И. В. Вудс
Девушки с тёмными судьбами

E. V. Woods

Girls of Dark Divine

Copyright © 2025 by E. V. Woods

Иллюстрация на обложке inlunaveritas

Художественное оформление Татьяны Козловой

© Бурик Н., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Первый акт

Глава I. Неудобная смерть

В пыльных коридорах под театром царило странное пугающее безмолвие. Тишина, густая, как населявшие это место тени, постепенно заползала в каждый уголок, так что даже священные стены не могли ее удержать.

Пока не послышался крик.

Эмберлин вскинула голову, услышав, как душераздирающие вопли рассекают тишину. Она схватила стопку карт, разложенных на кровати, и сунула их под матрас. Потом вскочила на ноги, распахнула дверь и выглянула в простирающейся за ней коридор. Слабый свет канделябров задрожал, словно потревоженный лишним шумом, и описал пируэт в темноте. Кровь застучала в ушах Эмберлин, когда крики превратились в эхо агонии.

Внезапно она услышала приближающиеся шаги. И уставилась на странную фигуру в белом, появившуюся в конце коридора.

Джиа. Самая младшая из Марионеток бежала к ней со слезами на щеках.

– Эмберлин! – сквозь рыдания выкрикнула Джиа.

– Что случилось? Откуда крики?

– Это Хэзер.

У Эмберлин перехватило дыхание. Маска безразличия тут же спала с ее лица. Перед глазами все поплыло, но она все равно вышла в коридор и позволила Джиа схватить себя за руку.

– Отведи меня к ней, – попросила Эмберлин.

В горле у нее саднило от запаха плавящегося воска и пыли, пока они бежали сквозь темноту. Приблизившись к общей комнате, Эмберлин различила голоса своих сестер. Крики за то время перешли в редкие горькие всхлипывания, перемежаемые тихими стонами.

Отрешенность в мягком, как мед, голосе Хэзер резала ножом по сердцу.

Пять пар глаз уставились на Эмберлин, когда они с Джиа ворвались в комнату. Ее сестры, Марионетки, собрались вокруг фигуры, свернувшейся в позе эмбриона на полу. Бледно-голубая ночная рубашка Хэзер разметалась вокруг ее тела и была покрыта тонким слоем серебристой пыли с половиц. В камине полыхал огонь, но Эмберлин не чувствовала исходящего от него тепла. Она лишь изучала лица других Марионеток, искаженные горем.

Розалин и Мириам изо всех сил старались не смотреть на мертвую сестру. Анушка приобнимала за плечи Иду, пока та сотрясалась от безудержных рыданий, зарывшись лицом в густые темные волосы сестры.

Затем в нос Эмберлин ударил запах.

Запах проклятия Марионеток – гниль, изнутри уничтожившая Хэзер, наконец-то вырвалась из ее тела. В воздухе стоял едкий, кисловатый смрад. Как от протухших овощей, вымоченных в уксусе, с нотками чего-то более отвратительного. Холодного кладбища ночью. Гроба, открытого спустя сотню лет после того, как его намертво заколотили гвоздями.

К горлу подкатила тошнота, и Эмберлин прикрыла рот ладонью. Ее мысли путались, а она сама боролась со спазмами в животе и пыталась взять себя в руки.

– Она просто упала. – Хриплый, сдавленный голос Анушки дрожал. – Сказала, что чувствует себя странно, встала и… упала. – Она покачала головой, и Ида, громко всхлипнув, снова уткнулась ей в шею.

Горе захватило сердце Эмберлин, но не успело оно полностью разгореться, как тут же врезалось в ледяную стену, которая погасила любые его попытки вспыхнуть вновь. Ей пришлось проявить непоколебимую стойкость, в то время как ее сестры страдали от горя. Как Ведущая Марионетка, она должна была оставаться сильной ради них. Но, глядя на скрюченное неподвижное тело перед собой, не могла себя заставить.

Эмберлин тут же подумала об Эсме – самой первой Марионетке, убитой проклятием. Единственной. До сих пор.

Эсме также внезапно упала прямо у нее на глазах. Темнота тогда украла ее последние вздохи, и грудь безмолвно замерла. Эмберлин хорошо помнила то жуткое болезненное чувство, поселившееся внутри, когда ее хрупкий мир раскололся надвое. Она крепко сжимала руку медленно угасающей сестры, той, кто всегда помогал ей справляться с жестокой реальностью. Ее собственные горячие ладони становились все холоднее с каждой проходящей секундой.

Начало и конец. Девушка, которая заботилась о ней, и первое тело, которое она похоронила. Эмберлин всем сердцем надеялась, что оно станет и последним.

Эмберлин осмотрела комнату и увидела Алейду. Та свернулась калачиком в кресле у камина, обхватив руками колени, словно пытаясь отречься от останков сестры на полу. Отблески пламени нежно играли на ее смуглой коже. Густые темные волосы были заплетены в косу, перекинутую через плечо, и она выглядела так растрепано, словно Алейда лихорадочно теребила ее в пальцах – снова, и снова, и снова. Когда они встретились взглядами, Эмберлин увидела в темных глазах сестры пылающую печаль.

Их преследовали одинаковые воспоминания. Одна и та же история, которая опять повторялась у них на глазах.

Отвернувшись от Алейды, Эмберлин шагнула вперед и опустилась на колени рядом с Хэзер. Она приготовилась к запаху и стиснула зубы, чтобы избавиться от образов, которые он поднимал из глубин ее сознания. Тех, которые она все время старалась отогнать от себя, безнадежно и отчаянно забыть. Эмберлин протянула руку и провела пальцами по золотисто-медовым кудрявым волосам, рассыпавшимся по полу, словно мертвые змеи. Эмберлин убрала пряди с лица сестры.

Мириам вскрикнула и бросилась прочь из комнаты; ее вопли еще долго эхом разносились по коридорам театра. Эмберлин поежилась, но все же сосредоточила внимание на теле сестры.

Хэзер выглядела так, словно была мертва целый год, а не одну лишь минуту. Ее потрескавшиеся губы были приоткрыты, обнажая зубы; из уголка рта свисал почерневший распухший язык. Замутненные глаза смотрели в никуда, а от их привычного сияния не осталось и следа. На острых скулах натянулась белая кожа, тонкая и почти прозрачная, под которой проступали черные прожилки вен. Эмберлин взяла холодную руку Хэзер и крепко сжала в своей.

Из коридора донеслись тяжелые шаги. Эмберлин вскочила на ноги, а другие Марионетки отошли в самый дальний от двери уголок, образуя странную траурную линию позади тела своей сестры. Они одернули юбки, вытерли слезы со щек и уставились в пол, сцепив руки за спиной. Эмберлин же вздернула подбородок и устремила взгляд на темный дверной проем, с гулко бьющимся сердцем прислушиваясь к шагам, которые становились все громче. Ближе.

Марионетки затаили дыхание, когда Кукловод вошел в общую комнату.

– Что здесь происходит… О, ради всего святого!

Малкольм Мэнроу сморщил нос, остановившись на пороге. Его внушительная фигура, источавшая власть и силу, словно заполнила собой все видимое и невидимое пространство. Он потянулся к нагрудному карману, вытащил расшитый золотом носовой платок и прижал его к носу, растерянно хмуря брови. А когда его взгляд упал на безжизненное тело на полу, лишь поджал губы под аккуратными усами.

