# Бессонница Вселенной

Вашкевич Денис

«Бессонница Вселенной».Женщина, ищущая пропавшую сестру, и детектив спускаются в цифровой ад, чтобы сразиться с существом, которое стирает людей как системные ошибки. Метафизический хоррор, где реанимация – это преступление против Вселенной, а память – единственное оружие против небытия.

© Вашкевич Денис, 2025


ISBN 978-5-0068-8909-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## БЕССОННИЦА ВСЕЛЕННОЙ


## ПРОЛОГ

Имени нет.

Его вырезали. Там, где оно было, – шрам. Келоидный рубец на памяти. Он зудит. Фантомный зуд в несуществующей коре головного мозга.

Я тянусь почесать, но у меня нет рук. Только воля.

Здесь нет времени. Есть только циклы.

Я знаю один закон, жестокий и непреложный: спать нельзя. Сон – это удаление. У меня нет век. Нечем моргнуть. Я вынуждена смотреть.

Цикл 1: Вокзал

Моргание. Смена кадра. Запах ударяет первым: мокрая шерсть, перегоревший уголь, мазут.

Вокзал.

Серый бетонный свод уходит в бесконечность. Табло расписания мерцает мертвыми пикселями – иероглифы из дохлых мух.

Толпа.

Тысячи фигур в серых пальто стоят неподвижно. Я толкаю ближайшего – нет сопротивления. Моя конечность (рука? дым? воля?) проходит сквозь драп. Внутри пальто нет тела. Сырая серая вата. Запах плесени и старых подвалов.

Чемоданы в их руках невесомы. Я заглядываю в один – пуст. Пустота внутри пустоты.

Гудок паровоза разрывает перепонки, но поезда не приходят. Рельсы ржавые, ведут прямо в стену.

Я пытаюсь кричать. Изо рта вылетают сухие мотыльки. Они лезут из гортани, царапая небо крыльями из пыли.

Цикл 2: Школа

Моргание.

Вокзал сворачивается внутрь себя, как выворачиваемая наизнанку перчатка.

Коридор.

Пол – черно-белая плитка, похожая на кариозные зубы.

Запах меняется: меловая пыль, сухая тряпка для доски, страх перед экзаменом.

Двери классов закрыты, но за ними гудит хор.

Не голоса. Тысячи ртов спрягают глаголы, которых не существует в человеческом языке. Синтаксис боли.

Я бегу. Плитка под ногами становится вязкой, липкой.

– Выпустите! – кричу я, но крик не рождается. Гортань забита мотыльками.

Пол проваливается.

Цикл 3: Болото

Падение. Удар о поверхность – не твёрдую, жидкую, теплую.

Температура 36,6° C. Температура живого тела.

Я тону в органике.

Болото пахнет не тиной – желудочным соком. Жижа липнет к коже, пытаясь переварить меня. Растворить «Я» в биомассе.

Вокруг квакают лягушки. Звук механический, зацикленный – скрежет севшей батарейки.

Я гребу. Пальцы сводит судорогой. Нужна твердь.

Я – вирус в этом организме. И у него начинается рвотный рефлекс.

Цикл 4: Город

Моргание.

Болото высыхает мгновенно.

Асфальт под руками – шершавый, серый, реальный. Он выбивает воздух из несуществующих лёгких.

Я встаю.

Город пуст. Это не руины. Это декорация, из которой выкачали жизнь.

Дома – бетонные надгробия без окон. Фонарные столбы – виселицы без петель.

Небо низкое, цвета старого синяка – жёлто-фиолетовое, болезненное.

Тишина здесь плотная. Она давит на уши, как толща воды на глубине.

Мои ноги не оставляют следов. Я – уплотненный туман.

Цикл 5: Витрина

Я иду вдоль улицы.

Витрина магазина – стекло грязное, жирное, засиженное мухами, которые умерли десятилетия назад.

Внутри, в чернильной темноте, – телевизоры. Старые. Ламповые. Кинескопы выпуклые, как рыбьи глаза.

Я хочу пройти мимо. Цикл требует движения.

Но.

Щелчок.

Звук ломающейся кости.

Один из экранов загорается. Серый снег статики. Шипение, как вода на раскаленной сковороде.

Из динамика вырывается Звук.

Это не шум. Это мелодия, пропущенная через мясорубку. Тяжёлая похоронная медь труб, смешанная с визгливым идиотским смехом ярмарочной карусели.

Там-та-ра-рам…

У этой музыки есть вкус: жженый сахар, ржавая кровь на прикушенной губе.

Она ввинчивается в череп, ломая барьер между мирами.

Сквозь статику пробивается Голос.

Не мужской. Не женский. Голос Редактора.

– ПИШИ.

Цикл 6: Чернила

Удар.

Асфальт под ногами белеет.

Город исчезает, реальность кристаллизуется.

Снег.

Бесконечная стерильная белая пустыня. Наст жёсткий, как наждак.

– ПИШИ! – ревет музыка. – ИЛИ ИСЧЕЗНЕШЬ.

Инстинкт швыряет меня на колени.

Я должна оставить след. Я должна оправдать своё существование.

Но у меня нет чернил. У меня есть только «Я».

Я тяну прозрачный палец к насту.

Первая буква. Д.

Я высекаю ее с яростью. Размах – полметра. Лёд шипит, касаясь моей кожи.

Боль. Холодная, острая, как ампутация.

