаном переплете.

– Не спится, молодой человек? – спросил Дюбуа, не поворачивая головы.

– Мысли, – коротко ответил Кадзуо, подходя ближе. – Профессор… могу я задать вам вопрос? Вы ведь знали его раньше. Кларка.

Дюбуа медленно повернулся. Его лицо в утренних сумерках казалось пергаментным.

– Знал. Пожалуй, это правильное слово.

– Почему он такой? – вырвалось у Кадзуо. – В нем нет… радости открытия. Только это всепоглощающее, холодное нетерпение. Я чувствую, что он всегда на несколько шагов впереди, и это… это выматывает. Как будто мы пытаемся догнать собственный горизонт.

Профессор Дюбуа долго молчал, поглаживая корешок книги.

– Радость умерла в нем много лет назад, Кадзуо. Вместе с его спутником.

Кадзуо замер. Он знал, что спутник Кларка погибла. Несчастный случай в лаборатории – такова была официальная версия. Сухая строчка в биографии.

– То, что я вам расскажу, – медленно начал Дюбуа, и его голос понизился, – вы не найдете ни в одном отчете. Это история, которую мы, старики, передаем друг другу шепотом, как страшилку для аспирантов. История о том, почему гений Люциуса Кларка – это не дар, а проклятие. И почему его нельзя было подпускать к этому проекту.

Дюбуа сделал знак Кадзуо, приглашая сесть в кресло напротив.

– Вы знаете, что Люциус решил проблему «Прометея»? – начал он издалека.

Кадзуо кивнул. Это было частью официальной легенды Кларка.

– Так вот, после этого он стал… божеством. Неприкасаемым. Ему дали неограниченные ресурсы, собственную лабораторию. Но рядом с ним был человек, который не давал ему превратиться в монстра. Его спутник, Елена. Елена Соколова. Она была биофизиком, такой же блестящей, как и он, но в совершенно иной области. Если Люциус – это ураган, то она была тихим, глубоким озером. Она верила в науку как в коллективный труд, в осторожность, в перепроверку. Она была его заземлением, его совестью.

Он погладил обложку книги.

– Елена работала над проектом всей своей жизни. Она называла его «Икар». Цель была… элегантной и безумной одновременно. Создать прямой нейроинтерфейс, который позволил бы человеку не просто управлять квантовой системой, а «чувствовать» ее. Ощущать флуктуации вакуума как легкую рябь на коже, видеть суперпозицию как цвета, которых не существует в природе. Она хотела превратить ученого в орган чувств для самой Вселенной. Люциус был главным консультантом, он написал всю теоретическую базу. Но Елена категорически запретила ему приближаться к практическим экспериментам. Она знала его лучше, чем кто-либо. Знала, что он не удержится от того, чтобы «улучшить» систему, выкрутить все ручки на максимум, просто чтобы посмотреть, что будет.

Дюбуа горько усмехнулся.

– Они были идеальной парой. Огонь и вода. Хаос и порядок. Он генерировал идеи со скоростью взрыва сверхновой, а она тщательно просеивала их, отбраковывая девяносто девять процентов опасного бреда и оставляя один процент чистого гения. Без нее он бы давно уничтожил половину Солнечной системы. А без него она, возможно, так и не решилась бы на свой главный проект. Они были двумя полюсами одной силы. И когда один из полюсов исчез… система пошла вразнос.

Кадзуо слушал, затаив дыхание. Эта история приоткрывала завесу над личностью Кларка, показывая его таким, каким его никто не видел.

– Что… что случилось в тот день? – спросил он.

– Случился «Икар», – мрачно ответил Дюбуа. – Елена добилась своего. Система была готова к первому полномасштабному тесту с человеком. И этим человеком, разумеется, была она сама. Она никому бы не доверила рисковать. Я был там, Кадзуо. Входил в наблюдательную комиссию. Все шло идеально. Мы видели на мониторах, как ее мозг реагирует на систему, как рождаются новые паттерны активности. Это было похоже на рождение новой вселенной. Она улыбалась…

Старый профессор замолчал, и Кадзуо показалось, что в его глазах блеснули слезы.

