Анна Чайкина
Рыжие сапоги

Глава 1

Алина сидела за столом в углу легендарного клуба «Кризис жанра». Это место по своей популярности не уступало «Пропаганде» – многометровые очереди по пятницам выстраивались от самой трамвайной остановки. Публика собиралась разношерстная – от девочек, явно ищущих папиков, до маргиналов, которые действительно пришли послушать музыку. Стол был плотно заставлен посудой с объедками, разнообразными бокалами, пустыми и недопитыми, бутылками с алкоголем на любой вкус и грязными пепельницами. Из колонок неслось надрывное Believe me I just don’t care. Эта песня за полгода стала абсолютным хитом, хотя и не победила на Евровидении.

Сегодня собрались почти все девочки с работы, ее двоюродная сестра с подружками, незнакомые барышни, которых притащил брат, кто-то пришел со спутниками, и когда вечером они собрались за столом, сидели вплотную. Те, кому на этом застолье было неловко, делали вид, что им не голодно. Остальные лихо выпивали и хватали ту еду, до которой могли дотянуться. Все странности компании вуалировала громкая музыка.

Когда диджей начал ставить хиты типа «Ты вышла из мая» и «Земля в иллюминаторе», любительницы танцев потянулись к сцене, ритмично раскачивая бедрами, притопывая высокими каблуками и зазывно улыбаясь потенциальным кавалерам.

К рассвету народу за столом еще поубавилось: кто-то уехал домой, кому-то нашлась пара. Алина устало махнула брату, который, хорошо набравшись, выходил из зала с высокой блондинкой. Ей же не хотелось домой. Каждую пятницу она собирала тусовки в модных клубах. Ее не особо заботило, знакомы ли участники между собой, есть ли у них общие интересы, хотят ли большую или маленькую компанию. Она в этом видела свою миссию – знакомить и объединять людей. А может, сама пряталась от одиночества и скуки. Ее жизнь нельзя было назвать скучной, но была в Алине странного рода внутренняя пустота. Она не могла ее заполнить. В детстве, когда мать уходила во вторую смену на швейную фабрику и оставляла Алину одну дома, звуки пустой квартиры сильно пугали ее. Она сидела в оцепенении, боясь шелохнуться, пока не смаривал сон. В этой тишине она словно не могла думать, вместо мыслей в голове звучал непрерывный «пи-и-и-и-ик» – как ровная линия на мониторе, когда больной умирает. С тех пор Алина всегда окружала себя людьми – пусть они не подходили ей или были не интересны, иные вообще использовали ее для своей корысти, но Алина настойчиво поддерживала общение с любым, кто не игнорировал ее. Могло показаться, что нет людей, которые ей неприятны, но вместе с тем невозможно было определить, кого Алина считает истинными друзьями.

Ее жизнь так похожа на сегодняшнее застолье, куда она пригласила людей, с которыми не обменялась даже дежурными фразами. Но на нее никто не обижался. Все выглядело органично: народу битком, музыка оглушает, орать через стол неудобно, и, в конце концов, важно же, что тебя пригласили. А приглашать Алина умела. Она была продавец от Бога и легко находила нужные слова. Кому-то нужна была компания, кому-то важный человек в этой компании, кто-то сам хотел быть важным человеком. Алина метко попадала в амбиции и интересы, поэтому ее пятницы всегда были полны людей.

Рядом с ней откуда-то из полумрака присел немолодой мужчина. Надо отметить, что в свои двадцать восемь Алина нравилась зрелым мужчинам – еврейская кровь придавала ее внешности домовитость, которую ищут те, кто постарше, кто уже хлебнул от капризных красоток с безупречными формами. В Алине было едва уловимое, почти материнское снисхождение. Мужчины будто чувствовали, что в ее компании можно выпить и рассказать матерный анекдот. И Алина не закатит глазки, а тоже посмеется. И при этом, она не «свой парень» – ее внешность вполне тянула на роковой типаж. Длинные темные волосы, большие, почти черные глаза, нос с греческой горбинкой, выразительная складка над губой, ровные белые зубы. Алина не была худышкой, но все было на месте – грудь, талия. Бывает, что лишний вес у женщины скопится в одном месте и портит всю фигуру – худая, а живот выпирает. Алине природа сделала подарок – в любом весе выглядеть пропорционально и сексуально.

– Скучаешь? – пьяно улыбаясь, начал было мужичок.

Несмотря на помятый вид, в нем угадывалось материальное благополучие. Алина быстро приметила дорогие часы, манжеты с запонками, туфли ручной работы. Под расстегнутым воротом белой рубашки блестела толстая золотая цепь. Алина растянула губы в улыбку и, чуть повернув голову, позвала через плечо:

– Тоня, – точно с такой интонацией, как звали «Людку» в «Любовь и голуби», – Тонь, по-моему, это к тебе.

Мужичок от неожиданности молча уставился на Тоню. Он не понимал – его вроде не отшили и в то же время даже не удостоили ответом. Тоня, сидевшая через стул, уже перебралась ближе. Худенькая, в обтягивающих джинсах со стразами, с длинными русыми волосами, уложенными в вялые локоны, она сверкала глазами и демонстрировала интерес. Алина и Тоня работали вместе, и Алина точно знала, какие мужчины в фокусе у ее подруги. Состоятельный, желательно не слишком умный (у Тони был ограниченный кругозор), щедрый и вовсе не обязательно свободный.

– Антонина, – она протянула ему тонкую кисть с множеством мелких колечек и браслетов. – А мы с Алиной вместе работаем, – защебетала она. Мужичок неуклюже взял руку и закивал. – А вы какими судьбами? Что-то я вас за столом не видела.

– Да я с ребятами с другого стола, – он махнул в сторону сцены.

– А я-то думала, – протянула Тоня, разглядывая компанию у сцены. Там сидели еще трое – такие же подпитые, в не свежих, но дорогих, костюмах, располневшие от сытой жизни и ищущие приключений на вечер. Точнее, уже на утро.

– А вы, Тонечка, только за своим столом отдыхаете? Так мы это быстро исправим, – и мужчина махнул своим знакомым рукой, приглашая переместиться. – Меня, кстати, Володя зовут.

– Очень приятно. Ой, какая песня! – и Тоня закачала головой в такт музыке. Не спрашивая, она решительно взяла Володю за локоть и потянула в сторону сцены.

Алина несколько минут наблюдала за танцполом, где Тоня старательно исполняла современные па, то прижимаясь к новому знакомому, то отстраняясь от него, видимо, чтобы он смог полюбоваться. Алина знала: дальше Тоня под предлогом подышать воздухом вытащит его на улицу, чтобы оценить автомобиль и обсудить ключевые детали: женат – не женат, жилье-работа. Если резюме подходящее, Тоня предлагала переместиться в более уединенное место, если же нет, она ловко включала звонок на своем телефоне и разыгрывала разговор с няней, которая сообщает, что ребенок страшно затемпературил, и ей нужно срочно вернуться домой. Она считала, что такой способ избавляет ее от обид нежеланных знакомых.

Алина спустилась в уборную. На выходе ее встретила воодушевленная Тоня.

– Все, Аль, я уехала. Представь, у него «Кайен». И он не женат! Алька-а-а, – протянула Тоня, – кажется, это мой шанс. Он не быдло, по разговору – культурный, начитанный.

– Это ты за последние пять минут выяснила? – прищурившись, с ноткой сарказма спросила Алина.

– Да брось, – беззлобно отозвалась Тоня, – он там что-то процитировал или пошутил, я не разобрала, а переспрашивать неудобно было.

– Ну, главное, чтобы в машине удобно было, – они обе засмеялись. – Пойдем, провожу тебя. Хоть номера машины посмотрю, а то вдруг он маньяк.