Я смотрю на свою левую руку. Её нет. Она растворилась. Она стала буквой «Д». Я скормила кусок себя этому слову.

Е… Ж…

Силы вытекают, как вода из пробитого ведра. Я уменьшаюсь. Мои ноги становятся дымом. Я сгораю, чтобы слово жило.

А… В…

Буквы становятся кривыми, жалкими. Двадцать сантиметров. Десять.

Я ползу по снегу на обрубках воли.

Осталась последняя. Ю.

Сил нет.

Я – дрожащий сгусток, искра перед затуханием. Я царапаю наст.

Крошечный жалкий крючок. Ледяная петля.

Готово.

ДЕЖАВЮ.

Слово вспыхивает на снегу синим пламенем энтропии – график моего умирания, от гигантской первой буквы к ничтожной последней.

Последняя буква – «Ю» – начинает плавиться. Петля превращается в отверстие. В Линзу.

Я прижимаюсь к ледяной лупе всем, что от меня осталось.

Там, на дне, есть свет.

Зум.

Бездна открывается.

Прорыв

Я вижу комнату.

Душную. Запах корвалола, пыли и старых книг.

Из тьмы проступают очертания. Стол. Лампа. Зеркало.

Женщина стоит перед зеркалом, смотрит на своё отражение.

Я вижу её лицо.

Скулы, изрезанные тенями.

Рот, сжатый в скорбную линию.

Глаза – взрослые, уставшие.

Я смотрю на это лицо.

Знакомое.

Но старое.

Слишком старое.

Кто это?

Женщина вздрагивает.

Чашка выпадает из её рук, разбивается на полу. Осколки керамики разлетаются, кофе растекается тёмным пятном.

– Кто здесь? – шепчет она.

Я пытаюсь ответить, но у меня нет голоса. Только воля.

Я смотрю на её лицо. На морщинки у глаз. На серые пряди в волосах. На опущенные плечи.

Почему она такая старая? Почему сломанная?

И вдруг – вспышка. Память, пробивающаяся сквозь белизну.

Маленькая девочка. Пять лет. Смеётся. Держит меня за руку. Тянет к карусели.

«Лора, смотри! Я без рук!»

Лора.

Моя сестрёнка.

Дженни.

Я смотрю на женщину в зеркале.

На её лицо.

И понимаю.

Боже. Это Дженни. Моя маленькая Дженни.

Женщина – Дженис – смотрит в зеркало. Прямо на меня. Не видит, но чувствует.

– Лора? – шепчет она.

Голос дрожит. – Это ты?

Я пытаюсь кричать, но звука нет. Только холод, выходящий из линзы.

Дженис отшатывается. Хватается за край стола.

Линза схлопывается.

Белизна поглощает меня снова.

Но теперь у меня есть имя.

Лора.

И я знаю, куда идти.

К сестре.

## ГЛАВА 1: ЗАПАХ ПАМЯТИ

02:13. Квартира на Пятой улице.

Овсянка остыла четыре часа назад.

Корица осела на дно миски серым илом – пепел сожженного ритуала. Дженис варит её каждое утро. Никогда не ест. Лора л юбила овсянку с корицей. Варить – это как молитва мёртвым. Доказательство, что язык еще помнит вкус, даже когда рот забыл.

Дженис лежит на спине. Простыни липкие от пота – не от жары, от того, что тело пытается вывести страх через кожу. Трещина на потолке похожа на карту реки Блэквуд. Та самая река, где тридцать лет назад нашли красную варежку. Только варежку.

Правая рука под подушкой. Пальцы сжимают парную варежку – ту, что мать сохранила в коробке с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ ДО». До чего – она не уточнила. Умерла раньше.

Дженис носит варежку десять лет. Шерсть стерлась до прозрачности на сгибах пальцев. Как кожа на коленях молящегося фанатика.

На тумбочке – блокнот.

Потертый кожаный переплет. Подарок матери десять лет назад, когда та еще верила: Дженис станет писательницей. Не стала. Стала архивариусом монстров.

Дженис тянется к блокноту одной рукой – левой. Правая все еще сжимает варежку под подушкой. Якорь. Если отпустишь – утонешь.

Открывает на закладке. Красная лента. Цвет Лориной шапки.

ПРОФИЛЬ #23: РЕДАКТОР (неустановленный)

ЖЕРТВЫ: 23 ребёнка. Выжили после клинической смерти. Возраст: 5—12 лет.

МЕТОДОЛОГИЯ:

Публичные места (парки, вокзалы, праздники – толпа как маскировка)

Нет следов борьбы (усыпление химией)

Тела не найдены (исключение: 3 случая у реки Блэквуд, признаны утоплением)

ХИМИЧЕСКИЙ СЛЕД:

Свидетель #1 (бомж Стивенс, 1994): «Мужик воняло мёртвой больницей»

Свидетель #2 (подросток Карла Миллс, 2003): «Запах как после грозы»

Гипотеза: Хлоралгидрат или диэтиловый эфир. Усыпление без судорог.

ОЗОН = кварцевание = доступ к медицинским лабораториям

ФИЗИЧЕСКИЕ ПРИМЕТЫ:

Бежевое пальто Loro Piana (~$4000 – высокий статус)

Коричневые ботинки Red Wing (старая кожа, трещины как сухая земля)

Масляное пятно на левом мыске (форма глаза – уникальная метка)

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ:

Организованный тип. Не садист – корректор. Убирает «ошибки системы». Дети, пережившие смерть = сбой, который нужно исправить.