– А потом все пошло не так. Один из квантовых стабилизаторов дал сбой. Ничего критичного, обычная штатная ситуация. Но система, напрямую связанная с ее сознанием, отреагировала непредсказуемо. Она попыталась… компенсировать сбой. И вошла в резонанс. Понимаете? Ее мозг и машина создали петлю положительной обратной связи. Они начали бесконечно усиливать друг друга. На наших глазах показания всех приборов устремились в запредельные значения. Аварийные системы сходили с ума, пытаясь разорвать связь, но не могли – интерфейс был уже не просто устройством, он стал частью ее нервной системы. Через тридцать секунд все было кончено. Все показатели упали до нуля.

Дюбуа отвернулся к окну.

– Врачи, которые дежурили в лаборатории, были непреклонны: каскадный нейронный коллапс, мгновенная и необратимая смерть мозга. Для всех в той комнате Елена была мертва. Все, что осталось – это отключить систему жизнеобеспечения тела и констатировать факт. Но тут появился Люциус.

Он ворвался в ЦУП как фурия. Его не было в списке допущенных, но он просто снес охрану. Он ни на кого не смотрел, никого не слушал. Он оттолкнул от главного терминала ведущего инженера, подключился напрямую к потоку сырых данных и замер. Его пальцы летали над консолью, выводя на экраны то, что мы считали бессмысленным шумом. А потом он произнес фразу, от которой у меня до сих пор стынет кровь. Он посмотрел на тело своего спутника и сказал: «Она стала слишком громкой».

– «Слишком громкой»? – переспросил Кадзуо шепотом.

– Именно, – кивнул Дюбуа. – Никто не понял, что он имел в виду. А он понял. Ее сознание, усиленное резонансом, не просто умерло. Оно прорвало барьер между нейронами и кремнием и растеклось по всей квантовой системе. Оно превратилось в чистую информацию. В белый шум такой чудовищной плотности, что наши приборы воспринимали его как тишину, как ноль. Он один смог в этом хаосе «услышать» ее. Увидеть паттерны, остатки ее мыслей, ее личности, мечущиеся внутри машины, как отражения в бесконечном лабиринте разбитых зеркал.

Кадзуо ощутил, как по его позвоночнику пробежали мурашки.

– Он заперся в лаборатории. Один. Три дня мы слышали оттуда только гул серверов и его крики – он то спорил с кем-то невидимым, то плакал, то смеялся. Он пытался сделать невозможное: написать программу, которая бы собрала это информационное цунами обратно в личность. Вытащить ее из машины. Он почти не спал, не ел. Мы думали, он сошел с ума. А на четвертый день… он вышел. Спокойный, как мертвец. Подошел к главному рубильнику системы жизнеобеспечения… и опустил его.

Дюбуа замолчал. Рассвет заливал библиотеку золотистым светом, но в этом углу, казалось, навсегда поселились сумерки.

– Он сам отключил ее, – закончил профессор. – Позже, на комиссии по расследованию, он объяснил. Он сказал, что смог стабилизировать ее «эхо» на несколько минут. И все, что он «услышал» в этом потоке данных, был один бесконечный, повторяющийся крик боли. Он понял, что это состояние – агония, пытка, которую мы не можем даже вообразить. И он прекратил ее. Он собственными руками стер последнее, что от нее осталось, потому что это был единственный акт милосердия, который он мог совершить.

Профессор закрыл глаза.

– Вот тогда Люциус Кларк и умер. А тот, кто вышел из лаборатории… это уже кто-то другой. Человек, который уверен, что все вокруг – идиоты. Что нельзя никому доверять. Что если бы он с самого начала контролировал эксперимент спутника, он бы ее спас. Он винит в ее смерти не себя, а научную осторожность, коллективные решения, всю ту систему, в которую так верила Елена. И теперь он одержим. Одержим идеей решить самую большую задачу, доказать, что его методы, его безжалостный радикализм – единственное, что имеет значение. Он больше не ищет радости, Кадзуо. Он ищет искупления. И он готов сжечь всю Вселенную, чтобы его получить.

В библиотеке повисла тяжелая тишина. Теперь Кадзуо Ито понял. Он понял, с кем они имеют дело. С призраком.