Кто-то считал Малкольма Мэнроу привлекательным. Некоторые мечтали увидеть его обезоруживающую улыбку, часто достигавшую сияющих глаз, и насладиться блеском идеально ровных жемчужно-белых зубов. Он и правда мог быть бесконечно обаятельным, когда того хотел. Когда желал, чтобы люди поверили в то, что на самом деле было лишь наглой ложью. Однако для Эмберлин, как и для всех остальных Марионеток, он был воплощением зла. Чудовищным Кукловодом, который управлял ими при помощи невидимых нитей.

Малкольм запустил большой палец за богато украшенный пояс на брюках и тяжело вздохнул.

– Еще одна? Как же не вовремя. – Его голос был подобен скользкому льду. Холодный и такой же твердый. Еще мгновение Малкольм смотрел на Хэзер, раздраженно качая головой, а потом перевел внимание на остальных Марионеток. Под его пристальным взглядом плечи всех девушек опустились, а дыхание стало неровным, как будто без его разрешения они не осмеливались издать ни звука. Малкольм снова раздраженно покачал головой. – Теперь придется искать замену, только время попросту тратить.

Услышав его слова, Эмберлин шумно втянула ртом воздух, и Малкольм резко посмотрел на нее. Она оцепенела, но стойко выдержала его взгляд, не скрывая злости в собственных глазах.

Он в замешательстве отвернулся от нее и направился к Марионеткам, на ходу засовывая носовой платок в нагрудный карман и осмотрительно принюхиваясь. Как только он приблизился к ним, сестры разом отпрянули. Все, включая Эмберлин, хотя в груди у нее все еще бушевала ярость. Малкольм остановился возле безжизненного тела Хэзер и, нахмурившись еще сильнее, ощупал ее руками, словно проверял связь с ней. Склонил голову набок, будто о чем-то раздумывая, а потом наклонился и обхватил пальцами подбородок, чтобы повернуть ее сморщившееся личико к себе.

– Не прикасайтесь к ней! – в ужасе выкрикнула Эмберлин и ринулась вперед, прежде чем поняла, что творит. Несколько сестер протянули руки, видимо, в надежде остановить ее. Но тут Малкольм поднял голову, страх пронзил ее сердце, и Эмберлин замерла. Заметив его жесткий взгляд, она уставилась в пол, а к лицу ее прилил жар.

Эмберлин чувствовала, как Малкольм пристально изучает ее. Их комната отдыха полнилась едва сдерживаемой, тихой паникой, пока Марионетки наблюдали за ней и Кукловодом. Словно готовились к тому, что должно вот-вот произойти.

Внезапно Малкольм выпрямился и тяжелым шагом направился к Эмберлин, замедлившись только для того, чтобы перешагнуть через безжизненное тело Хэзер. Холод разлился по венам Эмберлин, когда она подняла голову и встретилась взглядом с прищуренными, налитыми кровью глазами, что указывало на бесчисленные ночи, окутанные дымкой алкогольных паров. Она пошатнулась, когда Марионетки прижались к ней, хоть и знали, что были не в силах ее защитить.

Малкольм не останавливался, пока его одежды не коснулись кончиков пальцев Эмберлин. Она стояла, вытянув перед собой руки в защитном жесте, и рыскала взглядом по комнате в поисках желанного выхода. Хотя все ее существо противилось этому, она повернула голову к Малкольму. То, что убило Хэзер – страшное проклятие, текущее по венам всех Марионеток и заставлявшее их повиноваться Кукловоду, – вновь ожило. Эмберлин зашипела, но так и не подняла глаз. Сердце ее бешено заколотилось, когда Малкольм поднял руку и обхватил пальцами ее подбородок.

– Посмотри на меня, – приказал он, и Эмберлин, мгновенно подчинившись, встретилась с ним взглядом. – Ты знаешь, что делать, не так ли? – спросил он спокойным голосом.

Эмберлин с трудом сглотнула. Действие проклятия ослабло ровно настолько, чтобы она смогла кивнуть. Малкольм еще секунду рассматривал ее, с нездоровым удовольствием наблюдая, как женское тело дрожит в его жесткой хватке, а в уголках глаз появляются слезы страха. Наконец, он улыбнулся – той самой улыбкой, с помощью которой добивался своего и покорял весь этот мир. Той, от которой дамы падали в обморок, а к горлу Эмберлин подкатывала желчь.

Она ненавидела его. Ненавидела уродливого зверя, который скрывался за его прекрасной внешностью. И хотела, чтобы мир увидел его сейчас. Хотела, чтобы все люди узнали, каким он был на самом деле.

– Хорошо. Доверяю тебе разобраться с этим. – С этими словами Малкольм отпустил ее подбородок. Не успела Эмберлин вздохнуть с облегчением, как он снова протянул руку и провел большим пальцем по ее скуле, вытирая слезы. – Я рад, что в этот раз жертвой стала не главная Марионетка. Не моя огненная Эмберлин.

Эмберлин ни на минуту не сомневалась, что он чувствует тревожное, учащенное биение ее сердца. Знала, что он слышит его и наслаждается каждым таким звуком. Купается в ее страхе. И в силе собственного контроля.

Малкольм отвернулся, убрав руку так резко, что Эмберлин вздрогнула и тихонько всхлипнула. Алейда тут же прижалась к ней и схватилась за пальцы, глядя, как Кукловод молча идет к двери.

– Мне нужно время, чтобы продумать завтрашнее выступление, – бросил он через плечо. – Без одной Марионетки ломается вся постановка. Не говоря уже о том, что теперь я должен организовать прослушивания. Вы, девочки, сведете меня в могилу, клянусь. Ох, и еще кое-что. – Малкольм остановился на пороге; половина его тела скрывалась в тени коридора, а другая была освещена мерцающим сиянием, которое источал камин в общей комнате. Он повернулся и напоследок одарил Марионеток очаровательной улыбкой. – И девочки? Не попадитесь.

Они стояли молча до тех пор, пока его шаги не затихли в коридоре. Тишину нарушало только их учащенное дыхание. Эмберлин сжала руки в кулаки, пытаясь унять дрожь.

Внезапно она задалась вопросом, выберется ли когда-нибудь отсюда живой или однажды тоже поляжет в пыли у ног своих сестер.

Глава II. Полночные похороны

– Пора идти, – через некоторое время громко объявила Эмберлин, изо всех сил притворяясь, что мертвое тело Хэзер не лежит всего в нескольких шагах от нее.

Когда город поглотила темнота, Эмберлин приказала Марионеткам надеть дорожные плащи и накинуть на головы капюшоны, чтобы их лица были скрыты в тени. Они все молчали. Время для слез давно прошло, и они погрузились в странное оцепенение, готовясь к тому, что им предстоит сделать.

Взяв в руку фонарь, Эмберлин повела Марионеток вверх по каменным ступеням к заднему ходу Театра Мэнроу, потом отодвинула засовы и бесшумно открыла двери. Шагнула в ночь первой и обшарила взглядом переулок в поисках прячущихся в тени фигур.

Даже в полночь Нью-Кора еще не спала. По улицам разносились тихий рокот автомобильных двигателей и шорох колес по мокрым дорогам. Звуки ночного города смешивались с криками, смехом и гулом пьяных голосов. Свет электрических фонарей в Театральном квартале разливался по темному небу, но проигрывал глубокой ночи, украшенной яркими звездами и сиянием луны. В воздухе веяло холодом – летнее тепло постепенно уступало враждебной осени.

Осмотревшись, Эмберлин махнула рукой, и Марионетки на цыпочках вышли вслед за ней. Розалин и Мириам зажимали мертвую сестру между собой так, чтобы создать видимость того, что Хэзер просто стоит. Они смотрели прямо перед собой и отказывались даже мимолетно взглянуть на Хэзер – или друг на друга, – словно это могло облегчить их задачу.