ВЕРОЯТНЫЕ ПРОФЕССИИ:

Коп. Врач. Криминалист. Кто-то, кто видит смерть как техническую неисправность, а не трагедию.

Дженис закрывает блокнот. Знает каждую строчку наизусть. Двадцать три профиля. Десять лет. Ноль арестов.

Она не детектив. Но знает серийных убийц лучше, чем полиция. Потому что у неё есть то, чего нет у них: личная ненависть, очищенная от профессиональной этики до голой ярости.

Дженис встаёт. Колени хрустят – звук сухих веток под ботинком. Тридцать пять лет в теле, пятьдесят в суставах. Алкоголь, бессонница, обсессия – святая троица распада.

Она идет к зеркалу. Не смотрит сразу. Готовится. Техника терапевта (та, что бросила её после пятого срыва): «Заземлитесь. Пять вещей».

Раз. Трещина на потолке (река).

Два. Миска овсянки (жертва).

Три. Варежка на подушке (парная к той, в реке).

Четыре. Блокнот (двадцать три имени).

Пять. Отражение.

Дженис смотрит.

Лицо осунувшееся. Синяки под глазами цвета старых чернил – не фиолетовые, жёлто-зелёные, как у трупа на третий день. Волосы немытые три дня – собраны резинкой, которая оставляет красную борозду на коже. Шрам от неё не заживает. Она снимает резинку каждую ночь, но утром надевает на то же место. Ритуал самоповреждения.

Она выглядит как жертва. Но глаза – холодные. Не мёртвые. Расчётливые. Глаза охотницы, которая десять лет точит нож.

За её спиной в зеркале – никого.

Но три ночи назад там стояла Лора. Восьми лет. Серая куртка. Красная шапка с помпоном, с которого капала вода – бурая, как из реки Блэквуд. Смотрела не мигая. Губы шевелились без звука: «Дженни, почему ты не пришла?»

Дженис закрыла глаза. Досчитала до десяти (терапевт учила – до ста, но у Дженис нет столько времени). Открыла – исчезла.

Терапевт сказала: «Это проекция горя». Дженис не спорила. Но знала: зеркала – это трещины в мембране реальности. И иногда сквозь них просачивается то, что не должно возвращаться.

Она больше не задерживается у зеркал. Умывается с закрытыми глазами. Чистит зубы, глядя в стену.

23:15. Бар «Якорь».

Дженис сидит на табурете №7. Дальний угол. Слепая зона камер – она проверила первого дня, когда начала ходить сюда три года назад. Привычка параноика. Или профайлера. Грань стёрлась.

Перед ней – стакан. Третий за час. Бурбон самый дешёвый – «Old Crow», $12 за бутылку. Жидкость цвета ржавой воды из труб, которые не меняли с 70-х. Вкус – керосин, подслащённый карамелью.

Она пьёт не ради вкуса. Она пьёт, чтобы заглушить счёт.

Внутренний голос, который считает всё, всегда, без остановки:

Десять лет, восемь месяцев, двенадцать дней с момента смерти матери.

Тридцать лет, десять месяцев, девятнадцать дней с исчезновения Лоры.

Двадцать три профиля. Ноль арестов.

Пять литров алкоголя в неделю. Три часа сна в сутки.

Один смысл жизни: найти ублюдка и сделать ему то, что он сделал с Лорой. Медленно.

Дженис тянется к стакану. Пальцы дрожат – мелкая вибрация, как у двигателя на холостом ходу.

И запах меняется.

Не резко. Постепенно. Слоями. Как будто кто-то разматывает невидимый бинт, пропитанный химией.

Первый слой – перегар и хлорка (обычный запах бара).

Второй – жареный лук.

Горячий. Жирный. Сладковатый от перегоревшего масла. Запах дешёвой забегаловки. Запах киоска с хот-догами в парке Окхейвен, 31 декабря 1994 года, когда стоял мороз минус восемь, и Лора ела гамбургер, и жир тёк по ее подбородку, и мать смеялась, и мир ещё не сломался.

Третий слой – озон.

Холодный. Металлический. Не после грозы. После кварцевания. Запах больницы, где воздух стерилен настолько, что в нем не остается ничего живого. Где молекулы кислорода расщеплены ультрафиолетом на осколки, которые режут лёгкие изнутри.

Дженис замирает. Стакан на полпути ко рту. Виски плещется, заливая костяшки пальцев липкой плёнкой.

Её мозг включает протокол. Не мысли – алгоритм. Десять лет тренировки превратили анализ в рефлекс.

ШАГ 1: ИДЕНТИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА

Запах = триггер памяти. Ольфакторная кора (древний мозг, старше слов) активирована. Гиппокамп достаёт файл из архива: «Парк Окхейвен, 23:40, снег, лук, Лора, последний раз видела.»

Джим не жарит лук. Кухня закрыта два часа назад – она знает расписание повара наизусть (наблюдение #47: повар уходит в 21:15, никогда не задерживается).

Источник – внешний? Нет. Запах слишком специфичен. Ноздри чуют молекулы, которых в воздухе бара быть не может. Концентрация неправильная. Как будто кто-то распылил духи с запахом памяти.