## Военный совет

Ровно в восемь утра в кабинете Эвелин Рид не осталось ни одного свободного места. Воздух был наэлектризован до предела. Вчерашний триумф испарился без следа, сменившись тяжелым, сосредоточенным ожиданием. Команда была в сборе: сама Эвелин во главе стола, с лицом, похожим на высеченную из камня маску; Чжан Вэй, невозмутимый и прямой, как бамбуковый шест; Анайя Шарма, нервно теребившая стилус, и Кадзуо Ито, бледный и молчаливый.

История, рассказанная Дюбуа, гулким эхом отдавалась в его голове. Он смотрел на своих коллег и видел их в новом, трагическом свете. Они были не просто учеными, решающими сложную задачу. Они были солдатами в чужой войне, ведомые призраком, идущим к своему личному, непостижимому искуплению.

Эвелин не стала тратить время на предисловия. Как только часы на ее комлинке показали 8:00, она активировала центральную голограмму. Карта темной материи, предмет их недавной гордости, съежилась и уступила место пустому пространству.

– Пару дней назад мы добились прорыва, – ее голос был ровным и холодным, как сталь. – Мы нашли способ составить карту. Это была важная победа. И она ничего не стоит.

Она сделала паузу, обводя взглядом их удивленные лица.

– Я говорила с Кларком. Наше решение он назвал «разминкой для ума». Нашу модель вселенной – «упрощением для первокурсников». – Она произносила эти слова без обиды, как констатацию факта. – Он дал понять, что мы ищем дверь, когда нужно искать лестницу. Что наше представление о «зеркальном измерении» – это взгляд на плоскость, в то время как реальность многомерна.

Рид сложила руки на столе.

– Это значит, что наша задача меняется. Мы больше не ищем «место». Мы ищем «метод». Метод перехода между этими «слоями» реальности, которые он называет «лестницей». Я собрала вас, чтобы выработать стратегию штурма этой новой высоты. Идеи.

Первой тишину нарушила Анайя Шарма.

– Многомерность… – она задумчиво посмотрела на пустую голограмму. – Это отсылает нас к старым моделям теории струн. Калаби-Яу, компактифицированные измерения… Мы можем поднять архивы, посмотреть, были ли работы, связывающие гравитационные аномалии темной материи с…

– Это бесполезно, – ровным, безэмоциональным тоном прервал ее Чжан Вэй.

Все взгляды устремились на него.

– Мы снова делаем то, чего он от нас ждет, – продолжил Чжан, глядя прямо на Эвелин. – Он бросил нам новую загадку, и мы, как послушные ученики, бросились ее решать. Мы пытаемся штурмовать стену, которую он сам перед нами и построил. Это его игра, его правила. Мы проиграем.

– Что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки? – в голосе Рид прорезался металл.

– Я предлагаю сменить объект исследования, – ответил Чжан. – Мы пытаемся понять его загадку. А я предлагаю понять «его самого».

Он встал и подошел к голографическому проектору.

– Мы имеем дело не с физической проблемой. Мы имеем дело с феноменом по имени Люциус Кларк. Он – «черный ящик». На вход мы подаем задачу, на выходе получаем парадоксальное, но рабочее решение. Я предлагаю прекратить анализировать выход и начать составлять модель самого «черного ящика».

В кабинете повисла ошеломленная тишина.

– Я хочу, чтобы мы собрали все, что у нас есть, – продолжал Чжан, и в его голосе появилась страсть, которую от него никто не ожидал. – Каждую его научную работу, каждое выступление, каждую реплику, брошенную в споре. Данные его медицинских осмотров, психологические тесты, которые он проходил после инцидента с «Прометеем». Мы создадим самую подробную в истории психо-эвристическую модель личности. Мы найдем закономерности в его «озарениях». Мы научимся предсказывать его ходы. Мы превратим его из ведущего игрока в изучаемую фигуру на доске. Мы не будем строить его «лестницу». Мы составим карту его разума.

– Это… это не наука, – первой нашлась что сказать Анайя. В ее голосе звучало откровенное возмущение. – Это психология. Шпионаж. Мы физики, а не профайлеры.