Эмберлин заметила блеск слез на щеках и дрожь нижней губы – следы нервного напряжения на лицах сестер, которые не могли скрыть никакие тени. Потом она подняла глаза на Алейду и смотрела на нее чуть дольше, чем на остальных, черпая силу в ее уверенном взгляде. Когда сестра кивнула, узел тревоги в животе Эмберлин немного ослаб.

– Отправимся в Аккорд-парк, – твердо сказала Эмберлин, глядя по очереди на каждую из шести сестер, но не задерживаясь на бездвижной седьмой. Они молча слушали ее. – Из этого переулка выйдем прямо на главную улицу Театрального квартала и окажемся у всех на виду. Поэтому идите быстро, но не бегите и не позволяйте им разглядеть свои лица. Не снимайте капюшоны и хорошо прячьте лопаты. Мириам, Розалин… – При звуке своих имен сестры неловко зашевелились, покачиваясь под тяжестью мертвого тела Хэзер. – Дайте знать, если вам понадобится отдых. Она должна оставаться в вертикальном положении.

Они вяло кивнули.

Эмберлин обернулась и уставилась в сторону переулка, ведущего к освещенному Театральному кварталу. Ее сердце рвалось из груди, а нежная кожа там, где шея переходила в ключицы, покрылась мурашками. Прохладный ночной ветерок разносил спертый запах. У Эмберлин сдавило горло, но она с трудом сглотнула, кивнула и снова посмотрела на сестер.

– Быстрее, – проговорила Эмберлин, и Марионетки тут же растворились в ночи.

* * *

Трое из Марионеток копали, а остальные молча стояли рядом с безжизненным телом Хэзер. Между ними мерцал свет керосинового фонаря. Деревья отбрасывали странные тени, похожие на когтистые лапы, которые тянулись туда, куда не доставали тусклые лучи.

Эмберлин не знала, что они будут делать, если их поймают и разоблачат. Она могла лишь безмолвно смотреть, как сестры работают лопатами. По ее мнению, лучше наблюдать за приближающейся гибелью, чем позволить ей подкрасться сзади и нанести сокрушительный удар. Джиа тихо плакала, и по ее щекам катились жемчужные слезы.

Аккорд-парк, чьи зеленые насаждения рассекали город подобно глубокой ране на теле, располагался в нескольких улицах от Театрального квартала. Марионетки добрались до парка, почти не привлекая к себе особого внимания. Их провожали удивленными взглядами; один или два человека даже остановились поглазеть на группу девушек в капюшонах, которые шли с такой скоростью, что даже плащи развевались за ними, – однако никто и близко к ним не подходил. Если кого-то и встревожила необычная сгорбленная фигура, едва волочащая ноги по тротуару и зажатая между двумя другими, они не стали на это указывать.

Вдали от любопытных глаз случайных прохожих, в самом сердце Аккорд-парка, Эмберлин чувствовала, что деревья тоже наблюдают за Марионетками. Волосы у нее на затылке стояли дыбом, пока она смотрела, как Мириам, Ида и Анушка, тяжело дыша, разрывают лопатами землю. Свист ветра в кронах деревьев звучал как заговорщический шепот, а листья, казалось, дрожали от ярости, словно их против воли заставили стать свидетелями полночного погребения.

Эмберлин бросила взгляд на тело Хэзер, почти ожидая увидеть на ее месте Эсме. Сходство двух ночей было поразительным, и от тягостных воспоминаний все сильнее сдавливало грудь. Она отогнала эти мысли прочь, запихнув их куда-то на задворки сознания, и уставилась на труп некогда прекрасной сестры, которую отобрали у нее так же, как и Эсме.

Марионетки не стали покрывать бездыханное тело Хэзер. Непроглядную ночь прорезали лишь свет тусклого фонаря, который держала в руках Эмберлин, да полоски лунных лучей, пробивавшихся сквозь кроны ветвей над их головами, но Эмберлин даже в темноте видела, насколько сильно сестру поразило проклятие. Тело ее полностью обезобразилось.

Вместо глаз остались две темные впадины, веки иссохли, а язык распух от черноты, которая успела просочиться наружу за то время, что Марионетки добирались от театра до Аккорд-парка. Она въелась в трещинки на губах и растеклась по подбородку, словно Хэзер напоследок выпила чернила. Тело ее уже начало разлагаться, а кожу покрывал тонкий слой пыли, мерцающей в лунном свете. Эмберлин знала, что дальше будет только хуже. Проклятие продолжит поглощать Хэзер до тех пор, пока кожа полностью не распадется, обнажив мышцы и кости. Именно поэтому они должны были как можно скорее похоронить ее, чтобы воочию не видеть подобных ужасов. Иначе никогда не избавятся от ужасных воспоминаний. Эмберлин отвернулась, почувствовав, как к горлу подступает тошнота. Что-то другое, нечто темное и знакомое, зашевелилось в ней. Но она подавила и его.

Как и в любое другое время, Эмберлин старалась не замечать таившегося внутри нее проклятия, этой болезни, которая сжимала все органы в тиски, проникала в каждую по́ру и текла в крови, предсказывая скорую гибель. Когда Малкольм не взывал к нему, проклятие спокойно дремало. Но стоило только Кукловоду приказать своим Марионеткам танцевать, как яд с огромной скоростью начинал струиться по венам, лишая их всякого контроля над собственными конечностями. Они не могли больше выбирать, как двигаться, не могли отказаться или воспротивиться его требованиям.

– Эмберлин? – позвала Мириам изможденным голосом.

Эмберлин перевела взгляд с линии деревьев на пустую могилу. Черную яму, которую они вырыли для своей любимой сестры.

– Глубже, – сказала она Мириам. Лицо Розалин напряглось, но они с Мириам продолжили копать под бдительным руководством Эмберлин, пока та не подняла руку и не кивнула, словно говоря: «Достаточно».

Эмберлин снова натянула капюшон на голову Хэзер, прикрывая обезображенное лицо, и молчаливо попрощалась с ней. Затем Марионетки понесли сестру к месту ее последнего упокоения и, взявшись за края плаща, медленно опустили в землю. Они не смогли закрыть ей глаза, чтобы казалось, будто она просто спит – от век ее почти ничего не осталось.

Вдохнув запах влажной земли и опавших листьев, заглушавший зловоние проклятия, которое отняло у Хэзер жизнь, Эмберлин взяла лопату у Анушки и начала засыпать могилу. Алейда забрала орудие Розалин, которая рухнула от бессилия. Остальные Марионетки тоже осели на поляну в парке, пока Алейда и Эмберлин хоронили еще одну сестру.

Как только безжизненное тело Хэзер полностью скрылось под толщей влажной земли, а ветер с шелестом укрыл взрыхленную почву листьями, Марионетки посмотрели друг на друга. Их прерывистое дыхание смешалось, когда они взялись за руки, закрыли глаза и в унисон прошептали молитву над могилой усопшей.

Пусть она обретет покой в загробном мире, пусть освободится от проклятия и найдет место получше, чем когда-либо было здесь. Пусть отыщет обратную дорогу домой, куда она всегда мечтала вернуться, и избавится от нитей, которые связывали ее с Кукловодом и его бесконечным, жестоким танцем.

Потом Марионетки молча удалились. Они ушли по тропинкам, петляющим между деревьями и ведущим их к Театральному кварталу, где на вывеске жирными черными буквами было написано: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу».

В парке остались лишь Эмберлин и Алейда. Они стояли над только что зарытой могилой и смотрели друг на друга из-под капюшонов, отбрасывающих тени на лица.

Но взгляды их читались отчетливо даже в темноте.