ШАГ 2: АНАЛИЗ ХИМИЧЕСКОГО СЛЕДА

Озон + жареный лук = комбинация из Профиля #23.

Свидетель #1 (бомж Стивенс, 1994): «От мужика воняло мёртвой больницей и луком от киоска».

Заключение криминалиста Миллера (отклоненное начальством): «Озон = кварцевание = доступ к медицинским помещениям».

Дженис открывает блокнот под стойкой. Дрожь усиливается – не от страха, от адреналина. Тело готовится к охоте.

Профиль #23. Читает шепотом, губами, как заклинание:

«Озон. Больница. Химия. Доступ к лабораториям. Коп или врач. Высокий статус. Дорогое пальто. Рабочие ботинки Red Wing с масляным пятном.»

ШАГ 3: СИНТЕЗ ДАННЫХ

Дженис закрывает глаза. Складывает пазл:

ОЗОН = кварцевание = медицинская среда = доступ к HEPA-фильтрам UV-лампам

ЛУК = киоски = праздники = публичные места (толпа как маскировка)

БОТИНКИ Red Wing = рабочая обувь = полиция/криминалистика/патологоанатомы

ПАЛЬТО Loro Piana ($4000) = высокий статус = не уличный преступник = кто-то из системы

Локация: Бостон. Годы активности: 1987—2024 (37 лет). Это не молодой маньяк. Это карьера. Это человек, который убивает так долго, что превратил это в рутину. В профессию.

Дженис открывает глаза.

В зеркале за барной стойкой – её лицо. Осунувшееся. Мокрое от пота страха.

За её спиной – пустой бар. Столы с перевернутыми стульями, как надгробия на кладбище мёртвых вечеров. Джим вытирает стойку, спиной к ней.

И угол. Дальний. Где семь лет назад стоял автомат с газировкой (теперь там джукбокс – молчащий, покрытый пылью).

В углу – красное пятно.

Маленькое. Размытое. Как будто кто-то стоит там в красной шапке, но камера не успевает сфокусироваться. Или как будто пятно – это не объект, а дыра в реальности, через которую просачивается цвет из другого мира.

Дженис медленно поворачивает голову. Шея скрипит – позвонки, которые не знали растяжки с университета (который она бросила после исчезновения Лоры, потому что невозможно учиться, когда внутри тебя дыра размером с сестру).

Смотрит прямо в угол.

Пусто.

Возвращает взгляд в зеркало.

Пятно на месте. Но теперь оно движется.

Не идёт. Скользит. Как фигура на льду. От угла к выходу. К ней.

Дженис не оборачивается. Смотрит в зеркало. Считает расстояние.

Пять метров. Четыре. Три.

Пятно приближается. В воздухе усиливается запах озона – такой концентрированный, что слизистая носа начинает гореть. Дженис морщится. Глаза слезятся.

Два метра. Один.

Пятно останавливается за её спиной.

Дженис сжимает варежку в кармане куртки (она всегда с ней – якорь, который не даёт утонуть в безумии). Считает до трёх. Разворачивается.

Никого.

Но на полу, в метре от её ботинок – след.

Мокрый. Грязный. Маленький.

Отпечаток босой детской ноги.

Дженис смотрит на него. Мозг работает как компьютер криминалиста:

АНАЛИЗ:

Размер: детская нога, 5—8 лет

Температура: ледяная (вокруг следа – тонкая изморозь на деревянном полу, как будто кто-то наступил, выделяя холод вместо тепла)

Консистенция: бурая вода (не дождь – запах реки Блэквуд, тина и гниль)

Глубина отпечатка: поверхностная (не вдавлено в дерево – просто лежит на поверхности, как проекция)

ВЫВОД #1: Физически невозможный след.

ВЫВОД #2: Галлюцинация (алкоголь + недосып + обсессия = распад восприятия).

ВЫВОД #3: Или это реально, и законы физики здесь больше не работают.

Дженис опускается на корточки. Сердце колотится в горле – не от страха, от решимости. Если она сходит с ума – пусть. Но сначала она проверит.

Протягивает руку. Касается края следа указательным пальцем.

Ледяной.

Мокрый. Температура – минус пять, может быть. Как будто след не из воды, а из замороженного времени. Пахнет озоном и гнилой водой – запах реки Блэквуд в августе, когда уровень падает и обнажается дно, покрытое дохлой рыбой и ржавыми велосипедами.

Дженис отдергивает руку. Вытирает палец о джинсы, но ощущение не уходит. Холод ползет по запястью, как паралич. Как будто она коснулась не воды, а отсутствия. Дыры в текстуре мира.

Она смотрит на след. Он испаряется.

Не высыхает – исчезает. Тает. Через десять секунд пол чистый, сухой, как будто следа никогда не было.

Но запах остался. Озон и детский шампунь Johnson’s Baby. $3.99. Тот самый, которым мать мыла Лоре волосы по воскресеньям.

Дженис встаёт. Достаёт телефон. Руки дрожат сильнее – адреналин смывает алкоголь, оставляя трезвость острую как скальпель.

Визитка детектива Сэма Харриса. Потертая. Три года в кармане. Три года она не решалась позвонить, потому что боялась услышать: «Дженис, ты больна. Тебе нужна помощь, а не расследование.»

Набирает номер. Дышит ровно. Считает гудки.

Один. Два. Пять. Семь.

Возьми, сволочь. Возьми, или я сойду с ума одна.