– А Люциус Кларк – физик? – парировал Чжан. – Или он – аномалия, которую мы пытаемся описать законами физики, как древние люди пытались описать молнию гневом богов?

– Я согласна с Чжаном, – неожиданно произнесла Эвелин.

Анайя и Чжан удивленно посмотрели на нее.

– Не полностью, – уточнила Рид. – Отказываться от решения основной задачи – это пораженчество. Мы будем штурмовать «лестницу». Мы поднимем все теории, все архивы. Мы найдем способ. Но… – она перевела взгляд на Чжана, и в ее глазах появилось уважение. – Идея изучать самого Кларка как систему… в этом есть пугающая, извращенная, но очень прагматичная логика. Это асимметричный подход. Если мы не можем выиграть в его игру, мы должны изменить ее правила.

Она посмотрела на Кадзуо, который до сих пор молчал, глядя в одну точку.

– Кадзуо? Твое мнение? Прошлый раз ты был нашим ключом.

Кадзуо медленно поднял голову. Его лицо было серьезным и сосредоточенным.

– Я… я думаю, мы должны это сделать, – тихо, но твердо сказал он. – Мы должны изучить его. Профессор Дюбуа рассказал о Елене… я разговаривал с ним сегодня утром…

При упоминании Елены атмосфера в комнате стала еще более тяжелой. Все знали официальную версию, но тон, которым это сказал Кадзуо, давал понять, что реальность была страшнее.

– Мы имеем дело не совсем с человеком, – продолжил Кадзуо. – А с последствиями. С эхом трагедии. И обычные научные методы здесь… могут быть не просто бесполезны. Они могут быть опасны. Если мы не поймем «его», мы не поймем, куда он нас всех ведет.

Эвелин Рид молча обдумывала услышанное. Раскол в команде был недопустим. Но и упускать ни один из шансов было нельзя.

– Хорошо, – наконец произнесла она, и ее голос прозвучал как приговор. – Мы сделаем и то, и другое. Мы разделимся. Анайя, ты и я берем на себя «Проект «Лестница»». Физика, теория, моделирование. Все, что связано с основной задачей. Чжан, – она повернулась к нему, – ты и Кадзуо. Вы займетесь «Проектом «Картограф»». Вы будете картографировать разум Люциуса Кларка. Собирайте данные, ищите паттерны, стройте модель. Это два независимых направления. Та группа, которая первая найдет что-то стоящее, докладывает остальным. Мы будем двумя клешнями одного краба. Рано или поздно, одна из них сомкнется, – закончила Эвелин.

И в этот самый момент дверь ее кабинета беззвучно скользнула в сторону. На пороге стоял Люциус Кларк.

Он не был одет в строгий лабораторный костюм. На нем была простая серая футболка и брюки. В руках он держал детский рисунок, на котором кривыми линиями была изображена ракета, летящая к спиральной галактике. Он выглядел не как научный руководитель мега-проекта, а как отец, которого на минуту отвлекли от семейных дел.

– Военный совет? – с легкой иронией в голосе спросил он, обводя взглядом их напряженные лица. – Интересно. Две команды, два направления. Одна пытается взломать замок, другая – составить психологический портрет слесаря. Это уже похоже на нелинейное мышление. Поздравляю, вы эволюционируете.

Он прошел в комнату, подошел к столу и положил на него рисунок сына.

– Лео просил передать вам «карту сокровищ», – сказал он с абсолютно серьезным лицом. – Он считает, что вы ищете не там.

Никто не проронил ни слова. Все смотрели то на него, то на наивный детский рисунок.

– Кстати, о слесарях, – как бы между прочим добавил Кларк, направляясь к выходу. – Когда Елена работала над «Икаром», она столкнулась с проблемой информационного эха в нейронной матрице. Она тогда назвала это «Призраками в машине». Она написала небольшую монографию по методам их подавления. Не думаю, что это имеет отношение к делу, но… может быть, будет любопытно почитать на досуге. Чисто в исторических целях.

Он на мгновение остановился в дверях.

– Удачи с вашими клешнями. Постарайтесь не откусить друг другу пальцы.

Он уже почти вышел, но вдруг остановился. Его взгляд упал на голографическую доску, где Рид вывела названия новых проектов: «Проект «Лестница»» и «Проект «Картограф»».