Девушки обменяли в гардеробе номерки на одежду и, накинув пальто, поднялись к выходу. Володя курил со своими товарищами. Заметив Тоню, он поспешно попрощался с ними. Перекинувшись шутливыми любезностями с Алиной, Володя галантно усадил Тоню в автомобиль и сел за руль. В начале нулевых пьянство за рулем еще не было страшным грехом, и многие приезжали в клубы на машинах. Агрегаторы такси появятся лишь годы спустя, поэтому считалось, что сесть за руль нетрезвым безопаснее, чем уехать с частным водителем посреди ночи.

Алина махнула рукой отъезжающей машине и закуталась в пальто поглубже. Ноябрь подходил к концу, и по ночам стоял минус. Девушка достала из сумочки телефон, экран по-прежнему пуст. Саша не звонит и не пишет. Ее бывший уже бы извелся. Он вообще не выносил клубы: если они ходили вместе, он ревновал ко всем, с кем она находилась на расстоянии ближе метра, а если он оставался дома – было еще хуже. Звонки и сообщения шли непрерывным потоком, и стоило не ответить, через полчаса он являлся с выяснениями.

Бывший и Саша были полными противоположностями друг другу, и если бы кто-то взялся составлять список положительных и отрицательных качеств этих мужчин, ни одна графа не совпала бы. Бывший относился к категории селфмейд – свой бизнес он начинал в Твери в полуподвальном закутке, торгуя секонд-хендом. Потом он начал встречаться с девочкой-дизайнером, вот у нее и появилась идея открыть свадебный салон. Что-то она шила сама, бо́льшую часть закупали по дешевке в Турции. В девяностые этот турецкий ширпотреб казался изысканным, и очень быстро маленький салон превратился в сеть из трех крепких магазинов. Они даже начали заниматься организацией свадеб. Но на свою беду девочка-дизайнер решила нанять менеджера по пиару. Идея была в том, чтобы открыть магазины в соседних Торжке и Клину, но появившаяся Алина замахнулась на Москву. Тем более, швейное дело ей было знакомо с детства. Она так бойко начала пробивать рекламные площадки и места под аренду в столице, что бесповоротно очаровала бывшего. Девочку оставили дизайнером в Твери, а Алина, отыграв пышную свадьбу с королем свадебных салонов и прихватив с собой маму в качестве швеи и помощницы с будущими внуками, укатила в Москву. Правда, там их ждало разочарование. Бывший оказался мелковат для сурового столичного бизнеса, они смогли открыть лишь один салон, который вытягивал все соки из тверских магазинов. Через два года Алина подала на развод, устроилась в сеть салонов мобильной связи и отправила маму домой.

Что до Саши – наследник династии. Его дед был не просто известным художником, его вписали в энциклопедию искусств и изучают в институтах как родоначальника современных направлений. Отец всю жизнь работал театральным режиссером, тоже почитаемым. На стыке девяностых-нулевых, когда театр умирал, он умудрился стать собственником кинотеатра и пробить финансовую господдержку на его перестройку под театральную площадку. Так появился его личный театр, где он экспериментировал на злобу дня, неплохо зарабатывая. Мать – в молодости актриса, выйдя замуж, последовала семейной традиции: муж творит, жена – очаг. Сашу растили как наследника, как носителя гена одаренности, если не гениальности. Он закончил ГИТИС, но идти в папин театр не спешил. Вместо этого он выпросил денег, напряг семейные связи и начал снимать кино. Фильм получился замысловатым, но теперь Саша всем представлялся кинорежиссером и сценаристом. Он был избалованным вниманием, эгоистичным и обидчивым. Женщин любил, но только красивых и чтоб не доставляли хлопот. Никогда не тратился на подарки, но мог сделать красивый жест на глазах у знакомых, оплатив такси или вручив несколько купюр со словами «купи себе что-нибудь нарядное». Никто в его окружении не смог бы упрекнуть его в скупости, и только его подружки знали, что он легко забывал проявлять внимание, когда это действительно требовалось, а если доходило до выяснений, так и вообще требовал вернуть все, что потратил.

Они познакомились, когда Алина решилась на отчаянный шаг – снять рекламный ролик для свадебного салона. Тогда любой уважающий себя бизнес стремился на телевидение, это был показатель успеха и востребованности. Но даже самый нелепо склеенный ролик в непрайм-тайм стоил баснословных денег. Алина, вдохновленная рекламой «Персоны», где «лучшие руки трудоустроим», уже мечтала об известности в духе «лучшие невесты у нас». Она приехала на встречу с коммерческим менеджером обсудить количество и время выходов ролика, а Саша ошивался неподалеку в поисках работы. Тусовка нужных людей часто определяла, кто и что будет снимать, выпускать и сколько на этом зарабатывать. Фамилия фамилией, но Саша искал собственной славы и очень стремился оказаться в нужное время с нужными людьми. Алина понравилась ему сразу. Потом он будет часто говорить ей: «В тебе все, как я люблю». Правда, со временем станет добавлять к этому: «Только с характером не повезло».

Они разговорились в коридоре, спустились в кафе и проболтали там полтора часа. Алина была очарована. Такой не похожий на всех, кого она знала. Ироничный, галантный, так спокойно рассуждает на любую тему и так уверенно ухаживает. Господи, да он воплощение ее самых смелых фантазий! И он заинтересован: пригласил – нет, не в кино, или там банально в ресторан, он пригласил на выставку современного искусства и обещал достать билеты в самый модный московский театр. Это, конечно, почти невозможно и только «своим», но Саша сможет, ведь его отец главреж этого театра.

Закрутилось все так естественно и быстро. Сашина компания одобряла, некоторые подходили и намекали, что она задержалась дольше остальных, а это не просто так. Алина тонула, летала, купалась в страсти. Они не могли наобнимать друг друга, каждое мгновение рядом ей хотелось коснуться его, назвать ласковым именем, ей словно не хватало слов, чтобы объясниться ему в любви, а в секунду расставания она уже грезила следующей встречей.

Через три месяца бурных свиданий в гостиничных номерах Алина забрала из ЗАГСа свидетельство о разводе, а еще через три месяца Саша предложил познакомить Алину с мамой. И это была не та встреча, где взрослый сын представляет маме свой выбор, это были смотрины, от исхода которых зависела судьба их отношений. Именно мама решала, достаточно ли хороша девушка, чтобы отношения перешли в серьезную и длительную фазу.

Конечно, тогда Алина всех тонкостей не знала, но волновалась страшно. У нее даже затряслись руки, когда они вошли в трехэтажный особняк в самом центре Москвы. На каждом этаже было всего по две квартиры. Их давали очень заслуженным работникам искусства Советского Союза, и в каждой квартире было не менее шести комнат. Алину поразила эта квартира, полная картин, антикварной мебели и запахов музейной затхлости, красивой лепнины на потолках и огромных двустворчатых дверей. Одна из комнат была дедушкиной мастерской, которую превратили в мемориальную домашнюю галерею. Также имелась гардеробная. В то время Алина даже не могла представить, как можно целую комнату превратить в шкаф. Три спальни – у каждого своя. И зал – для приема гостей и семейных обедов. По стенам комнат и коридоров были развешаны картины, дедушкины и подаренные ему современниками, известными и не очень. Стол в зале, круглый и огромный, занимал две трети комнаты. Шкаф со стеклянными дверцами ломился от изобилия фотографий и памятных сувениров. Вот дедушка с Хрущевым, принимает из рук руководителя ЦК КПСС государственную награду, вот он же по-дружески обнимает молодого композитора Щедрина, а рядом фотография Плисецкой в костюме Сююмбике и подпись: «С любовью великому мастеру».