– Харрис.

Голос ледяной. Не сонный. Злой. Голос человека, который не спит три года и ненавидит тех, кто звонит в два ночи.

Дженис дышит ровно. Считает до трёх. Говорит деловым тоном (не истерика – профессионализм):

– Детектив Харрис. Дженис Джонсон. У меня есть профиль убийцы моей сестры. Мне нужна база данных полиции.

Пауза. Долгая. Слышно, как он затягивается сигаретой. Выдыхает дым в трубку.

– Два часа ночи, Джонсон.

– Озон, жареный лук, ботинки Red Wing с масляным пятном на левом носке. Коп или криминалист. Доступ к медикаментам. Работал в районе Окхейвен в 1987—1995. У вас есть база данных сотрудников. Я хочу её.

Молчание. Ещё дольше. Дженис слышит, как он барабанит пальцами по столу – нервный ритм человека, который принимает решение: повесить трубку или поверить сумасшедшей.

– Откуда информация?

– Десять лет исследований. Двадцать три профиля серийных убийц. Я читала Дуглас, Ресслер, Турви. Я не графоман, детектив. Я методична.

Ещё пауза. Дженис слышит скрип кожаного кресла. Он встал. Он пошёл к компьютеру. Он проверяет.

– У тебя есть имя?

– Нет. Но у вас есть фильтры. Сотрудники Бостонской полиции 1987—1995. Доступ к химлаборатории. Работали в районе Окхейвен. Носили Red Wing.

Сэм молчит. Клацает клавишами. Потом:

– Участок. Час ночи. Задний вход. Я открою архив.

– Почему помогаешь?

Пауза. Когда Сэм говорит, голос другой. Не злой. Усталый.

– Потому что у меня восемь пропавших детей. Ноль зацепок. Три года бессонницы. Если твой профиль работает – я хочу его видеть. Если нет – я отвезу тебя в психушку и буду спать спокойно.

Гудки.

Дженис кладёт телефон на стойку. Смотрит на место, где был след.

Пол чистый. Но в воздухе остался запах. Озон. Жареный лук. Детский шампунь. $3.99.

Она бросает двадцатку на стойку. Джим не поднимает головы – он научился не замечать, когда Дженис уходит в два ночи.

Выходит на улицу.

02:25. Пятая улица.

Холодный ноябрьский воздух ударяет в лицо. Не пощёчина – скальпель. Режет легкие изнутри. Запах выхлопов, соли на дорогах (хотя снег еще не выпал), мусорных баков за рестораном.

И сквозь всё это – жареный лук.

Дженис останавливается. Оглядывается.

Улица пуста. Фонари горят. Между кругами света – тьма.

В одной из теней – фигура.

Высокая. Неподвижная. Бежевое пальто.

Дженис моргает. Фигура исчезает.

Но на асфальте, там где она стояла – отпечаток.

Не обувь. Не след. Масляное пятно. Чёрное. Блестящее под фонарём.

В форме глаза.

Дженис сжимает варежку в кармане. Якорь. Напоминание: Ты не сошла с ума. Ты охотишься.

Разворачивается. Идёт к участку. Быстро. Не бежит – идёт. Бег = паника. Ходьба = контроль.

За спиной – звук.

Шлёп.

Мокрые босые ноги по асфальту.

Шлёп.

Ближе.

Дженис не оборачивается.

Правило из детства (мать учила, когда Лора ещё была жива): Если слышишь шаги за спиной – не смотри. Это сделает их реальными.

Она идёт. Считает шаги. Якорь к реальности.

Раз. Два. Три. К участку. К Сэму. К архиву. К имени.

Шаги за спиной замолкают.

Но запах озона не уходит. Он идёт с ней. Как тень. Как обещание.

Дженис доходит до перекрёстка. Останавливается под фонарём. Оборачивается.

Улица пуста.

Но на асфальте, от бара до перекрёстка – цепочка следов.

Мокрые. Детские. Босые.

Ведут прямо к ней. Обрываются в метре.

Дженис смотрит на последний след. Он дымится. Вода испаряется – не от тепла асфальта (ноябрь, холодно). От времени. Как будто след – это дыра в настоящем, через которую просачивается прошлое.

Она присматривается.

В отпечатке пальцев ноги – царапины. Глубокие. Как будто ребёнок шёл босиком по битому стеклу. Или по дну реки, покрытому ржавыми осколками.

Дженис закрывает глаза. Видит: Лора в красной шапке, восьми лет, улыбается, держит гамбургер, жир течет по подбородку, и мир ещё целый.

Открывает глаза.

След исчез.

Но на его месте – надпись. Тонкая. Выцарапанная на асфальте. Буквы кривые, детские:

## ДЖЕННИ ПРИДИ

Дженис стоит под фонарем. Дрожит. Не от холода.

От того, что Редактор знает.

Он знает, что она его ищет. Он знает её имя. Он пришёл посмотреть.

И он оставил приглашение.

Дженис разворачивается. Идёт к участку. Не оглядывается. Руки в карманах. Правая сжимает варежку. Левая – рукоять ножа (складной, 8 см лезвие, она купила его три года назад, когда поняла: полиция не найдет убийцу. Она должна сделать это сама. И когда найдёт – закон ей не поможет. Только сталь).

За спиной – тишина.

Но запах озона густеет. Становится таким концентрированным, что Дженис задыхается. Как будто воздух превратился в невидимый газ, который душит медленно, без следов.