Они не готовы были возвращаться.

* * *

– Хэзер этого не заслужила, – сказала Алейда, глядя на реку Халливер, главную артерию, протекающую через всю Нью-Кору. Они с Эмберлин сидели на берегу, вытянув ноги перед собой. Волны мягко касались их стоп, и девушки дрожали, плотно кутаясь в плащи и натянув капюшоны, чтобы скрыть лица. – Я надеялась, что смерть Эсме была… случайностью. Что такое больше ни с кем другим не случится.

– Надежда еще никому не вредила, но теперь-то мы знаем правду. И давно подозревали, что это чертово проклятие в конце концов убьет всех нас, – ответила Эмберлин.

Алейда тоскливо кивнула.

Суровая реальность снова обрушилась на них. Догадки, что проклятие уничтожает Марионеток одну за другой, запечатлелись в их сердцах подобно насечкам на каменных стенах. Но Эмберлин оставалась невозмутимой, на лице ее не дрогнул ни один мускул. Если бы она слишком долго размышляла об этом, если бы утратила последнюю надежду на то, что сможет преодолеть проклятие, что Алейда сможет с ним справиться, это бы сломило ее.

На улице царил холод столь жуткий, что Эмберлин чувствовала, как маленькие кристаллики льда сковывают волоски на руке, но уходить все равно не желала. Она не была готова возвращаться в театр, где отсутствие Хэзер казалось бы сокрушительным. Туда, где отсутствие Эсме снова тяжелым грузом поселилось бы в каменных стенах. Никто не мог вынести утрату – эту мучительную агонию, когда видишь, как распадается и умирает сестра.

Здесь, под открытым небом, рядом с лучшей подругой, Эмберлин почти забыла о боли. Забыла о том, что в груди ее зияет пустота, в которой когда-то жили воспоминания об Эсме.

Эмберлин уставилась на воду. На другом берегу виднелись тусклые пятна света, которые танцевали на поверхности реки, напоминая мерцающие шелковые ленты, контрастирующие с бесконечной тьмой в глубине.

– Я скучаю по ней. Очень сильно. Бо́льшую часть времени я стараюсь о ней не думать, но потеря Хэзер словно вернула меня обратно.

– Знаю. Без нее я… Не знаю, смогу ли… – Алейда умолкла.

Под твердым, но в то же время мягким руководством Эсме они обе смирились со своей ролью Марионеток. Приняли ее. Она поддерживала их, пока память о прежней жизни до того, как они перешли во владение Малкольма, медленно угасала. Она помогла им справиться с ночными кошмарами, а если не могла избавить от них полностью, то лишь крепче прижимала к себе. Эмберлин удалось сохранить некоторые воспоминания, пусть и весьма смутные, а вот остальным повезло меньше.

С годами появились и другие девушки, но они всегда держались втроем – трио в сердце хаоса, несущее на своих плечах невероятный груз учить новеньких тому, как приспособиться к жизни, которую они всей душой презирали. Как бы тяжело ни было, они никогда не сдавались и не опускали руки. Сила их заключалась в единстве.

Эсме была самой первой Марионеткой Малкольма. И первой из них умерла, оставив трио без солиста.

Первые несколько дней без Эсме, когда осознание потери было особенно невыносимым и съедало изнутри, напоминали Эмберлин страшный сон. Кошмар, от которого хотелось с криком проснуться. Но, по крайней мере, у нее осталась дорогая Алейда. Она была рядом, отвлекала ее и не давала погрузиться в темные уголки сознания. Какое бы сильное горе ни переполняло Алейду, она всегда была сосредоточена на Эмберлин и подавляла собственное отчаяние, пытаясь помочь сестре.

Эмберлин была благодарна Алейде, тем отчаянным мгновениям, которые скрашивала лишь любовь лучшей подруги, прежде чем их снова поглотит печаль.

– Я не хотела верить, что это снова происходит. Хотя я замечала признаки. Сгорбленная спина, усталость в глазах… Я так надеялась, что это вовсе не то, чего я боялась. Симптомы во многом совпадали с теми, что я наблюдала у Эсме, но состояние Хэзер ухудшалось не так стремительно. В какой-то момент я даже подумала, что она справилась, что это, возможно, было нечто совсем иное. Какая-то болезнь, от которой она излечится. – Эмберлин покачала головой, чувствуя, как горе вновь охватывает ее. Дыхание срывалось с ее приоткрытых губ облачками пара и уносилось вместе с ветром. – Наверное, зря я надеялась. Проклятие, должно быть, действует на каждую из нас по-разному. И убьет всех нас в свое время.

– Почему? – обреченно спросила Алейда. – Почему оно убивает нас?

Эмберлин задавалась тем же вопросом. Малкольм почти ничего не рассказывал о проклятии – только то, что они принадлежат ему и должны поступать так, как он сочтет нужным. И все ради того, чтобы обогащаться за счет таланта и мастерства Марионеток. Однажды вечером, когда алкоголь развязал ему язык, он поведал, что в молодости хотел стать руководителем труппы. Малкольм все же нашел способ обрести успех и богатство и воплотить свои мечты в жизнь. Он знал, что если будет соблюдать осторожность, скрывать, как далеко зашел и насколько известным позволял себе стать, то все зверства сойдут ему с рук. Вот уже много лет сходило.

Эмберлин не знала, как именно ему удавалось контролировать проклятие, но была уверена, что силу свою он постоянно увеличивал только благодаря им. Он утверждал, что сумел раздвинуть границы известной им реальности, поэтому Марионетки не могли никому рассказать о проклятии, о Малкольме или о том, что на самом деле происходит в театре. Он также настаивал, что бежать не имело никакого смысла. Проклятие его было столь сильное, что он в ту же секунду узнает о побеге и вернет их обратно – почувствует это через невидимые нити, которые связывают Марионеток с Кукловодом. А потом последует наказание. Эмберлин понятия не имела, говорил ли он правду или же просто выбрал тактику запугивания, чтобы удержать их. Ей оставалось лишь надеяться, что его влияние не простиралось так далеко, как он утверждал, и Малкольм не мог контролировать их, как и смерть сестер.

Тем не менее он, казалось, не представлял, как помешать этой неведомой силе забирать их. Не знал, как остановить ее, как сделать так, чтобы она не уничтожала его драгоценных Марионеток, не испепеляла их со всей жестокостью.

Только Эмберлин собралась ответить на предыдущий вопрос Алейды, как они обе напряглись. Земля под ними содрогнулась от стука колес, а воздух наполнился неприятным рычанием двигателя. Спрятавшись под капюшонами, они смотрели друг на друга, пока автомобиль не промчался мимо и шум не стих.

– Мы не должны находиться здесь так поздно, – сказала Алейда и оглянулась через плечо. Увидев, что машина скрылась вдали, она вздохнула с облегчением. – Не хочу рисковать, Малкольм разозлится, если мы задержимся.

– Когда еще у нас появится шанс побыть вдали от театра? Кроме того, он наверняка уже напился вусмерть. Хорошо бы просто… подышать. Хоть на несколько мгновений перестать быть Марионеткой. – Словно в подтверждение своих слов, Эмберлин вдохнула полной грудью, впуская в легкие свежий воздух. Здесь, рядом с рекой Халливер, он ощущался иначе. Пах солью, а не пылью.

Алейда отвернулась от дороги. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды о бетонные стены, она заговорила:

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – прошептала Алейда, широко раскрытыми глазами глядя на сестру.

Губы Эмберлин растянулись в болезненной улыбке.