Кларк усмехнулся. Он подошел к доске и, не стирая надпись «Проект «Лестница»», просто дописал рядом одно слово «Эшера».

«Проект «Лестница Эшера»»

Он вышел. Дверь за ним закрылась.

Четыре лучших ума планеты молча смотрели на детский рисунок, лежащий в центре стола. На нем, рядом с ракетой, неумелой детской рукой было написано одно слово: «СМОТРИ ВНУТРЬ».

– «Смотри внутрь» … – первой нарушила тишину Анайя. – Он издевается? Что мы должны найти внутри детского рисунка?

Она протянула руку, чтобы отодвинуть лист, но Кадзуо ее остановил.

– Подожди.

Он наклонился над рисунком. Все было до смешного примитивно: кривая спиральная галактика, похожая на улитку, и ракета-морковка. Но что-то было не так.

– Он летит не туда, – прошептал Кадзуо.

– Что? – не поняла Рид.

– Ракета. Она летит не к центру галактики. А из него. Смотрите. – Он указал на «хвост» ракеты. Огонь из сопел был направлен в сторону рукавов, а нос – точно в черную дыру в центре. – Она ныряет в сингулярность.

– И что это значит? – нахмурилась Анайя.

– А надпись… «Смотри внутрь», – Кадзуо поднял глаза на коллег. В его взгляде был испуг и догадка. – Она относится не к галактике. Она относится к ракете. К нам. «Смотреть внутрь» – это то, чем занималась его спутник. Нейроинтерфейсы. Прямое восприятие.

Эвелин Рид взяла рисунок в руки. Детская каракуля. Подсказка. Или жестокая шутка, игра на их чувствах и знании его истории. А может, и то, и другое одновременно.

– Проект «Картограф», – тихо сказала она, глядя на Чжана. – Кажется, у вас появился первый набор данных.

Она положила рисунок обратно на стол, рядом с тонким томиком монографии Елены Кларк, который Люциус оставил как бы невзначай. «Призраки в машине». Две подсказки. Одна – от ребенка, другая – от призрака. Обе указывали в одном направлении.

– Всем за работу, – голос Рид снова стал жестким и деловым, обрывая оцепенение. – «Лестница Эшера» сама себя не построит.

Ученые молча разошлись. Две команды. Две невозможные задачи. И зловещее чувство, что они все еще играют по правилам, которые написал кто-то другой.

## Цена равновесия

В Женеве, в кабинете, который больше походил на центр управления реальностью, чем на офис, Координатор Элиас Ван Дорн закончил прослушивать аудио протокол. Голоса ученых из «Колыбели» стихли, но их эхо все еще висело в воздухе, наполненном запахом озона и старых книг.

На огромном голографическом дисплее перед ним застыла схема. Не карта галактики, не сложные уравнения. Это была социо-динамическая модель человечества. Миллиарды точек, связанных триллионами векторов – экономика, политика, культура, психология. Глобальная система, которую он и его предшественники строили и калибровали десятилетиями. Система, доведенная до почти идеального равновесия.

И в самом центре этой гармоничной паутины, как раковая опухоль, горела одна-единственная красная точка. «Аномалия «Колыбель»».

Ван Дорн откинулся в кресле. «Проект «Лестница Эшера»» его не слишком беспокоил. Это была физика, пусть и запредельно сложная. Он доверял законам Вселенной. Рано или поздно они либо найдут решение, либо упрутся в стену. Это был прогнозируемый, управляемый риск.

Но «Проект «Картограф»» …

Это было нечто иное. Опасное. Они собирались не просто изучать физику. Они собирались препарировать разум Люциуса Кларка. Пытаться понять его, систематизировать его гений, его безумие. И это было недопустимо.

Кларк в его системе был аномалией, которую он с трудом научился учитывать. Как непредсказуемая, но в целом стабильная черная дыра в центре галактики. Можно было выстроить систему вокруг нее, держаться на безопасном расстоянии. Но команда Рид собиралась не просто держаться на расстоянии. Они собирались прыгнуть в эту черную дыру. И если они преуспеют, если они смогут понять и, возможно, воспроизвести методы Кларка… тогда в его идеальной системе появится не одна, а пять, шесть, десять непредсказуемых аномалий. И это будет началом конца. Равновесие не выдержит.