Сашина матушка неслышно подошла к зачарованной Алине как раз в момент, когда та разглядывала балерину:

– Отец моего мужа в последние годы жизни руководил художественно-декоративной частью Большого и участвовал в создании многих декораций и костюмов. Майя Михайловна и Родион Константинович часто бывали в этом доме, – мать снисходительно глянула на кивающую Алину и продолжила: – А это, – она достала фотографию своего мужа рядом с ухоженной, строго одетой женщиной, – а это Сашулин папа с Екатериной Алексеевной Фурцевой. Он тогда поставил Гамлета на Таганке, и этот триумф она, конечно, тоже оценила. А вот еще одна интересная фотография, – отодвинув передние рамки, мать достала небольшое черно-белое фото. Молодой мужчина и женщина, в которой угадывалась Людмила Гурченко. Алина невольно хмыкнула и тут же смутилась за свое недоверие. – Да-да, это она, – уловив интонацию гостьи, продолжила мать, – Люся Гурченко. У Станислава Игоревича был с ней роман в юности. Люся часто бывала здесь, а это, – она обернулась к столу и бережно дотронулась до плетеной скатерти, – ее подарок. Вы, наверное, слышали, она много шьет. Свои костюмы, интерьерные вещицы.

Алина разглядывала скатерть и не могла избавиться от мысли: смогла бы она хранить подарки и фотографии бывшей, пусть даже такой великой. Тем более такой великой. На видном месте…

– Вы, наверное, думаете, как я могу так спокойно об этом говорить? – и в голосе этой властной женщины Алина услышала не вопрос, а поучение. – Это часть жизни моего любимого мужа. Красивая и важная часть. Люся очень повлияла на его творчество, и если бы не их разрыв, мы бы никогда не увидели на сцене такого пронзительного Раскольникова. Я тогда играла Сонечку и впервые в жизни поняла, как личная драма режиссера может сотворить чудо на сцене.

Она театрально вдохнула, подняв подбородок и чуть отвернув голову. На секунду задержала дыхание, прикрыв глаза подрагивающими ресницами, и выдохнула, словно собираясь с силами после глубоких переживаний. Алине захотелось обнять эту красивую женщину, полную достоинства и ответственности за то, чтобы все, даже самые интимные, и, может, неприглядные, детали биографии великого рода звучали как драматургические кульминации, без которых спектакль обречен.

– Елена Васильевна, вы… – Алина запнулась и потупила взгляд.

Но именно этот ее порыв стал поворотным в их знакомстве. Мать будто поняла, что эта девочка – простая, без роду и денег – чувствует главное. Миссию женщины рядом с наследником рода. Любая другая – актриса или просто телевизионщица, среди которых, по мнению Елены Васильевны, сплошь выскочки, готовые идти по головам, – такие только при упоминании фамилии начинают трястись от вожделения славы и денег. У Алины не яркая, но милая внешность – с ней удобно выходить в свет, не отвлечет внимание, но дополнит образ творческого мужчины. Возможно, она недостаточно начитанна, но, в конце концов, сколько раз ей, Елене Васильевне, с ее блестящим образованием и тысячами заученных строк, приходилось демонстрировать эрудицию – не так много, чтобы при выборе пары для сына это стало проблемой. Тем более, современная молодежь не отличит Пушкина от Лермонтова, куда там до изысков переводов Шекспира – Пастернак, Маршак… «Рассеянный с улицы Бассейной» – вот, пожалуй, и все про Маршака…

– Расскажите о своей семье, Алина, – мягко улыбаясь, попросила Елена Васильевна, когда они втроем сели за стол.

– Ну, мама, – нарочито недовольно произнес Саша.

– А что такого? В конце концов, мы ведь именно для этого сегодня встретились, правда, Алиночка? Вы же совсем не против моего любопытства?

– Нет, конечно нет, Елена Васильевна, – в голосе Алины звучали заискивающие нотки. – Я родилась в Твери, и моя мама швея. Кстати, ее платья были бестселлерами в наших салонах.

– Салонах? – подняв бровь, Сашина мать пристально посмотрела на Алину.

– Да, – отозвался Саша, – я тебе не говорил, у бывшего мужа Алины было что-то вроде свадебного салончика.

Сашино лицо исказила презрительная ухмылка. Он бесконечно завидовал любому, кто мог зарабатывать, не опираясь на связи или состояние семьи. И всегда хватался за возможность обесценить таких людей. А в случае с бывшим Алины это было легко и естественно.

– Не знаю, что там за бизнес у него в Твери. Наверное, там можно продавать секонд-хенд в подвале и называть это бизнесом, но в Москве получилось полное фиаско. Он развелся с Алиной и смылся в Тверь, оставив ей юридические и финансовые хвосты. Все так, милая?

Алина только кивнула. Ей казалось, что история с бывшим мужем должна прозвучать с бо́льшим достоинством, но раз Саша решил рассказать матери именно так, значит, он знает, как правильнее.

– Что ж, – Елена Васильевна вытянула губы трубочкой и акцентно переложила чайную ложку со стола на блюдце, – то, что вы были замужем, скорее плюс. Целомудренность сейчас вызывает больше вопросов, чем развод. Да и то, что вы испытываете финансовые трудности рядом с мужчиной или из-за него, это тоже хороший опыт. – Она снова улыбнулась Алине.

– Да, вы правы.

Алине хотелось добавить, что бизнес был не таким уж и плохим, и юридические и финансовые хвосты означали лишь закрыть ООО и заплатить последний налог, на что бывший оставил достаточную сумму. Но она лишь ответно улыбнулась Елене Васильевне.

– А ваш папа? – вдруг спросила Сашина мать.

– Мои родители в разводе, – Алина невольно начала заправлять прядь волос за ухо, – я почти с ним не общаюсь. Он экскурсовод.

Отец Алины и правда в то время был экскурсоводом. Потому что больше никуда не мог устроиться после освобождения. Он отсидел четыре года. До этого отец работал преподавателем истории в ТГУ, и у него закрутился роман с одной из студенток. Когда ее мать узнала об этом, его посадили – девочке не было восемнадцати.

– О, а я и не знал! – Саша запихнул большой кусок пирога в рот и продолжил: – М-м, это же вжуть как инте…гесно..

– Сынок, что за моветон!

– Мам, ну ты так вкусно готовишь, что хочется откусить побольше. Как там дед говорил, большому куску рот радуется?

– Ладно-ладно, – мать с умилением смотрела на Сашу, – в конце концов, все ж свои, – и она перевела взгляд на Алину.

– Елена Васильевна, поде́литесь рецептом? Никогда не видела Сашу с таким аппетитом, – Алина ненавидела, когда мать или свекровь делились с ней своим кулинарным мастерством, но здесь этот избитый ход был так кстати.

– Моя девочка, – Елена Васильевна вдруг сделала серьезное лицо с налетом философской грусти, – если у вас с Сашей дойдет до свадьбы, мне придется поделиться с тобой многими рецептами, и большинство из них, как ты понимаешь, отнюдь не кулинарные.

Через три месяца Алина с чемоданами стояла на пороге Сашиной спальни, внимательно слушая Елену Васильевну. Инструктаж был подробным и включал все нерушимые правила жизни в этом доме. Как кого следует называть, то есть никаких зайчиков – Алина и Саша. В спальне – как угодно, в местах общего пользования – только так. С семи до восьми санузлом пользоваться нельзя, это время для родителей. Можно воспользоваться гостевым, но в нем есть только рукомойник. Ванна одна, ведь когда делали ремонт, никто не рассчитывал жить двумя семьями. «Вот когда и если вам выпадет привилегия сделать в этой квартире ремонт, конечно, предусмотрев мемориальную комнату отца, тогда и будете думать, делать вам две ванные, чтобы уже вашим детям было удобнее приводить в дом возлюбленных, или нет». Последнее было сказано с нажимом.