– Проклятие убивает нас – и делает это не в том порядке, в котором мы присоединились к труппе. Любая из нас может стать следующей. – Эмберлин сглотнула страх, комом вставший в горле, и продолжила: – Но это также может означать, что у нас с тобой есть годы в запасе. Мы ничего не знаем.

На мгновение они обе погрузились в молчание. Потом Алейда сказала так тихо, что Эмберлин едва расслышала ее слова:

– Возможно, следующей буду я.

– Пожалуйста, не говори так. – Голос Эмберлин сорвался.

Алейда издала сдавленный звук и вскочила на ноги. Эмберлин последовала за ней.

– Я так сильно устала, Эмбер, – дрожащим голосом сказала Алейда. – Устала танцевать для Малкольма, отказываться от любимой еды, ходить только туда, куда он разрешает, и ни шагу дальше. Устала чувствовать, что мое тело мне не принадлежит, и от этой… гнили внутри меня. Устала бояться, устала от театра, от того, что не могу ничего сделать, кроме как притворяться храброй перед нашими сестрами. Я хочу что-то изменить. Я больше не могу этого выносить.

Бросившись вперед, Эмберлин обняла Алейду, и та разрыдалась. Она горько плакала, уткнувшись в тяжелый плащ Эмберлин и дрожа от переполнявшего ее горя. Все это время Алейда поддерживала ее, и теперь настала очередь Эмберлин не дать подруге сломаться.

– Тише, тише, – бормотала она, успокаивающе поглаживая Алейду по спине.

– Я не могу это терпеть, – снова и снова повторяла Алейда. Ее голос звучал напряженно и отстраненно, так, словно она уже сдалась.

Эмберлин отстранилась, чтобы посмотреть на нее, но Алейда не поднимала головы; ее рыдания перешли в тихие всхлипывания. Эмберлин обхватила пальцами ее подбородок и заставила сестру встретиться с ней взглядом. Желудок скрутило при виде налитых кровью глаз Алейды.

– Мы можем попробовать выбраться отсюда, – произнесла Эмберлин. – Вернуть себе жизнь.

Алейда уставилась на нее, а потом резко усмехнулась, заставляя Эмберлин подпрыгнуть. Она вырвалась из объятий и покачала головой.

– О, Эмбер. – Алейда отступила назад. – Я люблю тебя как настоящую сестру, но иногда поражаюсь твоей наивности. Это смешно.

– Нет, послушай. Я изучала карты, чтобы найти лучший маршрут…

– Да брось, – прервала ее Алейда. – Пора возвращаться. Нет смысла горевать на холоде.

Эмберлин прикусила язык, но позволила увести себя от берега реки. Вместе они побрели к Театру Мэнроу, двигаясь по опустевшим улицам, погруженным в темноту.

Первую половину пути они прошли молча, не отрывая глаз от мерцающего звездного света, льющегося из-за высоких, окружающих их зданий.

– Мы не знаем всех особенностей проклятия, признаю, – через некоторое время сказала Эмберлин. Алейда покачала головой, но не произнесла ни слова возражений. – Может быть, Малкольм говорит правду, может быть, он в самом деле способен выследить нас, куда бы мы ни отправились, и вернуть назад, если мы слишком далеко уйдем от него. – Эмберлин сунула руки в карманы плаща. – Конечно, мы не знаем, что с нами случится, если попытаемся сбежать, и я смирилась с этим, честно. Но ведь раньше никто этого не делал, был слишком напуган угрозами Малкольма. Никому еще не удавалось вырваться из его лап и уйти так далеко, чтобы выяснить, можно ли освободиться от его нитей.

Алейда, стиснув зубы, смотрела себе под ноги. Эмберлин восприняла ее молчание за поощрение и продолжила:

– Но я отказываюсь верить, что нет никакого выхода. Что, если мы уйдем достаточно далеко, и Малкольм утратит над нами контроль прежде, чем обнаружит нашу пропажу? Проклятие может не сработать. И возможно, однажды оно просто-напросто исчезнет. – На эту теорию она возлагала все свои робкие надежды. Эмберлин потянулась и взяла сестру под локоть. – Мы можем вернуть наши жизни, Алейда. Разве это не стоит риска навлечь на себя гнев Малкольма?

– Неужели ты и правда считаешь, что Малкольм позволил бы нам свободно разгуливать по Нью-Коре, если бы мы могли просто… уйти? – спросила Алейда, стряхнув ладонь подруги.

Шумно выдохнув, Эмберлин шагнула вперед и встала у нее на пути.

– Он управляет нами при помощи страха так же, как проклятием. Посмотри на нас. Взгляни, где мы и что с нами стало. Что может нас остановить?

Алейда резко остановилась и печально покачала головой.

– Нас ничего не остановит, Эмберлин, потому что мы не будем сбегать, – сказала она полным скорби голосом и посмотрела поверх плеча Эмберлин куда-то вдаль, в почти непроглядную пустоту. – Неспроста он разрешил нам покинуть театр, чтобы похоронить сестру. Думаю, он говорит правду. Малкольм вполне способен призвать нас обратно, если узнает о попытке побега, а потом наказать. Только одному Богу известно, что он тогда сделает с нами. И мне не хочется этого выяснять.

Плечи Эмберлин поникли. Она прекрасно понимала подругу. И сама чувствовала тот неведомый ужас, когда просто думала о побеге. Она сопротивлялась ему ночь за ночью, в те мгновения, когда была уверена, что сможет сбежать, но потом страх перед тем, что сотворит с ней Малкольм, вонзал когти в плоть и удерживал ее на месте. Так и продолжала она лежать, свернувшись калачиком в постели. Не в силах себя спасти.

Проклятие Марионеток поддерживало в них жизнь. Заставляло их оставаться в сознании, как бы сильна ни была боль, исцеляло каждый синяк и порез через несколько мгновений после того, как они проявлялись на коже, поэтому Марионетки всегда выглядели безупречно. И никак иначе. На их телах никогда не оставалось следов гнилой сущности, скрытой под очаровательной внешностью Малкольма. Эмберлин тошнило от одной только мысли, что он может с ними сделать, если поймает при попытке побега. Как будет пытать их самыми ужасными способами, не обещая скорого избавления от мучительной смерти.

Ужас пробирал ее до костей так долго, что она стала к нему почти невосприимчива. И она была готова встретиться с ним лицом к лицу. А что, если им все-таки удастся сбежать? Что, если Эмберлин была права и они просто боялись того, что могло бы с ними случиться, а не того, как все обстояло на самом деле?

– Разве наши жизни не стоят того, чтобы рискнуть? Подумай об этом. Мы могли бы выбраться из Нью-Коры, найти помощь и спасти всех остальных. Потом отправиться в Итцхак, чтобы найти твою семью…

Алейда схватила ее за руку, глазами умоляя не продолжать.

– Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что я не помню свою семью. У меня ничего не осталось, ни одного воспоминания. Проклятие украло их уже давным-давно.

Эмберлин сглотнула и переступила с ноги на ногу.

– Кроме того, – продолжала Алейда, – они даже не подозревают, что со мной что-то не так, благодаря тем письмам, которые Малкольм заставляет нас писать. Подумай только! Если мы заявимся к ним с такими дикими заявлениями, они решат, что мы выжили из ума.

– А может, и нет! Мы не знаем наверняка, – пробурчала Эмберлин, дико размахивая руками. – Я готова уйти в любое время, но жду тебя, Алейда. Если сбегать, то только вместе. Мы просто должны быть храбрыми, решительными.

На лице Алейды отразилась боль, когда она посмотрела на нее. Эмберлин улыбнулась в ответ. Волнение и надежда на прекрасное будущее бились в ее груди, обжигая подобно неистовому пламени.

Надежда. Побег.