Она идёт. Считает шаги. Не останавливается.

К участку. К Сэму. К архиву.

К войне.

## ГЛАВА 2: ХИМИК

02:47. Кингс-стрит. Пентхаус.

Капитан Стивен Вэнс не спал. Сон – капитуляция.

Он лежал на спине, руки вдоль тела, и считал пульс, прижав пальцы к сонной артерии.

Пятьдесят восемь…

Пятьдесят девять…

Шестьдесят.

Ровно. Как швейцарский механизм.

Климат-контроль показывал 19° C. Идеально. Но во рту – жир. Плотная, остывшая плёнка лука и перегоревшего масла.

В его стерильном мире этому вкусу взяться неоткуда.

Вэнс встал. Прошёл в ванную. Датчик активировал свет – 6500 Кельвинов, без теней.

Он взял щётку Philips Sonicare. Выдавил пасту. Ровно сантиметр. Начал чистить язык. До крови. Прополоскал хлоргексидином.

Жир остался.

Вэнс закрыл глаза.

31 декабря 1994. Парк Окхейвен.

Снег режет лицо. Минус восемь. Толпа у киоска: пьяные, орущие, дети с соплями. Вонь лука и дизеля.

Среди биомассы – аномалия.

Девочка. Восемь лет. Серая куртка. Красная шапка. Откусывает гамбургер. Жир течёт по подбородку.

Вэнс достаёт блокнот. Moleskine. Открывает.

«L.J. 03.02.1987. 04:12. СИСТЕМНАЯ ОШИБКА».

Лора Джонсон. Асфиксия при родах. Остановка сердца – 4 минуты 12 секунд.

Врачи реанимировали.

Она не должна быть здесь.

Вэнс достает флакон. Эфир. Платок белый. Смачивает заранее.

Наклоняется к девочке. Улыбается – тёплая, отцовская улыбка, репетированная три года.

– Тебе холодно, малышка?

Лора кивает. Доверчиво.

– Хочешь погреться? Я отвезу к маме. Она у машины.

Вэнс достаёт платок.

– Тише, – шепчет, накрывая её лицо. – Всё будет хорошо.

Четыре секунды. Она обмякает.

Вэнс подхватывает. Лёгкая. 24 килограмма.

Фейерверки взрываются за минуту до полуночи. Толпа кричит. Никто не замечает.

Вэнс открыл глаза.

Ванная. Зеркало. Пульс – 90.

Сбой.

Воздух изменился. Запах тины, стоячей воды. Река Блэквуд в августе, когда дно обнажается.

Звук.

Шлёп.

Пауза.

Шлёп.

Влажные босые ноги по паркету.

Вэнс замер. Он один. Двери заперты на три замка Medeco. Сигнализация включена.

Шлёп.

Ближе. Из гостиной.

Вэнс не включил свет. Семь шагов до поворота. Три до дверного проёма.

Он вошёл в гостиную. Включил свет.

Пусто.

Белый диван. Стеклянный стол. Ковёр кремовый, пылесосится раз в три дня.

На полу – следы.

Мокрые. Грязные. Маленькие. Детская нога.

От входной двери к центру комнаты. К нему.

Вэнс присел. Присмотрелся.

След холодный. Вокруг каждого отпечатка – изморозь на паркете. Минус пять градусов.

Он коснулся края указательным пальцем. Ледяной. Пах озоном и гнилой водой.

Следы обрывались у его ног.

Там лежал предмет. Белый. Мокрый.

Помпон от вязаной шапки.

С него стекала бурая вода, образуя лужу.

Вэнс взял помпон двумя пальцами. Ледяной. Склизкий.

Пах рекой Блэквуд. Той, куда он бросил тело тридцать лет назад.

– Невозможно, – прошептал он. – Я удалил тебя. Стёр файл.

Телефон зазвонил. Резко, как сверло по кости.

Рабочий. Красная линия.

Вэнс взял трубку.

– Вэнс.

Голос дежурного дрожал:

– Капитан, звонок в 911. Женщина. Новые улики по делу 1994-го. Дело Лоры Джонсон.

Желудок превратился в лёд.

– Имя?

– Дженис Джонсон. Сестра жертвы. Она говорит про ботинки. Коричневые, в трещинах. И про запах. Озон.

Вэнс посмотрел на помпон на полу. Грязь вокруг него пузырилась. Серые пузыри, как кипящая вода.

– Понял. Я сам займусь. Кто ведёт?

– Детектив Харрис, сэр. Отдел нераскрытых.

– Харрис. – Пауза. – Передайте: я буду в участке через час. Хочу лично ознакомиться с показаниями.

– Слушаюсь, капитан.

Вэнс положил трубку.

Помпон лежал на полу. Шерсть темнела. Таяла. Превращалась в серую слизь.

За минуту он полностью растворился. Пол стал чист, как будто его никогда не было.

Но запах остался.

Озон. И детский шампунь Johnson’s Baby. $3.99.

Вэнс прошёл в спальню. Достал костюм – тёмно-синий, Ermenegildo Zegna. Надел рубашку белую, накрахмаленную. Завязал галстук – виндзорский узел, симметричный до миллиметра.

Посмотрел в зеркало.

Капитан полиции Стивен Вэнс. Герой города. Легенда. Тридцать семь лет службы. 147 посаженных преступников.