Также было строго объявлено время приемов пищи, между которыми пользоваться кухней нельзя. Можно заказывать еду из ресторанов, но только не вонючую, есть в своей спальне и выносить пакеты из нее на помойку. Захламлять общее мусорное ведро этими коробками нельзя. После девяти вечера громкость телевизора не может превышать отметки десять на пульте. Позже Алина убедится, что такая громкость – почти немое кино. Но это были цветочки. Дальше Алине предъявили требования к домашнему внешнему виду, который не допускал никаких футболок, лосин и халатов, нечесаных волос по утрам. Колени и декольте открывать запрещено. И находиться в общих комнатах в присутствии родителей без видимой причины и интереса с их стороны – тоже. Так Алина стала официальной Сашиной девушкой.

Глава 2

«Телеbizz – наши цены за…бись!» Баннер с провокационным слоганом красовался на фасаде их флагманского салона. В самом сердце Москвы, на Тверской, на темных гранитных плитках величественного дома советской элиты теперь был растянут этот пошлый желтый плакат. Огромный, два на три метра – так, чтобы водители на светофорах могли прочитать все рекламные подробности. «Нормальные люди посмеются, ханжи возмутятся – наша задача зацепить каждого, облизать и обобрать», – так говорил собственник сотового оператора Telebizz Стас Глухов. Он сплошь состоял из провокаций и противоречий, любил эпатировать своим внешним видом, мог устроить сцену и материть сотрудников при клиентах, а потом тут же подарить всем присутствовавшим мобильные телефоны в качестве извинений. Алина считала его коммерческим гением. Его появление заставляло людей замирать и любоваться. Или бояться. Восхищаться или остервенело ненавидеть. Этот слоган появился на их рекламе год назад и имел эффект цунами, где каждая волна сильнее предыдущей. Радиостанции отказывались выпускать ролик даже с запикиванием, но нашлись и те, для кого деньги не пахли. После первых пяти эфиров продажи выросли в десятки раз, а через полгода сеть вошла в тройку лидеров сотовых операторов.

Алина привычно глянула на баннер. Дважды в день она посылала в офис отчет о состоянии рекламы. Утром – висит ли она ровно и чистое ли полотно. Вечером – работают ли гирлянда и прожекторы, освещающие желтый шедевр.

Она зашла в салон. Пусто – как всегда первая, только уборщица громыхает ведрами в подсобке. У Алины теперь был простой выбор: либо принимать полноценный душ и приезжать на работу с красивой укладкой, но на час раньше открытия, либо спать подольше и начинать вместе со всеми, но терпеть несвежесть тела, стесняясь лишний раз широко жестикулировать. Алина уже просила Сашу хотя бы подумать об отдельном жилье, но он отказывался наотрез. Ей казалось, что его семье нравится мучить ее, причем Саше даже больше остальных.

Алина скинула пальто. Черное, приталенное, со вставками тиградо – длинного, с завитками ворса овчины, пальто купил бывший. В Москве, задорого. Он действительно хотел, чтобы Алина выглядела как королева. Сейчас ничего подобного она купить не может. А Саша? Саша уже провел ревизию ее гардероба: два слишком откровенных, по его мнению, платья отправились в чемодан со словами «если разбежимся, можешь носить что угодно», остальное устроило. Однажды он пошутил, как удобно брать бывшую жену шмоточного спекулянта, не нужно тратиться на одежду. Ее бесили и обижали его шутки, его нежелание хоть в чем-то пойти навстречу, сарказм про бывшего и ее работу. «Работа для оборзевшей лимиты», – так он однажды выразился. Он будто выделял ее из массы «недоучек», подчеркивал, как ей должно быть сложно среди них. Но очень скоро Алина стала стесняться рассказывать о компании, в которой работала, о своей должности, которой гордилась, о малой родине и вообще старалась помалкивать, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Она присела на крутящийся стул за стойкой и ткнула пальцем в кнопку включения компьютера. Сегодня все менеджеры салонов должны прислать отчет по продажам. Ведь завтра корпоративное интервью, и от нее ждут экстремальных цифр. Глухов много раз подчеркивал на планерках, что салон на Тверской должен быть не просто самый проходимый, но и эталонный по всем показателям. Он его использовал в качестве аргумента в переговорах с поставщиками, франчайзи, инвесторами. Этими цифрами пользовались в отделе кадров и на всех корпоративных тренингах, к ним в салон присылали на стажировки, и сама Алина многократно выезжала на другие точки, чтобы преподать мастер-класс. Глухов уже дважды намекал на повышение. Должность руководителя отдела продаж, в народе РОПа, открывала большие перспективы.

Алина методично сводила суммы из софта с кассовыми отчетами. Пока все складывалось в более или менее предсказуемую картину. Но вдруг что-то неприятно кольнуло, и Алина поднялась на несколько экселевских строк выше. Нет, ей не показалось. Поднимаясь выше и выше, она сравнивала цифры. В голове крутилось: «Нет-нет, только не это…», сердце уже пульсировало у горла. Она прекрасно знала, насколько высоки шансы воровства. Система контроля не безупречна, в ней слишком много слепых зон. Алина уже прошла свое «разбитое сердце управляющего». На Тверскую ее перевели с Долгоруковской. Ей так нравился коллектив маленького уютного салона – два продавца и завскладом. Все такие хорошие девчонки. Совместные чаепития в подсобке, истории из личной жизни – они так сблизились за полгода. С одной из них Алина регулярно выходила в клубы по пятницам, и они ночевали вповалку в ее съемной квартире, где некоторое время она жила до переезда к Саше. Казалось, они подружились.

Воровство вскрылось случайно, Алина просто услышала отрывок разговора. Девочки продавали телефоны, которые предназначались для акции, без скидки. Клиент платил полную стоимость, а в программе телефон проводили со скидкой. Вот эту разницу они и делили. Алина просмотрела видео за предыдущие дни и даже не смогла понять, что ее ударило сильнее. То, какие суммы шли мимо кассы, и ей сразу стало понятно, почему премии, которые она выбивала в офисе, девочки встречали с прохладцей, или то, как лицемерно эти люди улыбались ей в глаза, ежедневно подставляя под увольнение. Развязка была стремительной, Алина представила все видеозаписи и отчеты в офис и лично объявила им об увольнении. «Подружки» плакали, но ни одна не извинилась перед Алиной.

В этот раз схема была посложнее: в системе продавцы подключали дорогие тарифные планы, а по кассе пробивали самый дешевый. Алина с замирающим сердцем открыла данные за предыдущий месяц. То же! Она прошляпила, не обратила внимание. Так, октябрь, сентябрь… Август – чисто. Что же случилось в сентябре? А-а, в сентябре пришел красавчик Толя. Алине он сразу показался слишком смазливым и болтливым. Она горько вздохнула, бесцельно бегая курсором по монитору, потом встала и направилась в подсобку за кофе. Нужно было подумать, как лучше это подать в офисе. Почему-то ее не оставляло чувство, что в этот раз финал будет сложнее.

Салон был двухэтажным, и второй этаж, организованный как балкон, с которого можно наблюдать происходящее внизу, очень нравился Алине. Быть не сразу на передовой с клиентами, а видеть, как справляются продавцы, и включаться только в сложных ситуациях. Алина любила продажи, но рутинные симкарты и дешевые телефоны ее выматывали. То ли дело клиент, пришедший за дорогим Nokia! Преодолеть все его сомнения и видеть счастье обладания новеньким устройством. Алина знала: нет ничего сильнее желания купить дорогую вещь, если человек уже держит ее в руках. Одень невесту в самое дорогое платье, которое ей к лицу, – деньги всегда найдутся. Люди сокращают бюджеты на еду или украшение стола, берут дополнительные кредиты, но всегда находят путь к той вещи, которая дает им ощущение значимости.