Жизнь без Малкольма.

– Давай сделаем это, – прошептала Эмберлин. – Давай убежим. Только ты и я.

Алейда нахмурилась.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить сестер?

Сердце Эмберлин сжалось.

Конечно, она не хотела оставлять их. Она защищала каждую из них, помогала всем, кого втянули в эту проклятую реальность. Обнимала, когда они ночью просыпались с воплями, взывая к своим семьям и потерянным жизням. Когда-то Эсме делала для сестер то же самое – поддерживала их до тех пор, пока лица родных и близких полностью не стирались из памяти, пока Марионетки не забывали, по ком они плачут. Эмберлин безмерно любила их всех.

Она посмотрела на свое запястье. Тонкий бронзовый браслет плотно прилегал к коже, а на металле было выгравировано незнакомое ей имя. Флориса. Оно явно принадлежало человеку, которого, как Эмберлин была уверена, она когда-то любила, но уже не могла вспомнить. Тому, кого она, возможно, смогла бы найти, если бы только у нее хватило смелости сбежать. Она провела по имени большим пальцем, ощущая каждую выгравированную букву. Это придало ей сил.

– Если попытаемся бежать все вместе, я гарантирую, что не пройдет и шести часов, как мы окажемся в его лапах и будем замучены до беспамятства. Но у нас с тобой больше шансов спастись. Потом, когда будет безопасно, мы вернемся за ними. Забьем тревогу или пошлем кого-нибудь спасать их. Но, чтобы такое вообще стало возможным, нам придется оставить Марионеток. И я готова на это пойти.

Алейда моргнула, и на лице ее появилась грустная улыбка. Она обошла Эмберлин.

– Ну, а я не готова. Я ни на минуту не оставлю их с ним, – выдохнула она. – Они не должны страдать из-за нас, а Малкольм непременно накажет их за наш побег.

Развернувшись на каблуках, Эмберлин увидела, что Алейда быстро отдаляется от нее. Зияющая пустота в груди, оставшаяся после утраты Эсме, запульсировала с новой силой. Алейда скрылась в темноте, словно призрак, и устремилась обратно к театру. К Малкольму и его бесконечным танцам. К жизни, в которой у них не было иного выбора, кроме как исполнять желания Кукловода. Когда ночные тени поглотили Алейду, Эмберлин глубоко вздохнула.

Наконец, она отправилась следом, делая один крошечный шаг за другим.

Это был еще не конец. Не сейчас, когда они знали, что их медленно толкают в бескрайнюю тьму смерти. Ей нужно было убедить Алейду бежать вместе, пока проклятие не поглотило их обеих. Пока оно не разрушило их разум, тело и души – все то, что Малкольм медленно отнимал у них. Эмберлин была уверена, что если они уйдут от него достаточно далеко, то его проклятие перестанет их контролировать.

В противном случае им не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какая из сестер падет следующей. Когда смерть заберет их самих.

Глава III. Танец Марионеток

Воспоминания Эмберлин о жизни до того, как она стала Марионеткой, представляли собой разрозненные крупицы, похожие на осколки треснувшего зеркала с неровными краями. Неузнаваемые, но все же очень знакомые. Ее сестры, однако, не помнили ничего. Из ночных разговоров Эмберлин поняла, что лишь ей одной удалось сохранить в памяти что-то из своего прошлого, пусть и что-то совсем незначительное. Она не знала, что это значит для нее, не знала, почему только она не лишилась всех воспоминаний, но не собиралась отпускать эти кусочки – никогда не отпустит. В моменты тишины она проигрывала в уме все то, что могла вспомнить, словно припев любимой песни.

Дом, приютившийся на тихой улочке. Скрип закрывающихся железных ворот и звяканье ключа в замке входной двери. Стоявший в окружении ярко-оранжевых деревьев небольшой театр на окраине шумного города. Разрушенный, но такой знакомый.

Эмберлин помнила, что имела не так уж много всего, но она была счастлива, полна мечтаний и амбиций. Ее сердце не терзал страх, пока она пыталась вспомнить прежнюю жизнь, пусть даже лица родных выглядели как на размазанной картине. Она подумала о браслете, который надевала, только когда была уверена, что Малкольм его не увидит. О браслете с неизвестным именем. Эмберлин коснулась пальцами запястья, поглаживая голую кожу в том месте, где обычно носила его.

Еще она помнила танцы.

Помнила чувство восторга, когда поднимала руки к потолку, и тишину, царившую в рядах обитых бархатом кресел. Помнила приятное напряжение во всем теле, помнила, как выгибала спину и вставала на пуанты, как закрывала глаза, когда мелодия, которую она больше не могла собрать воедино, достигала мощного крещендо. Помнила единство движений с другими танцорами, чьи лица смешались у нее в сознании, хотя некоторые из них, вероятно, были ее друзьями. Она помнила, как они двигались вместе, словно текущая река. Как мир расплывался, пока она кружилась и вращалась на сцене, как зрители сливались с фоном, а тот, в свою очередь, растворялся в темноте грохочущего аплодисментами зала. Кружилась, кружилась и…

И ловила на себе голодный взгляд Малкольма. Он буквально пожирал ее глазами.

Эмберлин хотела стать знаменитой. Чувствовала глубоко внутри этот ненасытный огонь желания, который невозможно забыть и отринуть, – его пламя пробивалось даже сквозь туман, окутывающий ее сейчас. Испытывала сильнейшую и отчаянную жажду достичь стольких вещей. Чтобы ее имя красовалось на театральных афишах по всему миру и срывалось с уст незнакомцев. Чтобы зрители восхищенно молчали, в неверии наблюдая за волшебством, которое творило ее тело, когда она одна танцевала на сцене. Она хотела, чтобы весь мир открылся перед ней.

Большинство из ее мечтаний сбылись. Но не так, как она всегда мечтала. Она никогда не хотела, чтобы все случилось подобным образом.

– Хочешь славы, девочка? – нашептывал ей Малкольм из тени. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Я могу сделать из тебя величайшую танцовщицу, которую когда-либо знавал мир.

Из-за того, как он наблюдал за ней из темноты, как с его губ слетело обещание всего, чего она желала, Эмберлин могла дать только один ответ. И эти слова предопределили ее судьбу.

– Больше всего на свете, – прошептала она мужчине из тени.

Малкольм хищно ухмыльнулся:

– Это все, что я хотел услышать.

Она не знала, на что соглашается. Даже не представляла, что впускает в свою жизнь настоящего монстра.

Эмберлин смотрелась в зеркало в гримерной комнате, а в ушах ее звенели собственные предательские слова. Глаза опухли после бессонной ночи в постели: она боролась с обрывками воспоминаний, которые прогрызали путь в ее сердце.

Эсме больше нет.

Хэзер тоже.

Но Эмберлин все еще оставалась здесь.

– Десять минут до начала, – донесся из-за двери голос рабочего сцены, вырывая Эмберлин из транса, вызванного горестными размышлениями.

Она сидела за туалетным столиком в гримерной, уставленной зеркалами и залитой ярким светом, который только усиливал тревожные чувства. Другие Марионетки тем временем добавляли последние штрихи к своим элегантным нарядам, наносили на веки темные тени и подкрашивали губы. Между прекрасными танцовщицами не ощущалось никакого волнения. Не было ни громкого смеха, ни шуток, которыми они то и дело перебрасывались, как в обрывках воспоминаний Эмберлин о прошлой жизни. Сейчас раздавались лишь приглушенные голоса и тихие разговоры. В воздухе висело принятие того, что должно вот-вот случиться. Удушающая, тяжелая скорбь, когда они внезапно забывали не смотреть на пустой стул Хэзер, заглушала все остальное.