Ван Дорн нажал кнопку на подлокотнике кресла.

– Марк, зайди.

Дверь беззвучно открылась, и на пороге появился его адъютант.

– Координатор?

– Наш «Консультант» нуждается в новой директиве, – медленно произнес Ван Дорн, не отрывая взгляда от красной точки на голограмме. – Передай по каналу «Омега». Кодовая фраза: «Садовник рекомендует прополку».

Марк слушал, не меняясь в лице, его мозг фиксировал каждое слово.

– Директива следующая, – продолжил Координатор. – «Проект «Лестница Эшера»» не трогать. Пусть ищут. Это полезная трата энергии, которая удержит их от более опасных мыслей. А вот «Проект «Картограф»» … требует нашего пристального внимания. Его необходимо… скорректировать.

Он сделал паузу, подбирая слова.

– Команда Чжана и Ито получит полный доступ ко всем запрашиваемым архивам. Личное дело Кларка, психологические профили, записи его старых лекций. Все, что они попросят. Но некоторые из этих данных должны быть… слегка повреждены. Искажены. Недостаточно, чтобы вызвать подозрения, но ровно настолько, чтобы направить их анализ в неверном направлении.

Ван Дорн посмотрел на Марка.

– Я хочу, чтобы они составили портрет Кларка. Но не того, который есть, а того, которого мы им нарисуем. Портрет гения, чьи озарения вызваны не уникальной логикой, а, скажем, последствиями детской психологической травмы или скрытой формой неврологического расстройства. Пусть ищут ответы в его прошлом, в его эмоциях. Пусть утонут в этом болоте фрейдизма. Это займет их надолго и уведет максимально далеко от сути его мышления. Ты понял?

– Так точно, Координатор, – кивнул Марк. – «Прополка» для «Картографа».

– Именно, – сказал Ван Дорн. – Исполняй.

Марк молча вышел, и дверь за ним закрылась. Координатор остался один на один со своей картой мира, на которой красная точка аномалии продолжала угрожающе пульсировать. Он не мог ее уничтожить. Но он мог построить вокруг нее лабиринт.


В это же время в «Колыбели», в своем «Нефритовом павильоне», Чжан Вэй сидел перед голографическим проектором. Он уже набросал предварительную структуру «Проекта «Картограф»». Это была элегантная, многоуровневая диаграмма, похожая на генеалогическое древо. На вершине – «Кларк». Ниже – ветви: «Научные труды», «Публичные выступления», «Психологические профили», «Биометрия», «Анализ речевых паттернов».

Его работа была прервана, когда тонкий браслет из черного нефрита на его запястье – безделушка, которую все считали простым украшением – стал едва заметно теплым. Чжан Вэй, не меняя позы, положил на него пальцы левой руки, словно поправляя. Под подушечками пальцев ожили и пришли в движение крошечные, микроскопические штырьки, складываясь в символы шрифта Брайля. Тактильный, бесшумный, абсолютно приватный язык. Сообщение было коротким. Пальцы замерли на гладкой поверхности браслета.

Чжан Вэй не изменился в лице. Он продолжил свою работу, с еще большим педантизмом детализируя каждый пункт. Он добавил подраздел «Анализ невербальных сигналов», «Сопоставление биометрии с моментами «озарений»». Он строил самую совершенную ловушку для разума, которую когда-либо видел мир.

Он думал о директиве, которую предвидел и которую только что получил.


Выйдя из кабинета Координатора, Марк не направился к терминалу связи. Вместо этого он спустился на двенадцать уровней ниже, в сектор «Дельта», где располагался крипто-архив Всемирного Совета. Это было холодное, стерильное помещение, где самые важные секреты человечества хранились не на сетевых серверах, а на кристаллических носителях в вакуумных ячейках.

Используя биометрический ключ и личный код Координатора, он получил доступ к ячейке «Кларк, Л. – Психологическое досье. Пост-инцидент «Икар»».