Алина никогда не продавала вещи, она всегда продавала статус. Вот зашел нувориш в костюме – «о, этот телефон берут в основном бизнесмены, очень богатые люди… кстати, в ваших руках выглядит элегантно». Или молодой студент с заначкой от родителей – «с этим телефоном все девушки будут вашими». А вот дамочка, явно скучающая домохозяйка с Рублевки в поисках дорогих аксессуаров – с ней просто заискивать. Постсоветский сервис еще так уязвим, большинство продавцов не представляют себе, что обслуживать – это в том числе спуститься на ступень ниже перед клиентом, не уронив достоинства. Люди, генетически привыкшие, что продавец – это больше, чем обычный человек, это доступ к дефициту, связи и деньги – вдруг сталкиваются с покупателями, которые были за границей, у которых в сотни тысяч раз больше и денег, и связей. И выходит с обеих сторон раздражение. Поэтому на своих стажировках Алина всегда говорила: «Секрет успеха прост: улыбайтесь и не делайте клиенту одолжение. Работайте с ним так, как если бы он делал одолжение вам». Однажды Алина прочитает эту фразу в книге Глухова. Он издаст книгу о себе. И присвоит эти слова, даже не упомянув Алину, потому что она так и не станет его РОПом.

Глава 3

Планерка длилась уже третий час. Это было ежегодное и довольно мучительное мероприятие. В конце ноября или в самом начале декабря каждый менеджер подводил итоги своей работы, сравнивал результаты с поставленными год назад целями и получал обратную связь от своих коллег. Резюмировал эту прилюдную экзекуцию лично Глухов. Он выбрал это время не случайно – идеально для мотивации продаж в декабре, самом лакомом сезоне для любого бизнеса.

Такие интервью делились на несколько дней – по округам Москвы. Сегодня был день ЦАО, приехали пять флагманов, остальные салоны с мелкими выручками представляли «кустовые» менеджеры – по восемь салонов. Их было еще десять человек. На планерке присутствовали руководители отделов – склада, кадров и рекламы. Для новичков творился сущий ад, сотрудники поопытнее знали, что увольнений обычно не следует, но несколько унизительных минут выдержать все же придется. Глухов никогда не хвалил – тактика была предельно проста: справился – повезло, или цели были занижены, или обстоятельства удачно сложились. Обычно никто не мог сформулировать свой вклад в выполнение плана, а это автоматически переводило менеджера в пассивную позицию. «Вы не проактивны, вы в пассивной позиции», – этот любимый пассаж Глухова стал притчей во языцех. А если план был не выполнен, тут уж Глухов не скупился на всевозможные эпитеты, означавшие непродуктивную деятельность и слабые профессиональные качества.

– Что вы тут перекладываете листочки? Что вы в них пытаетесь найти, свои мозги? А может, хоть какой-то управленческий результат?! – между своими язвительными вопросами Глухов делал паузы. Тишина и духота распирали стены его просторного кабинета. Девочка, которой был адресован этот сарказм, сидела с уже пунцовым лицом.

– Но я… я просто хочу сказать, что последний квартал мы закрыли с приростом в пятнадцать процентов, – казалось, она вот-вот задохнется от волнения.

– Что? Вы сама идиотка? Или меня за идиота держите? Ваши пятнадцать процентов – это долбанная инфляция! Закрыли они с приростом, – передразнил он. – Все по вашему кусту, идем дальше. Алина.

– Да, Станислав Юрьевич, – она выпрямилась на стуле и приподняла документы вертикально, стукнув увесистой стопкой по глянцевой столешнице. – У нас тоже общий прирост составил пятнадцать процентов, – присутствующие смотрели на нее как на самоубийцу, на лице Глухова было что-то вроде искреннего недоумения. Он ухмыльнулся, но прежде, чем опомнился, Алина продолжила: – Да, но это не значит отсутствие результата. За последние полгода у нас снизилась проходимость, это связано с тем, что сеть запустила еще один салон в Камергерском. Оба салона для сети дают больше, но для Тверской это внутренний конкурент. Таким образом, поток упал, а выручка выросла. Это значит, что вырос наш средний чек. Мы стали продавать более дорогие телефоны и больше аксессуаров к дешевым.

«Шах и мат», – пронеслось в ее голове, когда она передавала распечатки Глухову и остальным. Глухов внимательно изучал бумагу. Наконец он оторвался от листка и посмотрел на нее, приспустив свою тонкую оправу на нос.

– Что ж, – он подбирал слова, – впечатляет.

Дальше воцарилось молчание. Когда потом Алина будет вспоминать детали роковой планерки, она поймет, что Глухов ждал именно Толиной истории. Он был готов и принял не спонтанное решение.

– У нас случилось сокрытие выручек, – твердо произнесла Алина.

Она было открыла рот, чтобы продолжить, но Глухов резко перебил ее.

– А вы уверены, что хотите это обсуждать публично?

– Ну как же, – на секунду замялась Алина, – эта схема будет полезна коллегам, чтобы знали, на что обращать внимание.

– Еще раз, – Глухов смотрел на нее, как если бы говорил: «дура, заткнись немедленно», – вы уверены, что не ошиблись? Очевидно, что эти грабли вам мерещатся везде. Но вы точно все проверили? У вас прекрасные показатели, выдающиеся личные продажи. А знаете что? – он резко улыбнулся, словно ему в эту секунду пришла гениальная идея. – Раз вы так прекрасно справились с Тверской и утверждаете, что это ваша заслуга, давайте-ка мы вас переведем в Камергерский! Поднимите выручки и там! Докажите нам, что это не случайность. Как вам идея? – он обвел хитрым взглядом людей в кабинете.

Многие прятали глаза – все понимали, что происходит что-то плохое. Никто не знал истинной картины. Этот перевод – как наказание, как игра «на слабо» – ничего хорошего не сулил. Лишь некоторые новенькие менеджеры, не знакомые с Алиной лично, закивали: мол, да, хорошая идея, а что такого…

Алина молчала. Хорошо зная манеры Глухова, она не хотела оправдываться или доказывать. Зачем? Дать ему повод глумиться дальше?

– Хорошо, – ей хватило выдержки говорить без истерики, без подступающих слез. В детстве она два года ходила в музыкальную школу и всегда помнила наставления своей учительницы: «Во время выступления ты можешь ошибиться сколько угодно раз, но финальный аккорд должен прозвучать по-королевски». – Я вас услышала. Я не, – она выделила голосом «не», – не уверена, что сопоставила данные верно, и я готова доказывать свою эффективность где угодно. Мне можно ехать прямо сейчас? – она аккуратно сложила документы стопкой перед собой и посмотрела Глухову в глаза.

– Можете ехать прямо сейчас – произнес тот скороговоркой. – Перерыв. Двадцать минут.

Все начали выходить под пристальным взглядом Глухова. Многие посматривали, как Алина укладывает сумку, как она натянутой струной выходит из кабинета. В коридоре ее догнала Тоня.

– Что случилось-то? Я ничего не поняла. Он за что так с тобой? – она уцепилась за локоть Алины, пытаясь ее притормозить.

– Тонь, – они остановились, и Алина вздохнула, пытаясь отдышаться от напряжения, – представь, сама не знаю. Помнишь того смазливого Толика? – Тоня кивнула. – Вот, в его смены нашла. Долго объяснять не буду, мутил с тарифами. Просто прикинь, он с каждого тарифа по пятьдесят рублей себе в карман складывал. При нашей проходимости в сорок клиентов это две тысячи за смену. Можешь себе представить, сколько он сделал за свои пятнадцать смен.

– Тридцать? – недоверчиво переспросила Тоня.

– Да, – открыв пошире глаза, подтвердила Алина. – У меня со всеми премиями десятка выходит, я радуюсь.