Эмберлин обмакнула палец в горшочек с измельченными лепестками роз, в последний раз нанесла пасту на губы и осмотрела себя в зеркале. Она нахмурилась, яростно дергая огненно-рыжие локоны, каскадом ниспадавшие до талии. Прическа все еще была не идеальна – слишком растрепанная.

– Позволь мне помочь. – Алейда внезапно возникла рядом и отпихнула руку Эмберлин. Лиф ее белоснежного платья блестел в свете гримерной, отчего теплый оттенок кожи казался почти сияющим. Запах духов с ароматом роз коснулся носа Эмберлин. – Нужно нежно проводить по ним пальцами, вот так. Я показываю тебе каждый вечер, – сказала она с легкой укоризненной улыбкой.

Эмберлин встретилась в зеркале с теплым взглядом Алейды и откинулась на спинку стула.

– Волосы меня не слушаются, – выдохнула она.

– Слушались бы, не сгребай ты их, как кучу листьев. Будь поласковее.

С уст Эмберлин невольно сорвался нервный смешок, а потом они снова погрузились в молчание. Она внимательно наблюдала, как Алейда разделяет ее локоны так, чтобы они мягкими волнами струились по спине.

– У нас все в порядке? – тихо поинтересовалась Эмберлин. Она не переставала думать об их вчерашнем разногласии. О резком отказе Алейды податься с ней в бега.

Алейда оторвала взгляд от прически и с удивлением уставилась на Эмберлин.

– Конечно, мы в порядке, глупышка. У нас всегда все хорошо. Иначе и быть не может.

Эмберлин кивнула, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Не тогда, когда ей казалось, что она останется здесь навечно. Не тогда, когда она застряла здесь, не в силах уйти, пока Алейда не согласится бежать вместе с ней. Теперь же Эмберлин сомневалась, что подруга вообще когда-нибудь согласится. Совсем скоро они вновь станут свидетелями того, как Малкольм губит очередную душу, выбранную им для роли Марионетки. Эмберлин не знала, сможет ли выдержать это. Она тяжело сглотнула и снова кивнула, показывая, что услышала ее.

Алейда наклонилась и обхватила Эмберлин за плечи, прижимая к себе так нежно, чтобы не задеть только что уложенные локоны. Затем протянула руку, взяла с туалетного столика опаловую диадему и аккуратно закрепила ее на макушке Эмберлин. Украшение переливалось всеми оттенками розового, голубого и зеленого в зависимости от того, как на него падал свет.

Эмберлин ненавидела эту диадему. Именно она выделяла ее среди других. Делала главной звездой шоу Малкольма. Благодаря ей Эмберлин всегда выглядела на сцене как королевская особа из далекой, далекой страны. Роль ее была настолько проникновенной, что она получила прозвище. Принцесса Нью-Коры.

– Вот так. Теперь ты готова, – мягко сказала Алейда, отступая на пару шагов, чтобы Эмберлин могла встать и получше рассмотреть себя в зеркале.

Белоснежное платье словно излучало свет и мерцало, обнимая ее соблазнительную фигуру. Книзу оно расходилось на множество тюлевых юбок – настолько пышных, что по ширине могли бы посоперничать с ее вытянутой вбок рукой. На шелковых пуантах с жесткими мысками и повязанными вокруг икр лентами не было ни пылинки. Эмберлин попробовала встать на них, растягивая мышцы до сладкой боли, и перенесла вес тела на носки.

В дверь снова постучали, и послышался голос рабочего сцены:

– Ну что, дамы, пора начинать!

Остальные Марионетки поднялись со своих мест, шурша юбками и оставляя после себя шлейф ванильной пудры. Руками привычно разгладили костюмы, хотя все они были не менее чем безупречны. Их обычные лица и невзрачная одежда, которую они носили каждый день, преобразились. В отличие от Эмберлин, их длинные локоны были уложены в надушенные короны, а кожа припудрена так, что казалось, будто проводишь кончиками пальцев по лепестку розы.

Эмберлин и Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.

Когда Марионетки сгрудились в ожидании начала представления, Эмберлин отошла в сторону. Ей было невыносимо стоять рядом с сестрами. Не тогда, когда место Хэзер пустовало. Вместо этого Эмберлин отодвинула край занавеса, отделявшего сцену от зрителей, и вгляделась в темноту.

Там сновала масса разнообразных тел. Безликие люди, чьи черты лица скрывались в тенях и мерцающем свете, который то вспыхивал, то угасал. Оскаленные зубы, сияющие глаза, юбки и костюмы, смех, звучавший в темноте как крики из ночных кошмаров, – и все это вперемешку с запахом сотни духов и дорогих вин. Эмберлин отпустила занавес, и в животе у нее все перевернулось.

– Марионетки, – прозвучал тошнотворно сладкий и рокочущий голос, отвлекая внимание Эмберлин от дурных предчувствий, которые нарастали внутри. При этих словах у нее под кожей закопошилось проклятие, требующее повиноваться.

Малкольм вышел за кулисы сцены, и его глаза сверкнули, когда Марионетки выпрямили плечи и вытянулись в струнку прежде, чем он приказал им сделать это. На нем был черный, как сама ночь, костюм, белая рубашка и кроваво-красный камербанд[1]. В руке он держал трость, а голову его венчал цилиндр, сдвинутый набекрень. Усы торчали в стороны двумя идеальными прямыми линиями.

Он приветствовал работников театра, пожимая им руки и одаривая ослепительной улыбкой; нежно касался плеч тех, рядом с кем останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Он кивал тем, кто смотрел на него с самыми обольстительными улыбками на лицах и оживленно перешептывался друг с другом, пока он продолжал свой путь.

– Ах! – Малкольм задержал мужчину, который торопливо проходил мимо с зажатым в руке мешком песка. – Не забудьте подготовить сцену к прослушиванию в промежутке между утренним и вечерним шоу в субботу. Мы ведь хотим произвести хорошее впечатление на претенденток, не так ли?

Мужчина кивнул и поспешил дальше. Малкольм похлопал его по плечу и преодолел оставшееся расстояние до Марионеток. Пробежался взглядом по их телам, выискивая любые недостатки и несовершенства, и, не найдя таковых, пробормотал слова одобрения. Потом остановился перед Эмберлин и посмотрел ей в глаза, отчего сердце ее бешено заколотилось, а кожу закололо от отвращения.

– Как дела у моей принцессы? – спросил он и протянул руку, чтобы коснуться ее волос. Эмберлин не дрогнула, хотя каждая мышца в ее теле напряглась. Она выдержала его взгляд и уклончиво кивнула.

– В представление внесены некоторые изменения. – Малкольм развернулся на каблуках и шагнул вперед. – Как жаль, что одна из наших Марионеток уволилась и так неожиданно покинула нас.

Он лгал не моргнув и глазом. Ничто в выражении его лица, в его тоне, в том, как он двигался, не выдавало тайну, которую он хранил. Которую обязаны были хранить все Марионетки. Губы девушек поджались, челюсти напряглись, но никто из них даже не попытался возразить – просто не смогли. Эмберлин посмотрела на работников театра, которые остановились послушать Малкольма и пробежались взглядами по фигурам Марионеток, мысленно подсчитывая их и недосчитываясь одной.

– Следите за Эмберлин, – продолжил Малкольм, – и рассредоточьтесь на сцене, чтобы не было пустых мест. На представление это не повлияет.

Эмберлин прыснула.

Малкольм окинул их последним взглядом.

– Всем удачи.

