# История тихих монстров

lulla

Человек, который по профессии восстанавливает формы, в жизни же, боится копаться в фундаменте собственной семьи.

Он рационален, слегка отстранен, бежал из родного города в столицу, построил успешную карьеру и «удобную» жизнь.

Смерть деда – это не столько горе, сколько неудобная обязанность, которая возвращает его в место, полное невысказанного дискомфорта.

## Глава 1. Пыль и тишина


Ключ заржавел в замке, не желая поворачиваться. Никита нажал плечом на дубовую дверь, и та, сдавшись с длинным скрипучим вздохом, впустила его внутрь.

Запах ударил в нос – сложный, слоистый, как сама история этого дома. Затхлость, пыль, призрачный шлейф дедушкиного табака, впитавшийся в стены за сорок лет, и сверху – нота чего-то кислого, заброшенного. Воздух был густым, неподвижным и вкусным, как глоток старого вина, которое нельзя пить.

Никита переступил порог, и тишина обволокла его, как паутина. Это была не мирная тишина, а густая, давящая, звонкая от неозвученных слов. Она звучала в ушах настойчивым гулом.

«Образцовая семья», – мысленно произнес он стершуюся, казенную фразу о Гордеевых. Красивая картинка в резной рамке. Картинку он купил и увез с собой, в Москву, чтобы не видеть трещин на подлиннике.

Он приехал на неделю. Оформить бумаги, вынести хлам, сдать дом риелторам и навсегда забыть эту давящую провинциальную гравитацию. План был ясен и рационален, как чертеж.

На следующий день он добрался до чердака. Лаз скрипел, словно предупреждая. Фонарь выхватывал из мрака знакомый с детства хаос.

И тут его взгляд упал на коробку.

Не картонную, а старую, деревянную, из-под инструментов. Она стояла особняком, будто ее аккуратно поставили, а не забросили. Сверху лежала стопка пожелтевших газет, но не для укрытия, а скорее как крышка. Ритуал забвения.

Никита отодвинул газеты. Под ними не было пыли. Кто-то навещал эту коробку. Дед.

Сердце екнуло глупо и тревожно. Он открыл крышку.

Внутри лежали… вещи. Разномастные, бессмысленные на первый взгляд. Их не хранят. Их выбрасывают. Но они были уложены с пугающей аккуратностью, как в криминальном музее.

Его рука потянулась к первому предмету почти против воли.

Сломанные карманные часы на цепочке. Тяжелые, латунные. Стекло отсутствовало, стрелки замерли на без четверти шесть. Заводной механизм был сломан – крошечный рычажок отогнут, царапины вокруг, будто кто-то пытался их исправить грубой силой, а потом в отчаянии бросил. Никита повертел их в руках. На задней крышке была гравировка, почти стершаяся. Он поднес к свету. «И.Г.» Игорь Гордеев. Дед. И чуть ниже, кривыми буквами, словно выцарапанные гвоздем: «Не чинить».

Эти два слова прозвучали в тишине чердака громче любого крика. Запрет. Приговор.

Никита положил часы обратно, ощутив холод металла. Его взгляд скользнул по другим предметам: засохший букетик, перевязанный черной ниткой; пустая аптечка советского образца; листок с детским рисунком, где чье-то лицо было яростно зачеркнуто фиолетовым карандашом, так что бумага порвалась.

Это была не коллекция. Это было кладбище молчаливых свидетельств.

План «быстро разобрать и уехать» дал трещину. Никита медленно опустился на корточки перед коробкой, чувствуя, как под ним сдвигается твердая почва его уверенности. Он приехал разбирать хлам, но эта коробка явно разбирала его.

Он взял часы снова. Без четверти шесть. Что случилось в это время? Почему «не чинить»?

Первый тихий монстр шевельнулся в пыльном воздухе чердака. Его имя было – Травма. И у него было лицо деда Игоря.

Никита понимал, что теперь он не сможет просто выбросить эту коробку. Он должен был узнать историю. Историю каждого из этих немых артефактов. Историю тихих монстров, которые все это время жили здесь, в этом доме. И, возможно, жили в нем самом.

Он осторожно закрыл крышку, но тишина в доме уже изменилась. Теперь она была не пустой, а насыщенной ожиданием. Ожиданием голосов, которые вот-вот должны были зазвучать из прошлого.


## Глава 2. Запах страха


На следующий день Никита проснулся с ощущением свинцовой тяжести за ребрами. Чердак и коробка снились ему обрывками снов.

Он поднялся на чердак с блокнотом и фотоаппаратом. Будет архивировать. Документировать. Превратить иррациональное в список. Это успокаивало.

Коробка ждала его. Он начал выкладывать предметы на расчищенный участок пола, аккуратно, как экспонаты на столе криминалиста.

Еще одна вещь, которую он не заметил вчера: маленький стеклянный пузырек из-под валерьянки, пустой.

Никита взял его в руки. Стекло было мутным. Он непроизвольно поднес к носу, открутил колпачок, резина рассыпалась в труху, и втянул воздух.

И его накрыло.

Не запах. Воспоминание, пробившееся через обоняние. Резкий, лекарственный, тошнотворно-сладкий дух, смешанный с запахом перекиси и… детского страха. Чужого, но такого яркого, что в глазах потемнело.

Он отшатнулся. Тишина вокруг загудела, натянулась. И вдруг она наполнилась звуками, которых не было:

Скрип половиц. Быстрые, испуганные шажки. Чей-то вздох, зажатый ладонью.

Никита зажмурился, но видение стало только четче. Он видит.

Маленький мальчик, Сережа, его отец, прильнул глазом к щели в полу мастерской, в полуподвале. Оттуда льется свет и доносится скрежет, будто пилят железо. И голоса. Низкий, сдавленный голос деда Игоря:

– …Молчи. Ты слышишь? Молчи. Никому ни слова. Это стыд. Это позор. Мы это переживем. Мы это забудем.

Ответа нет. Только тихий, женский стон. Бабушка Галя.

Мальчик Сережа прикусил губу. В руке он сжимает этот самый пузырек. Мама велела сбегать в аптеку. Он бежал, споткнулся, но пузырек уберег. И теперь стоит, понимая, что отдавать его нельзя. Что происходит что-то непоправимое.