– Так, ну допустим, – проглотив эту информацию без комментариев, продолжила Тоня. – А Глухов-то почему так среагировал? Вы уверены – вы точно уверены, – спаясничала она. – Толя, говоришь? – Молча и пристально глядя в глаза Алине, она что-то томительно обдумывала. – Слушай, а не он ли протеже Глухова? Когда я в офис в сентябре приезжала, Татьяна Иванна с молодым парнем как раз из переговорки выходила. Они попрощались. И она мне рассказала, что Глухов попросил этого парня посмотреть. Мол, с отцом его знакомы, сына просит устроить. Если годный, определить на хорошую стажировку. «Говнистый, конечно», прикинь, она сразу его определила, но «надо, так надо». Лишних сотрудников, сама понимаешь, не бывает…

– И ты мне об этом только сейчас решила рассказать? – Алина наполнялась обидой.

– Ну чес-слово, Аль, ну ты меня знаешь…– Тоня растерянно моргала, как провинившийся ребенок. – Я тогда совершенно не подумала. Кто ж знал, что он за сына какого-то там товарища так рвать будет?

– Ну… – Алина поджала губы и сдержалась. – Ты поэтому с мужиками каждый раз нарываешься. Потому что не думаешь. Хотя, – скорее, подумала вслух Алина, – может, так жить легче… Как, кстати, ты с тем мужичком отдохнула?

– Нормально, – Тоня мечтательно расплылась. – Володя хороший. Там, правда, мать с пулей в голове, – Алина усмехнулась, – но терпимо.

Время поджимало, и Тоня, глянув на запястье с часами, обняла Алину:

– Все, побежала. Позвоню, когда закончит.

Алина проводила ее взглядом и повернула к выходу.

Дома ее ждал еще один сюрприз. Елена Васильевна велела своей домработнице Лиле навести порядок в комнате сына. Вещи были разложены параллельно-перпендикулярно по ящикам, одежда висела по убыванию длины, а личные вещи Алины – сувениры, старый фотоальбом и косметика – лежали в отдельной коробке, как если бы их отложили. Лиля бы не стала проявлять дерзость, так явно распорядилась Елена Васильевна. Каков намек! Ждать Сашу оставалось недолго. Алина машинально достала альбомчик с фотографиями и присела на край кровати. Вот она – хроника жизни. Обычно люди фотографируют то, мимо чего не хотят пройти и забыть. Они не носят фотоаппарат на работу или не фотографируют, как варят борщ, хотя, кажется, это и есть жизнь. Но свадьба, день рождения, отпуск – полистаешь, и ощущение сплошного праздника. Даже если с тем мужем давно не живешь, а дни рождения ненавидишь с детства. Память изменчива, и то, что еще вчера казалось ужасом, сегодня навевает улыбку, и наоборот, иллюзия счастья превращается в шрам на душе. Алина открыла снимок со своей свадьбы, где они вчетвером – она с бывшим и отец с матерью. Мама – небольшая, в красивом платье по фигуре, с прической на манер бабетты и, как всегда, с уставшим лицом. Сколько ей здесь? Почти пятьдесят. Что в ее жизни было, кроме работы и воспитания детей – так и не приходит ничего на ум. Алине было десять, а брату три, когда отец ушел. С тех пор мама ни разу не приласкала ее. Только упреки, что не помогала с младшим. Все, что Алина старалась сделать, чтобы порадовать мать, воспринималось как должное, без «спасибо», и сразу же сваливалось следующее: «А это кто будет делать – Пушкин?» Алина выходила не просто замуж. Стоя рядом с отцом, который вернулся из тюрьмы за несколько месяцев до свадьбы, она испытывала схожие с ним чувства. Оценить свободу, как возможность жить полноценно, распоряжаться собой и не чувствовать ничьего презрения в спину может только бывший заключенный. Девочки, мечтающие рано выйти замуж, отнюдь не всегда выходят за принца. Алина не выходила за мужа, а уходила от матери. Она невольно сравнила свою мать с Еленой Васильевной. И как бы плачевно ни складывалось, Алина все еще питала надежду понравиться Сашиной матери.

Дверь в спальню открылась, на пороге завис знакомый силуэт. Высокий, стройный – к тридцати двум Саша не обзавелся животом, как многие ровесники. Шикарные кудри до подбородка, небритость, крупные черты лица, потертая одежда – он выглядел небрежно, творчески. И только домашние знали, как много времени он уделяет этой самой небрежности и потертости. Саша театрально осматривался.

– Не верю своим глазам – ты сделала идеальную уборку?

– Нет, милый, когда бы я успела? Я же работаю, и у меня сегодня было интервью. – Алина говорила об этом накануне и ждала, что Саша хотя бы дежурно переспросит.

– М-м, значит, благодарить нужно Лилю, – Саша закрыл за собой дверь и начал переодеваться.

– Ты не хочешь спросить, как прошло, может меня уволили, – Алина чувствовала знакомое равнодушие. Мать тоже всегда все игнорировала.

– Как прошло, тебя уволили? – механически повторил Саша.

– Нет. Перевели в Камергерский, – она внимательно следила за его лицом.

– Поздравляю. Кстати, знаешь, мне тоже кое-что предложили, – казалось, Саша искренне не замечал Алининой обиды, – короткий метр. Конечно, не то, о чем я мечтал. Но зато для супер-рейтингового ситкома. Угадай? – Саша сиял.

В Алине боролись противоречивые чувства. Она страшно злилась, что он так запросто, так фантастически органично пропускает мимо ушей едва ли не все, что для нее важно. А, с другой стороны – она любила его и когда видела его трепетную радость, пусть и такую эгоистичную, ей хотелось обнять его. В ту минуту второе победило, в конце концов, она же его женщина. В приливах страсти он называл ее музой. А музы не злятся, не помнят обид, не устраивают разборки – они вдохновляют и поддерживают. Алина ласково взяла Сашу за руки:

– Скажи сам, – тепло его рук током пронзило все ее существо. Поразительно, как ее тело зависело от близости с этим человеком.

Вопреки обидам, унизительному отношению его семьи, бесконечным Сашиным изменам, которые по настоятельному совету его матушки лучше было не обсуждать («ты же не хочешь, чтобы скандал из-за минутной Сашиной слабости разрушил репутацию семьи»), вопреки бесчисленным рациональным аргументам, подталкивающим к разрыву этих мучительных отношений, она оставалась с ним. Никогда ни до, ни после их отношений физическое соприкосновение с другим человеком не приносило столь долгожданной эйфории. Алина узнает эту зависимость позже – когда после рождения дочери скатится в депрессию и начнет выпивать. Когда, просыпаясь по утрам, и пытаясь быть хоть как-то матерью, она будет желать только одного. Глотка вина. До трясучки. До бабочек в животе.

Глава 4

Алина махнула рукой из-за столика и приподнялась навстречу Тоне. Девушки обнялись, и, улыбаясь друг другу, расселись на диванчиках. Они встречались в кофейне в рабочий перерыв.

– Ну, как ты? – обеспокоенно заглядывая в глаза Алине, спросила Тоня.

– Да как… декабрь провалили, январь – тухлый, – начала Алина, но осеклась. Про работу говорить не хотелось.

– А что Саша? Вы, кстати, как Новый год отметили? Что он тебе подарил? Давай, хвастайся! – Тоня с нарочитым любопытством осматривала подругу. – Колись, серьги? – Алина отрицательно мотнула головой. – Часы, браслет? – та усмехнулась. – Ну, может, косметику дорогую? Тоже хороший подарок!

– Нет, не угадаешь, – ответила Алина с горечью. – Прекрасный скандал в гостях у его друзей. После чего мне пришлось возвращаться одной в дом к его родителям, благо, отец уже спал. Но с матерью объясниться пришлось. – Тоня с сочувствием смотрела молча. – Мать рассуждает просто: сын безупречен, все проблемы во мне.

– А из-за чего скандал-то?