Он повернулся к Эмберлин и склонился к ней. Когда его горячее дыхание коснулось ее уха, она напряглась всем телом, а ее живот скрутило от тревоги.

– Не переживай, Эмберлин. Я уверен, публика едва ли заметит отсутствие Хэзер.

В ее груди вспыхнула ярость из-за такого бессердечия. Не сумев погасить ее, не сумев обуздать этот яростный огонь, Эмберлин тоже пригнулась к нему.

– Иди и повесься, – сладко пропела она. Как только слова сорвались с губ, она почувствовала, как сводит желудок. Затаив дыхание, Эмберлин следила за выражением его лица, задаваясь вопросом, не зашла ли в этот раз слишком далеко.

Малкольм отстранился, и его грудь затряслась от хохота, который эхом разнесся по всему закулисью. Эмберлин помрачнела, а ее руки дернулись, словно она хотела схватить его за горло. Облегчение накрыло ее, только когда он отвернулся и поднялся в свою ложу высоко над сценой, прямо на виду у зрителей, чтобы занять место Кукловода.

Его смех преследовал Эмберлин, даже когда Алейда приблизилась к ней и в последний раз ободряюще сжала руку – такова была их традиция во время шоу. Потом Эмберлин в одиночку зашагала вперед, чтобы занять главное место на сцене. Она дрожала от прилива адреналина, ожидая, когда поднимется занавес.

Ожидая, когда дремлющее внутри проклятие вырвется на волю и возьмет над ней верх.

* * *

Занавес поднялся под громкие звуки аплодисментов и свиста. Эмберлин стояла в центре сцены, склонившись в привычную дугу и приготовившись выгнуться назад словно струна. Ее лицо было обращено к полу. Аплодисменты стихли, и воцарилась тишина, полная ожидания и предвкушения. Зрители разом притихли, удивленно взирая на девушку перед ними, – даже те, кто уже тысячу раз приходил посмотреть на танец Марионеток.

Позади Эмберлин висел замысловатый фон – безмятежный водный источник в окружении снежных холмов. На ветвях поблескивали сосульки, а на листьях таял снег. Все детали были проработаны столь искусно, что можно было различить каждую грань снежинки. Заходящее солнце окрашивало горизонт в насыщенный алый, идеально совпадающий с цветом волос Эмберлин.

Из воздуха появились нити – бледные и тонкие, как паутина. Они крепко обвились вокруг запястий Эмберлин, вокруг каждого пальца, лодыжек, вокруг всех ее конечностей, превращая в куклу. Живую марионетку.

Малкольм легко скрывал их, если ему нужно было манипулировать своими Марионетками при дневном свете: он делал нити проклятия такими тонкими, что никто попросту их не замечал. Но когда наступало время выступления, он позволял им светиться. Говорил, что они – важная часть представления. Что зрители не поймут названия труппы, если он не будет управлять ими.

Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу.

Наверху, в ложе из теней и мрака, стоял человек в красном камербанде и надвинутом на глаза цилиндре. Кукловод протянул руку, судорожно перебирая пальцами, чтобы управлять нитями. Казалось, он один дирижировал каждым движением, каждым мгновением. Как только смычок инструмента ласково коснулся струн и заиграла музыка, которая вскоре стала тяжелой, как объятия обрушивающегося на берег цунами, начался танец.

Потянутая за ниточки, Марионетка поднялась.

Малкольм воззвал к проклятию, и Эмберлин почувствовала, как оно отозвалось внутри нее. Проникло в каждую клеточку, огненным потоком прожигая ее изнутри. Это была знакомая боль. И Эмберлин позволила себе погрузиться в нее. Не пыталась даже бороться.

Да и не было в этом никакого смысла.

Ее конечности вытягивались по воле Малкольма. Она танцевала в такт нарастающим и мощным аккордам. Проклятие направляло каждое ее движение. Заставляло подпрыгнуть в воздух и содрогнуться от сладкой боли в икрах при приземлении.

Толпа аплодировала и с благоговением наблюдала, как девушка исполняет пируэт за пируэтом, словно она была удивительным созданием из потустороннего мира. Ее поднятые руки напоминали расправленные крылья лебедя, готовящегося к полету. И выглядела она так, словно в самом деле могла бы улететь.

На сцене появилось еще больше Марионеток, двигающихся в идеальной гармонии, словно единый организм. Они направились к Эмберлин и закружили вокруг нее. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый пируэт был изящен. Безупречен. Кукловод водил руками над ними и перебирал пальцами нити, удерживая их ритм.

Проклятие обжигало, но Эмберлин запечатала боль глубоко внутри. Она лишь смотрела, как собственное тело двигается без ее на то разрешения. Позволила себе оцепенеть, чтобы уменьшить стыд, возникший из-за полной потери контроля.

Когда музыка достигла крещендо, сопровождаемая грохотом кимвалы[2], похожим на раскаты грома, зрители привстали со своих кресел.

Они никак не могли понять, как именно появляется тень, – знали лишь то, что она всегда появлялась. Эмберлин часто слышала шепотки, разносившиеся на многочисленных танцевальных вечерах, которые устраивали для ублажения богачей Нью-Коры. Они все удивленно вопрошали, как загадочному Малкольму Мэнроу удалось создать такую невероятную игру света. Как его главная Марионетка могла столь искусно танцевать с чем-то, чего на самом деле не существовало. «Там должны быть настоящие нити, – бормотала знать, прикрывая рты ладонями и притворяясь, что вовсе не пытается выведать коммерческие тайны. – Скорее всего, на ней надето какое-то снаряжение, раз она так танцует с тенью».

Под звуки одобрительных возгласов словно из ничего возникла дымка в форме юноши. Он заключил Эмберлин в объятия чистейшей тьмы, и они закружились в танце, как делали это каждый вечер и утро на сцене. Тень распадалась и рождалась вновь, не теряя своей формы. Не пропуская ни единого шага.

Это был юноша. Призрак. Тень. Тот, кто пришел подарить танец Марионетке с волосами, похожими на огонь. Всякий раз, когда она прикасалась к нему, его тело казалось бесконечно хрупким – точно как пылинки, которые можно сдуть одним лишь выдохом, способным затушить свечу, – но при этом почему-то оставалось твердым. Эмберлин отчетливо чувствовала, как тень прижимается к ее спине и обнимает горячими руками, словно живой человек. Это было похоже на объятия любовника, хотя она не представляла, кто или что удерживает ее в воздухе. Они раскачивались и вращались, вытягивали руки и сплетали пальцы; их тела то сливались, то расходились вновь. Они танцевали так, словно были единственными созданиями в мире, пусть даже остальные Марионетки кружились вокруг них, исполняя заученные па.

Эмберлин наслаждалась их короткой связью, этим бессловесным родством. Во время каждого танца она жаждала и его появления, и его прикосновений, ведь именно они возвращали ее в тело, связь с которым она постепенно теряла с тех пор, как внутри нее поселилось проклятие. Его присутствие напоминало Эмберлин, что хоть она и чувствовала себя чужой в собственном теле, но все еще была собой.

Она все еще была Эмберлин.

Музыка разлилась по театральному залу и между сиденьями. В воздухе повисло тяжелое безмолвие. Кукловод дирижировал своими Марионетками: руки поднимались, нити сплетались, встречались, но никогда не путались, не обрывались.

Марионетка и ее теневой партнер продолжали свой танец.

Глава IV. Прекрасная обреченная

Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Камербанд – элемент костюма, традиционно надеваемый со смокингом; представляет собой широкий пояс, который носят на талии, как альтернатива жилету. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

2

 Кимвал – древний ударный музыкальный инструмент, предшественник современных тарелок.

Вернуться