23 стертых ошибки Вселенной.

Он взял ключи. Выключил свет. Вышел.

На паркете в гостиной ничего не осталось.

Но в воздухе висел запах.

Озон. И детский шампунь.

$3.99.

## ГЛАВА 3: БИОСЕНСОР

02:25.

Фары разрезали мрак, выхватывая Дженис из мороси.

Черный седан затормозил у тротуара. Двигатель работал ровно – сердце большого зверя. Стекло поползло вниз.

Сэм Харрис выглядел хуже, чем по телефону.

Лицо серое. Мешки под глазами цвета старых синяков. Щетина трёхдневная. Он был похож на человека, который не спал три года.

– Садитесь, – не открывая дверь, кивнул на заднее сиденье. – Быстро.

Дженис дернула ручку. Салон встретил теплом и запахом старого кофе.

– Не делайте резких движений, – Сэм смотрел в зеркало заднего вида. – И не кричите.

Дженис повернула голову.

Рядом сидел Зверь.

Немецкая овчарка. Огромная. Тёмная шерсть сливалась с полумраком. Желтые глаза смотрели на Дженис в упор. Не мигая.

– Это Джек, – Сэм вырулил на дорогу. – Он решает, сожрать вас или нет.

Джек сделал вдох. Шумный, влажный. Морда потянулась к Дженис.

– Не дёргайтесь, – приказал Сэм. – Дайте ему считать информацию.

Мокрый нос ткнулся в колено. Джек обнюхивал методично. Ботинки. Руки. Живот. Задержался у шеи. Там, где запах озона был сильнее всего.

Пёс застыл.

Уши прижались к черепу. Шерсть на холке встала дыбом. Он издал звук – тонкий высокий скулёж. Звук, который собака издаёт перед землетрясением.

Джек отшатнулся. Забился в дальний угол, но глаз не сводил. В его взгляде не было агрессии. Только животный ужас.

Сэм резко ударил по тормозам. Обернулся. Смотрел не на Дженис – на собаку.

– Чёрт…

– Что я сделала?

– Ничего. – Сэм медленно перевёл взгляд на неё. Теперь в его глазах был страх. – Он никогда так не делал. Даже на трупах.

– Что он чует?

– Не «что». Откуда.

Сэм включил передачу. Машина рванула.

– Джек – биосенсор. Восемь лет службы. Шестнадцать дел закрыл благодаря ему. – Пауза. – Сейчас он почуял на вас пустоту. Стерильность. Вы пахнете, как из морозильной камеры в морге.

Дженис тронула шею. Кожа липкая от холодного пота.

– Озон. Тот человек тридцать лет назад пах озоном.

Сэм резко повернул голову.

– Кто?

– Человек в бежевом пальто. Тот, кто забрал Лору.

– Описание. Рост, вес, возраст.

– Я видела только ноги. Мне было пять.

Дженис закрыла глаза.

– Коричневые рабочие ботинки. Старая кожа, вся в трещинах. На левом носке – черное масляное пятно. В форме глаза.

– И запах?

– Озон. Холодный. Как в больнице после кварцевания.

Сэм молчал минуту. Только шум шин по мокрому асфальту.

– Если вы правы, – сказал он наконец, – у нас проблема.

– Какая?

– Я знаю только одного человека в Бостоне, который носит такие ботинки на работу. И пахнет больницей.

– Кто?

Сэм не ответил. Свернул на парковку участка. Заглушил двигатель. Повернулся к Дженис.

– Если я ошибаюсь – вы потратили моё время, и я отвезу вас в психушку. Если прав… – он сглотнул, – …мы мертвы. Оба.

– Почему?

– Потому что человек, которого вы описали, – мой босс.

Участок. 02:50.

Коридоры пусты. Гудение ламп дневного света – 60 Герц, звук мигрени. Пахло хлоркой и дешевым табаком.

Дежурный спал за стеклом. Сэм провёл Дженис мимо, приложив палец к губам.

Джек шёл рядом, но держался от Дженис на дистанции поводка. Уши все еще прижаты.

– Куда?

– Архив. Подвал. Там хранятся висяки – нераскрытые дела.

Сэм остановился у металлической двери. Приложил ключ-карту. Писк. Щелчок.

– Добро пожаловать в склеп. – Он открыл дверь в темноту. – Если тот, о ком вы говорите, причастен, его следы здесь. В бумагах, которые никто не открывал тридцать лет.

Дженис шагнула внутрь. Воздух сухой. Мёртвый. Пыль щекотала ноздри.

Сэм включил свет.

Ряды стеллажей уходили в бесконечность. Коробки. Коробки. Коробки. Кладбище имён.

– Сэм.

– Что?

– Если мы найдем доказательства… что будем делать?

Сэм посмотрел на неё. Лицо жесткое, как камень.

– Если это он, закон нам не поможет. У него власть. Связи. Он может стереть нас обоих, и никто не спросит. – Он достал пистолет. Проверил предохранитель. Убрал обратно. – Ищите 1994-й. Коробка 312. Дело Лоры Джонсон.

Дженис кивнула. Пошла вглубь.

Джек остался у двери. Сел. Начал выть. Тихо. Протяжно. Поминально.

04:30.

Время, когда умирают в реанимациях.

Сэм закрыл сороковую папку. Звук удара картона о стол – плоский, мёртвый.

– Пусто.