– Видимо, из-за моих завышенных ожиданий. Я ему дорогой фотоаппарат для его Живого Журнала, а он мне: «Извини, закрутился, не успел». Ну я и обиделась немного, – Алина с чувством отпила кофе из чашки.

– Да-а-а-а, – протянула Тоня, – волшебно.

Минуты две они помолчали.

– А у тебя что? – Алине не хотелось дальше вдаваться в подробности своих новогодних злоключений.

– Володя сделал предложение, вот, – Тоня аккуратно положила на стол правую руку с бриллиантовым колечком на безымянном пальце.

– Так вы ж… – Алина подбирала слова, – два месяца всего.

– Да, ну а толку ждать!

– Узнать друг друга.

– И много ты своего узнала? Лучше я замуж выйду, пока не началось. Пока он влюбленный и порядочный мужик.

– А когда начнется? Когда он превратится в очередного… – и пока Алина подбирала слово, Тоня перебила ее:

– Ты ж своего не бросаешь. Володя хотя бы крутые подарки дарит. Ой, – она поднесла ладонь к губам, – извини, Аль, не хотела тебя обидеть.

– Да чего уж там, – Алина поставила локти на стол и положила лицо в ладони, – я и сама все понимаю.

Они снова помолчали.

– И когда ты планируешь свадьбу? Родители сразу на свадьбе знакомиться будут?

– Володя сказал: «Как захочешь, так и сделаем». Мол, скажи, сколько надо, я оплачу. Для него это не принципиально, у него ж вторая свадьба.

– А, так у него есть бывшая! Ты не интересовалась, почему развелись? Хотя бы его версию услышать, – Алина как могла, старалась скрыть иронию.

– Потому же, что и все разводятся – не сошлись характерами.

– О, ну это мое любимое, – Алина в шутку нахмурилась. – И что же в ее характере его не устроило? Он тебя еще не предупредил?

– Вообще-то, – Тоня вдруг стала напряженной, – предупредил. Вот ты сейчас сказала, и я вспомнила. Мы ехали в машине, ему позвонила мать, он с ней довольно долго разговаривал и как-то даже начал отвлекаться от дороги. Я тихонько ему знаками показала, что, мол, заканчивай, ты же за рулем, потом договорите. Он с ней попрощался, припарковался на обочине, вышел, открыл мою дверь и попросил выйти. Я вышла, и он начал говорить, тыкая мне пальцем в грудь на каждом слове: «Больше никогда, слышишь, никогда не прерывай мои разговоры. Особенно с мамой, поняла?» – Тонины глаза, полные ужаса, словно смотрели сейчас не на Алину, а в то страшное Володино лицо.

– Ничего себе, – эхом отозвалась Алина. – А ты что?

– Я что? Брякнула, что поняла, и молча поехали дальше. Честно говоря, мне в один момент показалось, что он меня оставит там, на шоссе.

– Тебе не страшно? Вы знакомы два месяца, а он уже тебя так воспитывает…

– Как тебе сказать. Страшно было в моменте. Я потом думала об этом. Крутой мужик – крутые методы, – Алина промолчала. – Ладно, распишемся, там видно будет.

– А тебя не настораживает вот это вот: «особенно с мамой»? – Алина на своей шкуре знала, как далеко может зайти треугольник мама – сын – невестка. – Ты готова быть его запасной женщиной? Все лучшее маме, а жена – так, по остаточному принципу…

– Но сейчас же это не так, он не отказывает мне ни в чем.

– Так сейчас ты с ним и не живешь, дорогая, – Тоня напряженно молчала. – Ладно, я не хочу с тобой ссориться. Твой мужчина – тебе решать. Я просто за тебя волнуюсь. Наверняка он лучший, а этот случай, – Алина забегала глазами, подбирая слова, – ну, может, мать болеет, Володя разволновался.

– Да, ты права, он просто разволновался, – подхватила Тоня, – действительно, я даже не спросила, что там, у матери – может, серьезное что…

На улице, когда пришло время прощаться, Тоня странно посмотрела и неожиданно спросила:

– Ты же знаешь, что твой бывший сошелся с нашей Натальей? – Алина остолбенела. – Ты серьезно не знала? Весь офис уже в курсе. А я еще подумала, какая ты умничка – ни слова.

– Как? Он ведь в Твери? – только и смогла выдавить Алина.

– Нет, как видишь. Он всего раз за тобой в клуб приезжал, когда ты напилась в хлам из-за своей новой любви, а она его там и заприметила. Я тогда еще тебе сказала: «Не жалко таким бывшим поделиться? А то смотри, как Наталья вокруг вьется…» Волосюшки распустила, рубашку до пупа расстегнула, губы в помаде, глаза с поволокой, – кривлялась Тоня. – Но, видно, твоему бывшему того и надо было. Не знаю точно, по-моему, съехались уже. Ладно, извини, что так вывалила на тебя. Чес-слово, думала, что ты знаешь. Побежала, чмоки.

Алина стояла на зимнем тротуаре, перебирая образы бывшего и Натальи. Игорь – невысокий и полноватый, плюшевый, с добрым лицом. Она не могла припомнить это лицо злым, оно становилось недоверчивым или расстроенным, но в нем будто отсутствовали мышцы, ответственные за злость, или там раздражение. А Наталья – такая вот картонная девочка двадцати пяти лет. Очень красивая, и на этом, пожалуй, все. Не та красота, которая «в страдании» по Достоевскому, и не та, что «основание пристрастий» по Толстому, и даже не та, что «выше мира и страстей» Александра Сергеевича – а просто правильные черты лица и складная фигура. Наталья мало говорила, стеснялась своего косноязычия. Шаблонные фразы, дежурные эмоции. Алина поставила их вместе – какое странное чувство. Ревность? Не похоже. Задевало то, что она мучительно не могла найти ничегошеньки, чтобы объяснить себе, как после нее он смог увлечься человеком такого скупого склада.

Зима была снежная в этом году, и на асфальте держался твердый слой снежного наста. Алина вдруг подумала, что смертельно хочет новые сапоги. Она достала из сумочки телефон, полистала телефонную книжку и написала короткое смс.

Вечером в арке метро Смоленская она встречалась с Анной. Анна, чуть старше, беспокойнее – знаете, есть такие люди, которым все вокруг говорят «не принимай все близко к сердцу». Алине она нравилась за ум и скромность. В глубине души ей хотелось быть такой же умной, чтобы можно было так же спокойно сказать, глядя на огромные картины в кабинете Глухова: «Неплохая реплика на Моне». Он сделал вид, что не услышал, но с тех пор никогда не повышал на нее голос, не позволял себе унизительных комментариев – словно сам не желал стать репликой в ее глазах.

Анна уже ждала. Они встретились, обменялись теплыми объятиями и сразу направились в магазин. «Рандеву» – там можно было встретить настоящую итальянскую обувь на самый взыскательный вкус! А вкус у Анны отменный – она три года училась в Италии. А потом еще работала в московском бутике Dolce&Gabbana, так что вычислить подделку она могла на ощупь, проводя пальцами по швам и фурнитуре.

Алина снимала с полки одну пару за другой – кое-что Анна просила примерить, какие-то категорически забраковывала. Некоторые модели – даже не разрешала снимать с полки, изображая лицом шутливую брезгливость или ужас. Они приближались к самой дорогой части магазина.

– Вот они, – радостно, как ребенок, Алина воскликнула, тыкая пальцем в пару рыжих высоких сапог.

Это были ботфорты, на высоком каблуке, зернистой кожи цвета опаленного солнцем кирпича. Анна кивала и улыбалась. Продавщица быстро принесла нужный размер, и – у Алины перехватило дух – как же божественно она в них выглядела. Все – пальто, сумочка, сама Алина, уставшая после работы – все преобразилось. Каждая женщина хоть раз в жизни встречала такую вещь. Не похожую на то, что носила до и после, неразумно дорогую и нечеловечески красивую…

– Я все равно их не смогу купить сегодня, – раздосадованно констатировала Алина, – у меня нет столько с собой.