В это же самое время Элиас Ван Дорн в своем кабинете открыл другой канал связи. Самый защищенный. Прямую линию с «Прометеем». На голографическом экране не появилось ни лица, ни аватара. Только ровная осциллирующая линия, похожая на кардиограмму.

– «Прометей», – произнес Ван Дорн. – Гипотетический запрос.

– Слушаю, Координатор, – ответил голос, лишенный интонаций, но содержащий в себе гул триллионов одновременных вычислений.

– Рассчитай вероятностные риски для стабильности глобальной социосистемы при следующих условиях. Группа А, обладающая высоким творческим и деструктивным потенциалом, становится объектом изучения для группы Б, обладающей высоким аналитическим потенциалом. Цель группы Б – создание прогностической поведенческой модели группы А.

Пока «Прометей» обрабатывал запрос, Марк в архиве уже работал с файлом. Он не просто вносил правки. С помощью специализированного программного комплекса он имитировал «цифровую деградацию» данных. В отчет психиатра, который гласил: «Субъект демонстрирует посттравматический синдром, выраженный в недоверии к авторитетам и гиперответственности», он добавил несколько «поврежденных» секторов. При восстановлении этих секторов стандартными алгоритмами, которые наверняка применит Чжан, фраза должна была прочитаться как:


«Субъект демонстрирует… [неразборчиво]… синдром, выраженный в… [неразборчиво]… недоверии к авторитетам… [неразборчиво]… и гиперответственности, возможно, уходящей корнями в детские [неразборчиво] отношения с отцом».


Он не давал прямого ответа. Он лишь подсовывал наживку.

– Анализ завершен, – раздался голос «Прометея». – Вероятность каскадного нарушения глобального равновесия – 91.3%.

– Прими новую вводную, – сказал Ван Дорн, и его голос стал ледяным. – Группа Б в ходе своего анализа получает доступ к данным по инциденту «Икар». Пересчитать.

Осциллирующая линия на экране замерла на полсекунды.

– Пересчет. Новая вероятность нарушения равновесия – 99.8%. Система становится не стохастической, а хаотической. Рекомендация: для сохранения стабильности системы необходимо полное и безвозвратное удаление всех данных, касающихся инцидента «Икар», из всех баз данных. Уровень угрозы: Омега.

Ван Дорн не колебался ни секунды. Он нажал кнопку связи с Марком.

– Марк, отмена «Прополки».

– Вас понял, – раздался спокойный голос из динамика.

– Новая директива. «Выжженная земля». Уничтожь все, что касается «Икара». Полностью. Оставь только официальную формулировку из некролога. Физические носители, цифровые копии, резервные архивы. Все.

– Принято, Координатор.

В крипто-архиве Марк остановил процедуру модификации файла. Он посмотрел на кристаллический носитель в своих руках. Затем он активировал другую консоль – терминал экстренной санации данных. Он вставил носитель в гнездо и инициировал протокол «Омега».

Система немедленно заблокировала действие. На экране появилась надпись:


«ТРЕБУЕТСЯ ТРОЙНОЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ. УРОВЕНЬ ДОСТУПА: КООРДИНАТОР, «ПРОМЕТЕЙ», ЗАМЕСТИТЕЛЬ КООРДИНАТОРА».


Марк, не моргнув глазом, отправил запрос по защищенной линии.

В своем кабинете Ван Дорн увидел на терминале запрос. «Подтверждаю», – произнес он, приложив палец к биометрическому сканеру.

Линия, изображавшая «Прометея», на мгновение стала ярче. «Подтверждаю», – безэмоционально констатировал ИскИн.

Третья отметка загорелась почти мгновенно. Заместитель Координатора, где бы он ни находился, был лишь функцией, которая всегда подтверждала волю своего начальника.

Надпись на терминале Марка сменилась на


«ДОСТУП РАЗРЕШЕН».


Он нажал единственную кнопку.

Послышался тихий, высокий гул. Ячейка, где хранился носитель, вспыхнула ослепительным фиолетовым светом. Через секунду кристалл, содержавший всю правду об агонии и смерти Елены Кларк, превратился в горстку серого, инертного пепла. В ту же секунду по всей сети Совета пошли зашифрованные команды, стирающие все резервные копии.