Он провёл ладонями по лицу. Звук щетины о кожу – хррр-хррр.

– Мы раскапываем могилы, в которых никого нет, Дженис.

Дженис сидела на полу, прижавшись к стеллажу. Холод ввинчивался в позвоночник. Взгляд прибит гвоздем к темному углу, где тени сгущались в чернильные пятна.

Там лежала коробка. Отсыревшая. Без номера. С чёрным кривым крестом на боку – метка чумного барака.

Джек встал. Резко. Шерсть на загривке поднялась. Он втянул воздух. Фф-фф. Попятился. Когти заскрежетали по бетону.

Пес уперся крупом в ноги Сэма. Крупная дрожь передалась человеку через джинсы.

– Что там? – голос Дженис был сухим шелестом.

Джек заскулил. Свист пробитого легкого. Он чуял Неправильность.

Сэм подошел к коробке. Картон был мягким, как гниющая плоть. Запах плесени ударил в лицо. Он сорвал крышку.

Внутри – хаос. Бумажные ошмётки.

Сэм погрузил руки. Пальцы наткнулись на холодный полиэтилен.

Пакет мутный. Но сквозь него просвечивало красное.

Шапка. Шерстяная, детская. В пятнах мазута.

К пакету был прибит степлером лист из блокнота «в клетку». Сэм разгладил на столе.

Почерк патрульного прыгал, буквы падали друг на друга:

«Бомж Стивенс. Бредит. Говорит: „От мужика воняло мёртвой больницей“. Спирт и электричество. Запах, как при кварцевании».

– Озон, – выдохнула Дженис.

Сэм опустил взгляд ниже.

Текст перечеркнут. Красная гелевая ручка прорезала бумагу. Шрамы на теле текста.

Поверх:

СИСТЕМНЫЙ СБОЙ.

В УТИЛЬ.

Сэм провёл пальцем по букве «Т». Перекладина рубленая. Жесткая.

Кровь отлила от лица, оставив его серым.

Он видел эту геометрию каждое утро. На планерках. На своих отчетах.

– Подписи нет, – прошелестела Дженис.

– Не нужна. – Сэм поднял глаза. – Я знаю руку, которая держала нож.

Воздух дрогнул. Тёплая затхлость исчезла мгновенно. Вакуум заполнился новым запахом.

Кварц. Хлорка. Холодный металл. Запах операционной.

Джек забился под стол, дрожащий комок меха.

Цок.

Звук тихий, но в тишине он ударил, как молоток.

Цок. Цок.

Ритм приближался. Размеренный. Неотвратимый. Метроном.

Из темноты прохода выступила фигура.

Синий костюм поглощал свет. Белая сорочка резала глаз.

Вэнс остановился на границе света и тени.

Лицо гладкое. Ни морщины. Ни поры. Маска спокойствия.

Взгляд скользнул по красной шапке. По листу с красными чернилами. По бледному Сэму.

Ни один мускул не дрогнул. Лишь в уголках губ залегла тень брезгливости.

Он достал батистовый платок. Прижал к носу.

– Сержант Миллер всегда был неряхой, – голос мягкий, бархатный. – Оставить биологический мусор в архиве… Непрофессионально.

Сэм не ответил. Инстинкт сработал быстрее мысли. Правая рука рванула к поясу. Кожа кобуры скрипнула. Тяжесть «Глока» легла в ладонь.

Сэм вскинул оружие. Чёрный зрачок дула уставился в центр белоснежной рубашки.

– Ни с места! – рявкнул он. Эхо отразилось от бетона.

Вэнс не шелохнулся. Даже не моргнул. Смотрел на дуло, словно это была детская игрушка.

За его спиной лязгнул замок тяжёлой металлической двери.

Один оборот… Второй…

Они остались внутри. Вместе с Корректором.

## ГЛАВА 4: ПАТТЕРН

04:30.

Сэм не выстрелил. Палец замер на спуске. Давление – 2 кг. Ещё 300 грамм – курок сорвётся.

Рука не двигалась.

Рефлекс, вбитый тремя годами службы под началом Вэнса.

Вэнс был архитектором этого участка. Он лично отбирал кадры. Лично проводил планёрки каждый понедельник в 08:00. Его почерк Сэм видел на каждом документе.

В богов не стреляют.

Но Джек знал лучше.

Пёс не лаял. Он издавал звук, которого Сэм не слышал за восемь лет. Тонкий скулёж, как у щенка на морозе.

Джек пятился. Спина ударилась о стеллаж. Уши прижаты. Шерсть дыбом. Хвост поджат до живота.

Он смотрел не на Вэнса. На пространство вокруг него. На воздух, который был неправильным.

– Опусти оружие, Сэм, – голос Вэнса усталый. Голос хирурга после сорока часов операции. – Ты не понимаешь, что происходит.

– Руки за голову! – дуло описывало мелкие восьмёрки. – Живо!

Вэнс не шелохнулся. Стоял на границе света и тьмы.

– Сэм, – он сделал шаг вперёд. Медленно. Демонстративно. – Посмотри на свой пистолет.

– Ещё шаг – стреляю!

– Посмотри на боёк.

Сэм моргнул. Инстинкт заставил бросить взгляд на оружие.

На «Глоке-19» не было пыли. Он чистил его каждое воскресенье. Но на затворе, в щели между корпусом и бойком, была грязь. Тонкая серая плёнка. Пыль архива.