– Хочешь, я могу добавить. Отдашь, когда сможешь, – предложила Анна.

– Нет, я должна с этим переспать. Вдруг завтра я вспомню эти сапоги, как минутную блажь – это всего лишь сапоги?..

– Не вспомнишь, – Анна слегка улыбнулась и покачала головой, – это Casadei, они не шьют «всего лишь» сапоги.

Вечером Алина легла спать, так и не дождавшись Сашу. Не отвечая на ее звонки, он коротко написал «занят». Похоже, у нее развивался иммунитет на такое поведение, раз вместо обычной бессильной злости она устало подумала, что лучше бы он написал сразу «отвяжись» – по крайней мере, честнее.

Среди ночи Алина проснулась от грохота упавшего стула и Сашиной возни. Он, еле держась на ногах, непослушными руками пытался снимать с себя одежду. Она включила ночник и обомлела от увиденного. Саша, регулярно приходивший навеселе, сегодня превзошел себя. Он, видимо, по дороге упал, и, может, даже валялся где-то – грязный, качаясь, он бессвязно мычал. Из кармана куртки свисал драный женский чулок. Алину охватило остервенение. Она взмыла с кровати и начала срывать с него одежду. Рывками, с силой, чтобы причинить боль. Когда Саша неуклюже пытался обнять ее, она хватала его руки и впивалась в кожу ногтями. Слезы катились из ее глаз градом. Она схватила его за ворот футболки и начала ее рвать, с яростью шепча только одно слово: предатель, предатель, предатель… Наконец, она толкнула его на кровать, он повалился и заснул в ту же секунду. Алина, трясясь и шмыгая носом, схватила одеяло и вышла из комнаты. Она долго сидела в гостиной в темноте, кутаясь и вытирая то и дело проступающие слезы, и лишь под утро забылась лихорадочной дремотой.

– Алина, Алина, – Елена Васильевна брезгливо трогала ее за плечо. Алина с трудом открыла опухшие глаза. – Потрудись объясниться.

– Сына спросите, пусть он объясняет, – Алина встала, без церемоний отодвинула с пути Сашину мать и прошлепала босыми ногами в спальню.

Вечером Саша ждал Алину дома. Он привел себя в порядок, похмелье прошло, оставалось только уладить, как он выразился, недоразумение. Стол был накрыт на троих. «Понятно, решили вдвоем меня укатывать», – с раздражением подумала Алина.

Ужин проходил почти в полном молчании. После нескольких дежурных вопросов и таких же пустых ответов Елена Васильевна, предварительно нацепив милое лицо, повернулась к Алине:

– Алина, детка, – Алина почувствовала то, что называют «холодок по коже», – Саша хочет извиниться. Сынок?

– Да, хочу! – в Сашиных словах вроде и было раскаяние, но больше в них было пафоса. – Прости! Прости, я несдержанный идиот, я не хочу тебя потерять. – Алина молчала. – Ну что мне сделать, чтобы ты простила меня? – Саша слегка стукнул кулаками по столу, как бы изобразил раскаяние, сыграл отчаяние.

– Ну, сынок, – тут же подыграла мама.

– А знаешь, ты, пожалуй, можешь кое-что для меня сделать, – Алина никогда не была простушкой и всегда знала, как извлечь выгоду из человека или обстоятельств, но все же еще никогда не шла так прямолинейно, чтобы продать свое прощение за пару сапог. – Мне нужны новые сапоги, и я присмотрела тут одну пару. Но купить я их не смогла – очень дорого. – Саша с матерью, не ожидавшие ничего подобного, с минуту молчали. Первым опомнился Саша. Он принял деловой вид, словно это была сделка, и буднично произнес:

– Хорошо, милая. Сколько тебе нужно?

– Сорок тысяч, – Алина назвала цену, не глядя ему в глаза, но постаралась изобразить лицом что-то вроде «а что ты хотел, искупление должно оправдать тяжесть вины».

– Хорошо, – Саша произнес это с той же интонацией, сделав предварительный жест в сторону матери, так что Елена Васильевна только и смогла кхекнуть и моргать округлившимися глазами.

В полной тишине Алина сделала последний глоток чая и, сухо поблагодарив за ужин, отбыла в спальню. Деньги она обнаружила на следующее утро. Они лежали с запиской «Алине на сапоги» в прихожей на трюмо.

Глава 4. Постскриптум

Алина стремительно шла под дождем, чеканя шаги, словно солдат на плацу. Не замечая колючих капель и порывов холодного ветра, она шла по проспекту Мира, переосмысливая только что состоявшийся разговор с Глуховым. Он вызвал ее личным звонком. По дороге в офис она холила надежду на повышение, сомневалась, но все же ждала. Правда, особенных успехов в новом салоне она не добилась, но копилка достижений не была пустой.

Глухов, карикатурно доброжелательный, без долгих подводок объявил ей, что намерен перевести ее на открытие большого салона в Санкт-Петербурге. Это командировка, месяцев на шесть, предоставит ей отличную возможность проявить себя в полную силу. Он, видите ли, осознал свою стратегическую ошибку, заперев ее в Камергерском. Но он умеет не только признавать ошибки, но и исправлять их.

– Можно, я подумаю? – оглушенная новостью Алина произнесла эти слова без интонации, и, кажется, без смысла. Будто все вокруг превратилось в нагромождение бессвязных людей и предметов.

– Что значит, подумаю? На вашем месте любой бы согласился, не раздумывая! Да на вашем месте любой бы мечтал оказаться – Стас Глухов предлагает такой проект! Лично. – Он помолчал, оценивая произведенный эффект. – Послушайте, Алина, я знаю, что вы в разводе – вы не сможете сослаться на семью. А все остальные мужчины подождут. А если не смогут дождаться, значит, вам оно и не надо. Считайте, я делаю вам одолжение! – воскликнул он. – Дайте сформулирую… так сказать, упорядочиваю вашу личную жизнь.

Алина молча смотрела на него, готовая расплакаться. Он будто тыкал раскаленной иглой в самое больное место. Но чем больнее становилось, тем сильнее она хотела уехать. Да, уехать, сбежать, не видеть ни Глухова, ни Сашу, ни его мать, ни-ко-го.

– Ну вот и славно, – завершил встречу довольный Глухов. – Билеты, жилье – зайдите и все обсудите с бухгалтером.

Эта командировка в Петербург была и спасением, и бегством, и попыткой что-то доказать или, скорее, заставить. Заставить Сашу относиться к ней по-другому, ценить ее не «как музу», а как человека. Заставить его полюбить ее по-настоящему – с заботой и теплом, с пониманием, что близкий человек дороже похоти, что терпение и унижение – не одно и то же. Рыжим сапогам уже три месяца. Но стало все еще хуже. Саша ведет себя более надменно и открыто, как если бы он этими сапогами купил абонемент на измены.

Заскочив в метро, Алина с размаху уселась на первое освободившееся место и, тяжело вздохнув, уставилась на свои рыжие сапоги. Из-за проливного дождя они скукожились и покрылись темными разводами. Она чуть не заплакала, представив, что разводы так и засохнут на дорогой коже, и ее брендовые ботфорты испортились по ее неосторожности навсегда.

Приехав домой, Алина стянула сапоги, аккуратно поставила их в угол и поплелась в спальню. Тихо прикрыв дверь, она открыла шкаф в поисках чемодана. Следующие два часа она методично складывала вещи, отмечая, как сиротливо выглядят пустые полки и плечики. Они грели надежду, что Саша тоже почувствует это сиротство без нее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.